Фильм

      — Ты серьезно хочешь это смотреть?       Голос Кристофера прозвучал приглушенно, почти жалобно. Он сидел на диване, поджав под себя ноги, и смотрел на экран телевизора с таким выражением, будто Теодор только что предложил ему съесть живого паука. А пауков он ненавидит.       Теодор развалился рядом, закинув ногу на ногу, и лениво тыкал пультом в меню с фильмами, выбирая тот, что ему понравится, ведь он тот еще привереда.       — А чего ты испугался? — он повернул голову и приподнял бровь, глядя на Криса с тем особым выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда он находил чужой страх забавным. — Трусишка, да?       — Я не трусишка, — Крис шмыгнул носом и поправил очки, хотя те и не сдвинулись с места. — Просто я не люблю... ну, когда из ниоткуда выпрыгивают. Я не фанат такого.       — О, брось. — Тео хмыкнул и выбрал наконец какой-то свежий хоррор с рейтингом «18+» и мрачной обложкой, на которой было размытое лицо с неестественно широко раскрытыми глазами. — Это же классика жанра. Скримеры, кровь, кишки, какая-нибудь тупая блондинка, которая бежит не к выходу, а в подвал. Что может пойти не так?       Крис нервно сглотнул. Он знал, что Теодор обожал эти игры — довести его до полуобморочного состояния, а потом снисходительно успокаивать, будто кот, который принес хозяину дохлую мышь и теперь удивляется, почему это не оценили.       — Только давай без звука на полную громкость, — попросил Крис, тереья край футболки.       Тео притворно вздохнул, как учитель, которому достался нерадивый ученик.       — Ладно. Но только потому, что ты симпатичный, когда боишься. У тебя глаза становятся размером с эти твои дурацкие тарелки, из которых ты ешь суп.       — Это нормальные тарелки! — возмутился Крис, но кончик его уха уже начал краснеть. Черт. — И вообще, я не боюсь. Я просто... осмотрительный.       — Осмотрительный, — протянул Тео с явным удовольствием. — Ага. Ну-ну.       Он щелкнул пультом, свет в гостиной автоматически пригасился до полумрака, и на огромном экране поползли первые кадры: темный лес, луна, чей-то тяжелый хрип за кадром. Кристофер замер, глядя в экран и сжимая кулаки.       — Уже страшно? — спросил Тео, не глядя на Криса, но в голосе отчетливо сквозила добрая усмешка.       — Нет, — соврал Крис так быстро, что это прозвучало как признание. Это явно было честнее того, что он мог сказать.       Удиаительно, но первые десять минут он держался молодцом. Сидел ровно, смотрел на экран, даже не моргал слишком часто. На экране группа подростков приехала в заброшенный дом посреди леса, потому что, конечно, куда же еще ехать подросткам в ужастиках. Один из них нашел дневник с кровавыми разводами. Другой сказал: «Нам нужно убираться отсюда». Третий, очевидный идиот, ответил: «Да брось, это просто чья-то шутка».       — Ну вот зачем он это сказал? — пробормотал Кристофер. — Сказал «шутка», и через три минуты ему отрубят голову.       Хейз зевнул:       — Теория заговора, — кивнул Тео. — На самом деле все эти персонажи — мазохисты. Они специально говорят правильные вещи в неправильное время, чтобы их убили поинтереснее.       — Это не смешно, — тихо заметил Андерсен.       — Не смешно? — фыркгул ему в ответ блондин. — Детка, да это смешнее, чем твое лицо, когда ты увидел паука в ванной на прошлой неделе.       Крис обиженно замолчал, хотя внутри у него все клокотало от негодования. Паук был размером с монету. Разве это нормально? А Тео еще и рассмеялся. Схватил этого паука голыми руками — фу, боже, Крису до сих пор становилось дурно при воспоминании — и выпустил в окно, сказав при этом что-то вроде: «Иди, твой рыцарь спас тебя». Кристофер потом говорил, что Хейзу нельзя его трогать.       На экране тем временем началось самое интересное. Подростки разбрелись по дому. Камера медленно поползла за девочкой с длинными волосами, которая почему-то решила, что лучший способ выжить в проклятом доме — это пойти в подвал без фонарика.       Крис непроизвольно сжал пальцы на подушке дивана.       — Сейчас выпрыгнет, — прошептал он.       — Не выпрыгнет, — лениво отозвался Тео, но в его голосе уже не было прежней беззаботности. Он тоже смотрел на экран, и в полумраке гостиной Крис видел, как напряглись его скулы.       Девочка в подвале нащупала выключатель. Щелчок. Свет не зажегся. Еще один щелчок. И вдруг — лицо. Мертвое, белое, с огромными черными дырами вместо глаз, вплотную к камере.       Кристофер подскочил.       В прямом смысле слова. Он дернулся так резко, что едва не свалился с дивана, и в следующую секунду уже сидел... непонятно как. Фактически боком на коленях у Теодора, вжавшись в него всем телом, как испуганный хомяк, которому только что показали пылесос.       — Твою мать! — выдохнул он, и это было так нехарактерно для обычно спокойного Криса, что Тео сначала даже не понял, что произошло.       А потом понял. И у него внутри что-то довольно и тепло сжалось.       — Офигеть, — протянул Тео, не двигаясь, хотя весь его торс уже ощущал дрожь Кристофера. — Ты реально подпрыгнул. Я думал, такое только в кино бывает.       — Заткнись, — простонал Крис в его плечо. — Я не подпрыгнул. Я... среагировал.       — Ты среагировал, как ебаный кенгуру.       — Тео!       — Что «Тео»? — Теодор наконец разрешил себе улыбнуться — той широкой, чуть хищной улыбкой, от которой у Криса обычно подкашивались колени. Сейчас, правда, колени и так были подкошены — в прямом смысле, потому что Крис сидел на нем боком, вжавшись лицом в район ключицы, и, кажется, собирался провести там остаток фильма. — Слезь с меня, трусишка. Или не слезай. Мне, в принципе, норм.       Крис попытался слезть. Честно попытался. Но в тот момент, когда он приподнялся на руках, на экране снова что-то громко хрустнуло — кто-то из героев наступил на сухую ветку, а зритель уже ждал, что это маньяк, — и Крис снова плюхнулся обратно, даже крепче обхватив Тео за шею.       — Ну всё, — констатировал Тео. — Ты прилип. Как жвачка к ботинку. Молодец.       — Я не прилип, — донеслось приглушенно. — Просто... мне так удобнее смотреть.       — Тебе удобнее смотреть в мою грудь? Потому что единственное, что ты сейчас видишь — это моя футболка.       Крис замер. Потом медленно поднял голову, и в полумраке Тео увидел, что его щеки пылают — даже в темноте было заметно.       — Ты мог бы быть чуть менее... — Крис запнулся, подбирая слово.       — Что? Менее гениальным? — уточнил Тео, и его руки наконец опустились Андерсону на поясницу — просто так, будто сами собой. — Менее красивым? Менее офигенным в постели? Потому что последнее, кстати, проверено не только тобой.       — Тео!       Крис дернулся, но никуда не делся — во-первых, потому что колени Теодора его удерживали, а во-вторых, потому что эти самые колени были теплыми, и от них по всему телу разливалась какая-то гадкая предательская расслабленность.       — Ладно-ладно, — Тео чуть сжал пальцы на его боках — совсем легонько, почти невесомо. — Не парься. Я же вижу, что тебе страшно.       — Мне не страшно.       — Крис. — Голос Тео вдруг стал чуть тише, потерял привычную ироничную интонацию. — Ты дрожишь так, будто на тебя ведро ледяной воды вылили. Давай я выключу этот ужастик, а?       — Нет. — Кристофер упрямо мотнул головой, и его очки съехали набок. — Я должен его досмотреть. Чтобы доказать... кое-что.       — Что доказать?              — Что я не трус.       Блондин на секунду завис. А потом расхохотался — тихо, почти беззвучно, но так, что его грудная клетка заходила ходуном, и Крис почувствовал эту вибрацию всем телом.       — Боже, ты невыносимый. — Тео все еще смеялся, запрокинув голову на спинку дивана. — Слышишь? Просто невыносимый. Ты сидишь у меня на коленях, вцепился в меня как клещ, весь трясешься, но фильм тебе нужно досмотреть, потому что... что? Амбиции? Гордость?       — Принципы, — буркнул Крис, но его голос звучал уже не так уверенно, потому что прямо сейчас, в этот самый момент, Тео перестал смеяться и посмотрел на него совершенно по-другому. Не насмешливо. Не свысока. А так, будто Крис был чем-то драгоценным и очень забавным одновременно.       — Принципы, — повторил Тео, и в его голосе внезапно прорезалась та редкая нота, которую Крис слышал только в минуты полной откровенности. — У тебя есть принципы. А у меня есть член, который сейчас, знаешь ли, чувствует твою задницу через джинсы, так что может, мы выключим этот чертов фильм и займемся чем-то более продуктивным?       Краснеть сильнее было уже физически невозможно, но Крис каким-то чудом умудрился. Он стал пунцовым — от корней волос до ворота футболки — и открыл рот, чтобы возмутиться, но не издал ни звука. Только беззвучно шевелил губами, как выброшенная на берег рыба.       Теодор смотрел на это с искренним удовольствием.       — Ты сейчас взбудишься?       — Ты... ты... — выдавил наконец Крис.       — Я? — Тео прижал его ладонь к своей груди, изображая невинность, и Крис почувствовал, как под его пальцами бьется чужое сердце. — Я просто предложил альтернативу. Вместо того чтобы смотреть, как какой-то мудак в маске убивает тупых подростков, мы могли бы... ну, не знаю. Поцеловаться. Или что-то в этом роде. Только без убийств, если ты не против.       Крис судорожно выдохнул. На экране снова кто-то закричал, но теперь этот крик доносился как будто из другой вселенной — потому что вся вселенная Кристофера сузилась до теплых рук на своей пояснице, до полумрака в пустой гостиной Теодора, до его голоса — низкого, чуть хрипловатого, и совсем не издевательского.       — Без убийств, — повторил Крис, как эхо. — Это... это было бы хорошо.       — Ты уверен? Потому что через минуту тот парень с бензопилой-       — Тео, заткнись, пожалуйста.       Теодор заткнулся. Но не потому, что Крис попросил. А потому, что Кристофер сам потянулся к нему — неуклюже, сбивчиво, все еще сидя на его коленях боком — и поцеловал.       Получилось криво. Кри сидел неудобно. Но Тео не стал поправлять — он просто притянул Криса ближе, одной рукой придерживая за затылок, и углубил поцелуй так, что тот тихо охнул. А потом, где-то на заднем плане, все-таки заорала бензопила, и Крис дернулся, но Тео не отпустил — только усмехнулся в его губы и прошептал:       — Да забей ты на этот фильм. Я защищу тебя от всего. И от маньяков, и от духов. Давай продолжим.       Кристофер сказал:       — Только... медленно. Пожалуйста, Тео.       Блондин не торопился. Это было, пожалуй, самое удивительное в нём — то, как этот вечно ироничный, колкий, с вечно приподнятой бровью и готовым сорваться с губ выскомерием парень умел замедляться. Не ради эффекта. Не ради того, чтобы покрасоваться. А потому, что Кристофер требовал этой медленности. Всегда требовал. И Тео, который ни перед кем и ни в чём не уступал, перед Крисом уступал всегда. Сейчас, в полумраке его собственной гостиной, с приглушённым светом и едва слышным с экрана звуком чьих-то предсмертных хрипов (фильм шёл сам по себе, забытый, ненужный), Теодор смотрел на Криса сверху вниз. Андресон всё ещё сидел боком на его коленях, но уже не вжатый в панику, а расслабленный — насколько вообще мог расслабиться человек, который только что подпрыгнул от скримера как ужаленный. Губы были приоткрыты, и в них ещё жило тепло поцелуя — того самого, неуклюжего, сбивчивого, когда носи мешаются, а дышишь так часто, будто бежал марафон.       — Иди сюда, — сказал Теодор. Негромко. Без обычной усмешки.       И Крис послушался. Он позволил Теодору подхватить его под бёдра и мягко, почти невесомо, переместить. Диван скрипнул под двойным весом, когда Тео аккуратно, как что-то хрупкое и бесконечно дорогое, уложил Кристофера на спину. Голова Криса оказалась на подушке, волосы рассыпались по серой ткани, глаза расширились.       — Так лучше? — спросил он.       Крис кивнул. И одновременно обхватил его за шею. Не сильно. Не требовательно. А так, будто боялся, что Тео сейчас встанет, уйдёт на кухню за чипсами, и всё это — полумрак, тепло, близость — исчезнет, как исчезают чужие сны после пробуждения. Пальцы Кристофера были прохладными. Тыльная сторона ладони легко касалась линии челюсти Теодора, и тот невольно прикрыл глаза на секунду — от этого прикосновения, от этого «не уходи» без слов.       — Слушай, — Тео склонился ниже, так, что их лбы почти соприкоснулись, и его чёлка упала на глаза. Он не убрал её. — Ты сейчас такой...       — Какой? — шёпотом спросил Крис.       Тео на секунду задумался. Ищет правильное слово — так, чтобы не испугать, не сбежать в привычную пошлую шутку, а сказать то, что на самом деле. Крис видел это по его лицу: как бегают зрачки, как чуть подрагивают уголки губ.       — Красивый, — наконец сказал Тео. И сам удивился собственной серьёзности. — Ты очень красивый, когда напуган. Но знаешь что?       — Что? — почти беззвучно спросил парень.       — Ещё красивее, когда не напуган.       Крис не нашёлся с ответом. Открыл рот — и закрыл. Потому что в горле встал комок, потому что Тео на него так смотрел — будто видел не просто «парня, который сидит у него на диване и боится фильмов ужасов», а что-то гораздо большее.       И тогда Тео сказал. Сказал то, что говорил часто. Так часто, что Крис уже знал ритм этих слов, их интонацию, то, как Тео выделяет «я тебя» и чуть проглатывает окончание «люблю», будто это слово всё ещё обжигает язык, даже спустя столько времени.       — Малыш, — выдохнул Теодор, и его голос был низким, чуть хриплым, без капли привычной насмешки. — Я тебя люблю.       На экране кто-то закричал — снова, на высокой ноте, но этот крик был где-то далеко, в другом измерении, которое не имело никакого отношения к этому дивану, этому полумраку, этому «я тебя люблю», которое Крис слышал уже, наверное, сотню раз.       И каждый раз оно звучало по-новому.       — Я помню, — прошептал Крис. Его пальцы чуть сжались на затылке Тео, не отпуская, притягивая ближе. — Я тоже...       Он хотел сказать «я тоже тебя люблю». И сказал бы. Но в тот самый момент, когда он открыл рот, с экрана донёсся мерзкий скрип открываемой двери — той самой, за которой, по законам жанра, должен был быть кто-то с топором. Крис вздрогнул. Вздрогнул всем телом — так, что плечи напряглись, а ноги непроизвольно поджались, будто он пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего этого экранного ужаса, который, к счастью, был ненастоящим. Но Крису было всё равно «ненастоящий» или «настоящий». Его мозг, его нервная система, его сердце, которое сейчас колотилось где-то в горле, — они реагировали одинаково: страшно.       — Тео, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько отчаяния, сколько бывает у человека, который терпит, терпит, терпит, а потом сдаётся. — Пожалуйста.       Теодор замер.       — Выключи фильм, — попросил Крис. Его голос сорвался на шёпот — нет, даже не шёпот, а на что-то более хрупкое, на выдох с буквами. — Мне страшно.       И это были те самые слова, которые Кристофер ненавидел произносить вслух. Не потому, что стеснялся страха — страх был естественным. А потому, что после каждого признания собственной слабости в его голове включался противный внутренний голос (голос отца, наверное, или кого-то из тех, кто в детстве говорил «мужчины не плачут»), и этот голос шипел: «Ну вот, теперь он будет считать тебя тряпкой».       Но Тео никогда не считал. Ни разу.       Тео смотрел на него секунду — одну долгую, тягучую секунду, на которой, казалось, можно было сломать спички, — а потом его лицо изменилось. Исчезла насмешка, исчезла привычная полуулыбка, исчезло даже желание пошутить про то, что «Крис боится темноты».       — Хорошо, — сказал Тео. Очень просто. — Сейчас.       Он потянулся за пультом, не вставая с Криса, потому что Крис всё ещё держал его за шею, и если бы Тео попытался отстраниться, эти пальцы сжались бы сильнее — он это знал. Нащупал пульт на подлокотнике, нажал кнопку выключения без единого взгляда на экран.       Тишина. Настоящая, глубокая, комнатная тишина, в которой вдруг стало слышно, как тикают часы на кухне, как дышит за окном город, как у Криса стучит сердце — часто, напуганно, и как это сердце отзывается в груди Тео.       — Всё, — сказал зеленоглазый. Отложил пульт. Вернул руку на талию Кристофера — туда, где футболка задралась, обнажив полоску бледной кожи. — Больше никто никого не убьёт. По крайней мере сегодня, в этой комнате.       Крис выдохнул. С облегчением. С благодарностью. С тем чувством, когда заканчивается зубная боль — сразу становится легко, даже дышится иначе.       — Спасибо, — прошептал он.       Тео ничего не ответил. Вместо этого он поцеловал его в уголок губ — легонько, почти воздушно, будто пробуя на вкус эту секунду спокойствия. А потом начал делать то, что делал всегда, когда Крису становилось слишком страшно или слишком грустно, или слишком что-то ещё. Он начинал его трогать. Не спеша. Сосредоточенно. Как часовщик, который знает, где у механизма каждая пружинка. Сначала Тео провёл ладонью по животу Криса — поверх футболки, медленно, от рёбер до пояса джинсов. Не раздевая. Про так. Чтобы Крис привык к теплу.       — Дыши, — сказал Тео негромко. — Ты опять забываешь дышать, когда нервничаешь. Всё в порядке.       Кристофер послушно вдохнул. Выдохнул. И правда — дышал ровнее. Теодор улыбнулся — той особенной улыбкой, которую никто не видел, кроме Криса. Там, где уголки губ поднимаются медленно, а в глазах появляется что-то тёплое и чуть грустное одновременно.       — Вот так, — кивнул он. — Молодец.       Потом его руки спустились ниже. К джинсам. К пуговице. К молнии. Теодор делал это аккуратно — настолько аккуратно, что Крис сначала даже не понял, что происходит. Он почувствовал только, как ткань ослабела на бёдрах, как пальцы Тео, тёплые и уверенные, потянули джинсы вниз — сначала до колен, потом ниже, освобождая ноги.       — Тео... — начал было Крис.       — Т-ш-ш, — Тео приложил палец к его губам. — Даже не начинай. Я просто хочу, чтобы тебе было удобно. Джинсы — это неудобно. Это медицинский факт.       Крис хотел возразить, что «медицинский факт» звучит глупо, если речь идёт о джинсах, но не успел — потому что Тео уже стянул их окончательно и куда-то отбросил (на пол, на кресло, неважно). Крис остался в одних трусах и футболке, с очками на переносице и красными щеками.       Он не был голым. Но чувствовал себя так, будто с него содрали всю защиту. Джинсы были броней — грубой, плотной, надёжной. Без них он казался себе маленьким и уязвимым. Но Тео смотрел на него так, будто это было нормально. Будто «маленький и уязвимый» — это не недостаток, а, наоборот, привилегия, доступная только избранным. А потом Теодор отстранился — ровно настолько, чтобы сесть прямо, не слезая с Криса, а просто выпрямив спину. И, глядя Крису прямо в глаза, стянул через голову свою футболку. Чёрную. Мятую. Ту самую, в которой Крис любил зарываться носом, когда они обнимались, потому что от неё всегда пахло Тео — немного потом, немного дезодорантом и почему-то мятой.       Тео остался в одних джинсах. Расстёгнутых. Спущенных ровно настолько, чтобы не сковывали движения. Его торс — широкие плечи, ключицы, которые Крис знал наизусть, живот — был сейчас рядом. Очень близко. Так, что можно было дотронуться. Кристофер сглотнул. Он всегда стеснялся прикасаться к Тео первым. Не потому, что не хотел — боже, как он хотел, иногда до зубного скрежета, до того, чтобы сжимать подушку зубами по ночам от одного только воспоминания. А потому, что казалось: он не имеет права. Теодор был слишком... красивым. Слишком уверенным. Слишком «не для таких, как Крис». Но Тео каждый раз терпеливо ждал. Как сейчас.       Он замер, глядя на Криса сверху вниз и просто ждал. Не торопил. Не говорил «ну же, смелее». Только смотрел — и в этом взгляде была тишина.       — Можешь, — наконец сказал Тео. — Ты можешь трогать меня, Крис. Я не сломаюсь. Расслабься.       Крис медленно поднял руку. Ладонь дрожала — он видел это сам. Кончики пальцев были холодными (всегда холодными, даже летом), и когда они коснулись живота Тео — чуть выше пупка, там, где кожа была самой тёплой и мягкой, — Тео чуть заметно вздохнул. Тихий вдох. Почти беззвучный. Но Крис услышал — и это придало ему смелости. Он провёл пальцами по животу Тео. Очень медленно. Очень аккуратно, как будто боялся оставить царапины. Он чувствовал подушечками пальцев каждый миллиметр этой кожи — гладкой, тёплой, с лёгкой дорожкой волос ниже пупка, которая щекотала ладонь, когда Крис опускался чуть ниже.       — Хорошо, — прошептал Тео. Не «молодец», не «так держать». Просто «хорошо». Словно Крис делал что-то правильное, естественное, нужное.       Крис осмелел. Он положил на живот Тео всю ладонь — не только пальцы, а всю, от основания до кончиков, и накрыл ею тёплую, чуть напряжённую кожу. Чувствовал, как под ладонью движутся мышцы — Тео дышал глубже обычного, и его пресс то поднимался, то опускался, создавая лёгкую, убаюкивающую волну.       — Ты дрожишь, — заметил Тео.       — Это ты дрожишь, — возразил Крис шепотом.       Хейз усмехнулся — коротко, выдохом, но не стал спорить. Потому что Крис был прав. Под ладонью действительно чувствовалась мелкая дрожь — не от холода, не от страха. От напряжения. От того, как блондин сдерживал себя, чтобы не ускориться, не схватить, не перехватить инициативу, как он делал это обычно.       Сегодня он хотел, чтобы вёл Кристофер.       — Т-ш-ш, — снова сказал Тео, но теперь это «т-ш-ш» было мягче, почти ласковым. — Не бойся. Трогай.       — Я не боюсь, — соврал Андерсон, и это было видно за километр.       Но он послушался. Вторая рука легла на живот Тео — рядом с первой, чуть выше, ближе к рёбрам. Крис гладил его обеими ладонями — медленно, ритмично, водя то вверх, к грудной клетке, то вниз, к поясу джинсов. И с каждым движением его пальцы становились чуть увереннее. Чуть смелее. Он уже не просто касался — он изучал. Проводил по линии талии, где джинсы сидели низко, и чувствовал, как напрягаются мышцы Тео в ответ. Обводил пупок — круг за кругом, медленно, задумчиво. Касался рёбер — и Тео чуть заметно выгибался навстречу, потому что там, под рёбрами, у него была странная чувствительная зона, о которой Крис знал, но пользоваться этим знанием стеснялся.       Сейчас пользовался.       — Ты... — Тео прикрыл глаза, и его голос сел на полтона. — Ты издеваешься надо мной?       — Нет, — тихо ответил Крис. — Я трогаю. Ты же просил.       Тео издал звук — что-то среднее между смешком и стоном. И когда открыл глаза, в них не было привычной иронии. Только тепло и что-то ещё, чему Крис до сих пор не подобрал названия.       — Я люблю тебя, — снова сказал Тео. Сейчас — без «малыш», без ласковых прозвищ. Просто факт. Констатация. Как «трава зелёная» или «небо голубое». — Ты знаешь?       — Я знаю, — отозвался Крис. — Ты говоришь это часто.       — Потому что это правда.       Крис улыбнулся. Нервно, краешком губ, но это была улыбка — тёплая, настоящая, от которой на щеках появляются ямочки, которые Тео обожал целовать.       — Я тоже тебя люблю, — сказал Крис. — Хоть ты и пугаешь меня ужастиками.       — Это было твое решение, между прочим. — Тео запустил пальцы в мягкие волосы Криса, перебира пряди. — Ты его выбрал.       — А ты согласился смотреть.       — Потому что ты попросил.       — Ты мог отказаться.       — Я не умею тебе отказывать. Это еще один медицинский факт.       Крис тихо рассмеялся, а потом провел рукой по расстегнутым джинсам и боксерам под ними. Его руки наткнулись на что-то твердое. Брюнет покраснел.       — Тео, у тебя... ну...       Он не договорил. Махнул рукой вниз — в пространство между ними, где бёдра соприкасались слишком тесно, чтобы можно было игнорировать очевидное.       Тео сначала не понял. Посмотрел туда, куда указывал Крис (хотя указывать там было особо не на что — джинсы скрывали детали, но не скрывали факта), потом перевёл взгляд на лицо Криса — пунцовое, в очках, с закушенной нижней губой — и до него дошло. Он не смутился. Теодор вообще редко смущался — это было не в его характере. Вместо этого он... улыбнулся. Широко, открыто, без тени стеснения, и в этой улыбке было столько обезоруживающей честности, что Крис на секунду забыл, как дышать.       — А, это, — сказал Тео так, будто они обсуждали погоду или недавно прочитанную книгу. — Да, есть такое.       — Ты... — Крис сглотнул. — У тебя... стояк.       — Спасибо за новость, Капитан Очевидность. — Тео приподнял бровь, но в его голосе не было насмешки — только тепло и та особенная, только для Криса предназначенная нежность. — Я в курсе.       — Но мы же просто... мы еще не начали... — Мы еще не начали? — Тео сделал вид, что задумался. — Серьёзно? То есть тот момент, когда ты расстегнул мои джинсы, я снял с тебя штаны, а потом ты еще гладил мой голый живот — это называется «еще не начали»?       Крис покраснел ещё сильнее. Казалось, дальше уже некуда — но организм Кристофера каждый раз доказывал, что пределов совершенству нет. Он сейчас напоминал переспелый помидор, который вот-вот лопнет.       — Я недолго, — пробормотал он.       — Двадцать минут. — Тео поднял руку, посмотрел на пустое запястье (часов он не носил) и сделал вид, что сверяется со временем. — Я засёк.       — Ты не мог засечь, у тебя нет часов.       — Я засёк по дыханию. Твоё дыхание, когда ты нервничаешь, очень ритмичное. Как метроном. По нему можно синхронизировать атомные часы.       Крис открыл рот, чтобы возмутиться, но Тео его опередил — опустил ладонь с поясницы на бедро, погладил через тонкую ткань трусов, и все возражения вылетели у Криса из головы, как пробка из бутылки шампанского.       — Слушай сюда, — сказал Тео, и его голос стал ниже — на полтона, на тон, настолько, что Крис почувствовал вибрацию в грудной клетке. — Я сейчас скажу тебе одну вещь. Ты её запомнишь. Хорошо?       Крис кивнул, сжав руки на плечах Теодора.       — На тебя, — Тео чуть приподнял бёдра, чтобы Крис мог почувствовать — не словами, а телом, — у меня почти всегда каменный стояк. — Он выделил слово «почти», но в этом «почти» не было неуверенности. — Когда ты рядом. Когда ты на меня смотришь. Когда ты дышишь в мою шею, как сейчас. Когда ты просто существуешь в том же помещении, что и я. Это не «иногда». Это не «по настроению». Это — дефолтное состояние.       — Тео... — прошептал Крис, и в его голосе смешались смущение, благодарность и что-то ещё, чему он боялся дать имя.       — Я не закончил. — Тео прижал его чуть ближе, и давление внизу стало отчётливее, твёрже. — Поэтому, Кристофер, тебе стоит к этому привыкнуть. Потому что это не пройдёт. Не завтра, не через год, не через десять лет.у меян будет стоять на тебя в очереди в супермаркете, когда ты будешь выбирать гречку. У меян стоять на тебя на скучных уроках, когда ты будешь писать конспект своим идеальным почерком. У меня будет стоять на тебя, даже когда мы поссоримся, потому что ты — это ты, а мой организм — честный мудак, который не умеет врать.       Брюнет молчал. Потому что говорить в такой момент было невозможно. В горле стоял комок, в глазах — предательская влажность, и всё, что он мог, — это уткнуться лицом в шею Тео и застыть, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент.       — Ты чего? — Тео ощутил, как дрожат ресницы Криса у него на коже. — Испугался?       — Нет, — голос Криса был приглушённым, мокрым. — Просто... ты говоришь такие вещи... а я не знаю, что на них отвечать.       — А ты не отвечай. — Тео погладил его по затылку, спустился ниже, по шее, по позвонкам, которые выступали под тонкой кожей. — Просто прими как факт. Как «медицинский факт», помнишь?       — Помню, — выдохнул Крис.       Они лежали так ещё несколько минут. Тишина больше не была густой — она стала прозрачной, как горный воздух, в которой каждое слово звучало слишком громко, но слов не требовалось. Крис чувствовал сердцебиение Тео — ровное, спокойное, уверенное. Тео чувствовал дрожь Криса — мелкую, прерывистую, но уже не от страха. И тогда Теодор заговорил снова. Но теперь — иначе. Без улыбки. Без бровей домиком. Серьёзно, так серьёзно, как он умел только с Крисом и больше ни с кем.       — Крис. — Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Мне нужно, чтобы ты сейчас меня слушал. Реально слушал, а не просто кивал и краснел. Хорошо?       Крис кивнул. И покраснел. Тео усмехнулся краешком губ, но промолчал. Это частое явление, с ним нужно смириться.       — Мы с тобой, — Тео говорил медленно, подбирая слова так тщательно, будто от них зависела жизнь, — сейчас находимся в ситуации, которая может пойти в любую сторону. И я хочу, чтобы ты знал: все эти стороны меня привлекают. Все.       Он сделал паузу. Провёл большим пальцем по скуле Криса — по той самой, на которую всегда падал свет от лампы, и которая в этом свете казалась вылепленной из слоновой кости.       — Вариант первый. — Тео поднял вверх указательный палец свободной руки. — Мы сейчас засыпаем. Прямо здесь, на этом диване. Завтра мама зайдёт разбудить меня на завтрак и увидит эту картину. Она сделает вид, что ничего не заметила, потом расскажет отцу и полчаса будет хихикать с ним. Мы проснёмся, я сделаю нам бутерброды, и мы пойдём гулять в парк. Секса не будет. Вообще ничего, кроме сна и бутербродов. Это вариант номер один. Хороший вариант, между прочим.       Крис слушал. Его дыхание стало глубже — от того, как спокойно Тео это объяснял, без давления, без «ты должен», без намёков.       — Вариант второй. — Тео поднял средний палец, и Крис чуть заметно улыбнулся — потому что этот жест обычно означал совсем другое, но сейчас Тео использовал его без задней мысли. — Мы просто лежим дальше. Обнимаемся. Целуемся, если хочешь. Гладим друг друга, где нам нравится. И останавливаемся ровно в той точке, где нам обоим комфортно. Без финишной черты. Просто — тепло и хорошо. И засыпаем тоже. Или не засыпаем. Просто лежим и смотрим в потолок. Это вариант номер два. Тоже, между прочим, ничего так вариант.       Кристофер сглотнул. Он знал, что будет вариант третий. Знал, потому что Тео никогда не останавливался на двух. И потому что сам Крис, если быть честным до конца, ждал этого третьего варианта. Боялся его. Хотел его. Боялся, что хочет.       — Вариант третий, — Тео произнёс это так, будто открывал дверь в комнату, которую они оба давно разглядывали через замочную скважину. — Секс.       Слово повисло в воздухе. Обычное слово, три буквы, один слог. Но в устах Теодора, в этой тишине, после всего, что было, оно прозвучало как выстрел.       Крис вздрогнул.       — Не бойся слова, — мягко сказал Тео. — Это просто слово. Оно не кусается. В отличие от некоторых.       — Ты обещал без шуток, — прошептал Крис, хрипло вздохнув.       — Прости. — Тео прижался тёплыми губами к его лбу — быстро, почти украдкой. — Привычка. Я серьёзно. Секс. Мы можем заняться им прямо сейчас. Или не заняться. Я не давлю. Я просто хочу, чтобы ты знал: для меня этот вариант — тоже вариант. Не единственный. Не обязательный. Просто — возможный.       Теодор посмотрел на Криса. В его глазах не было привычной самоуверенности — только внимательность и какая-то почти осязаемая нежность, от которой у Криса сжималось сердце.       — Я хочу, чтобы ты сам выбрал, — сказал Тео. — Без «надо», без «так принято», без «а вдруг он обидится, если я откажусь». Ты не можешь меня обидеть отказом. Запомни это. Даже если ты скажешь «нет, Тео, давай просто бутерброды», я встану, пойду на кухню, нарежу хлеб, сыр, колбасу, и буду улыбаться как дурак, потому что ты рядом.       Крис молчал. Долго. Так долго, что Тео уже открыл рот, чтобы спросить, не уснул ли он. Но Крис не спал. Он просто собирал себя по кусочкам — потому что слова Хейз разобрали его на части, как карточный домик. И теперь нужно было собраться заново, уже другим, более честным, более смелым.       — Тео, — сказал Крис наконец. Его голос был тихим, но ровным. — Я... я не знаю, чего я хочу.       — Это нормально, — сразу ответил Тео.       — Я знаю, что нормально. — Кристофер поднял голову, посмотрел ему в глаза — прямо, впервые за весь вечер без попытки отвести взгляд. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что я просто стесняюсь, а на самом деле хочу, и поэтому молчу.       — А что ты делаешь на самом деле?       — Я на самом деле... — Крис запнулся. Провёл языком по пересохшим губам. — Я на самом деле хочу тебя. Всмысле... ну... третий вариант...       Хейз усмехнулся.       — Секс?       Кристофер смущенно кивнул, отвернувшись и пяля взглядом ткань на диване, делая вид, что она его очень интересна. Блондин взял своего парня за подбородок и повернул его назад.       — Не смущайся. Ты ведь знаешь, что прекрасен, верно? Обещаю, что сделаю тебе очень приятно. Ты не пожалеешь о своем выборе. Ты же доверяешь мне?       — Да, конечно.       Теодор кивнул сам сел, взялся за подол футболки брюнета. Одежда упала на пол бесшумно — серая, мятая, ещё хранящая тепло его тела. Тео даже не взглянул, куда она улетела. Всё его внимание было сосредоточено на том, кто лежал сейчас перед ним — на спине, в одних трусах, с очками, съехавшими набок, и с таким выражением лица, будто он только что добровольно прыгнул с парашютом и теперь не верил, что выжил.       — Дыши, — напомнил Хейз. Не потому, что Крис опять забыл — а потому, что самому Тео нужно было услышать этот звук. Ровный вдох, чуть задержанный выдох. Жизнь. Здесь. Сейчас. В этом полумраке.       Крис послушно вздохнул. Глубже, чем обычно. Грудь приподнялась, рёбра обозначились под тонкой кожей — Тео всегда поражался, как много в Крисе хрупкости. Не болезненной, не требующей жалости, а той, от которой хотелось быть осторожным. Как с первой страницей редкой книги.       — Можно? — спросил Тео, касаясь пальцами резинки трусов.       Крис кивнул. И закрыл глаза. Не потому, что боялся смотреть. А потому, что слишком ярко — даже при выключенном свете, даже в темноте гостиной, где единственным источником света был уличный фонарь за шторой, пробивающий узкую полоску на потолке. Слишком много. Теодор стянул трусы медленно — так, что резинка задержалась на бёдрах, потом соскользнула ниже, открывая бледную кожу, которая не видела солнца уже несколько месяцев. Крис был бледным везде — Тео знал это. Знал каждую родинку, каждое веснушчатое пятнышко, каждую голубую венку, просвечивающую на внутренней стороне бёдер. Он изучал это тело не один месяц. Но каждый раз, когда видел его полностью — без одежды, без защиты, без «я стесняюсь», — у него перехватывало дыхание.       Не от желания. От благоговения.       — Ты красивый, — сказал Тео. Просто, без прикрас. — Ты знаешь? Крис мотнул головой. Он никогда не считал себя красивым — слишком худым, слишком бледным, слишком... Крисом. Но Тео говорил это так часто, что Крис начал верить. По чуть-чуть. Как в религию — с сомнениями, но с надеждой.       — Ты говорил это сегодня.       Тео проигнорировал его замечание и поцеловал в живот. Чуть ниже пупка. Губами — сухими, тёплыми, осторожными. Крис вздрогнул — от неожиданности, от щекотки, от того, как этот простой жест пробил броню, о существовании которой он даже не подозревал.       — Повернись, — попросил Тео.       Не приказ. Просьба простая просьба. Крис повернулся. Медленно, неуклюже — его тело слушалось не сразу, мышцы были напряжены, хотя мозг кричал «расслабься, это же Тео, это же безопасно». Он лёг на живот, уткнувшись лицом в подушку, и почувствовал, как руки Хейза проводят по его голой спине, очерчивая пальцами позвонки.       — А если... если мне будет... ну, слишком хорошо? — тихо спросил Андерсон.       — Тем лучше, — ответил парень спокойно. — Будешь вспоминать этот вечер. Точнее, твоя задница будет.       Крис улыбнулся в ткань. Тео умел — умел словами превращать страх в нечто иное. В ожидание. В любопытство. В тихую, щемящую радость от того, что ты не один.       Тео опустился ниже. Он сделал это без спешки — сначала поцеловал позвонок за позвонком, спускаясь от поясницы к копчику. Губами, кончиком языка, иногда — кончиками пальцев, которые гладили кожу параллельно, создавая два разных ощущения: тепло и мурашки. Крис выгнулся — чуть-чуть, непроизвольно, когда язык Тео коснулся ямочки над копчиком. Там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной.       — Ш-ш-ш, — прошептал Тео, хотя Крис не издал ни звука. — Всё хорошо. Я медленно, помнишь?       Он раздвинул ягодицы Криса — мягко, двумя пальцами, без рывков, без давления. Просто — чтобы увидеть. Просто — чтобы знать, куда целовать дальше. Крис напрягся. Это было неизбежно — слишком интимное место, слишком откровенное, слишком не для чужих глаз. Но Тео не был чужим. Тео был Тео. Попытался встать.       — Эй, эй. — Хйез чуть сжал пальцы, чтобы Крис не ушел. — Детка, — голос Тео был низким, чуть хриплым, но в нём не было ни капли похоти. Только осторожность. — Можно?       Крис сглотнул. Подушка пахла кондиционером — тем самым, который мама Тео покупала в супермаркете, с запахом «морской бриз». Смешно. В такой момент думать о чертвоом кондиционере.       — Можно, — выдохнул он.       Теодор склонился ниже. Первое прткосновение был едва заметным — просто губы к узкому колечку мышц, сжатых от напряжения. Сухих губ, тёплых, чуть шершавых. Кристофер вздрогнул — не от боли, от неожиданности. Он не знал, что так бывает. Что в этом месте можно быть нежным.       Тео не торопился. Он просто держал губы на месте — секунду, две, три, — давая Крису привыкнуть к ощущению. Потом чуть отстранился, смочил губы языком — и снова прижался. Уже влажнее. Мягче. Вжался своими губами в то, чтобы было между ягодиц Андерсона.       — Расслабься, — прошептал он в кожу. — Ты сжимаешься так, будто я собираюсь тебя укусить.       — А ты не собираешься? — голос Криса был приглушённым, но в нём уже прорезалась тонкая ниточка доверия.       — Нет, малыш. Я собираюсь тебя вылизывать. Это разные вещи.       Крис издал звук — что-то между смешком и всхлипом. И — о чудо! — расслабился. Чуть-чуть, на полмиллиметра. Но Тео почувствовал. Всегда чувствовал, когда у его парня получалось расслабиться. Тогда он начал.       Язык Тео был мягким — он не врывался, не настаивал, не требовал. Он просто был. Скользил по кругу, очерчивая границу, смачивая её слюной, делая податливее. Вокруг было тихо — только прерывистое дыхание Криса и влажные звуки, которые Тео старался делать как можно тише, чтобы не смущать, не пугать. Он выдохнул в задницу теплым дыханием, от чего Крис издал стон. Член болезненно дернулся от этого прекрасного звука. Теодор хрипло вздохнул, опаляя дыханием чувствительную кожу.       — Как ты? — спросил Тео, отрываясь на секунду.       — Не знаю, — честно ответил Крис. — Странно. Хорошо странно.       — Это нормально. — Тео провёл пальцем по внутренней стороне бедра — успокаивающе, как гладят испуганного котёнка. — Мы никуда не спешим.       Он вернулся к делу. Теперь язык двигался иначе — не только по кругу, но и внутрь, едва-едва, на миллиметр, на ту глубину, где заканчивалась чувствительная кожа и начиналось что-то другое. Тёплое. Влажное. Крис выдохнул — долго, протяжно, как будто выпускал из лёгких весь воздух, который копился годами. Теодор причмокнул, продолжая дело от которого, удивительно, ловил кайф. Кто бы знал, что делать своему человеку так приятно?       — Тео, — прошептал он. — Тео, это... я не...       — Т-ш-ш. — Тео погладил его по ягодице — большой, успокаивающий круг. — Не надо слов. Просто чувствуй.       Он вылизывал его долго. Методично. С любовью, которую трудно описать словами, но которую Крис чувствовал каждой клеткой. Язык Тео проходил по одному и тому же месту снова и снова, как будто пытался запомнить его на вкус, на текстуру, на температуру. Язык чуть проникал, отчего Крис приподнимал таз. Иногда он отрывался, чтобы смочить губы и снова приникал к заднице своего парня. Ему наачло казатьяс, что ему хочется делать это ежедневно, потому что это очень приятно. И не только ему.       Крис таял.       Не метафорически — физически. Он чувствовал, как уходят зажимы, как расслабляются мышцы, которые он даже не осознавал напряжёнными. Ягодицы, поясница, плечи — всё, что было сжато в комок страха, постепенно распускалось, как цветок на замедленной съёмке.       — Ты молодец, — сказал Тео. Голос у него был севший — от долгого использования языка, от недостатка воздуха, от всего сразу. — Ты расслабляешься. Это отлично.       — Я стараюсь, — выдохнул Крис, и в этом выдохе была улыбка.       Тео выпрямился. Колени затекли — он стоял на них слишком долго, игнорируя неприятное покалывание. Но оно того стоило. Когда он посмотрел на Криса — растрёпанного, влажного от пота и слюны, с красными пятнами на щеках и шее, — он понял, что отдал бы за этот вид гораздо больше, чем пару затекших коленей. Между ягодиц было мокро.       — Я сейчас, — сказал Тео.       Он потянулся к карману своих джинсов — тех самых, расстёгнутых, спущенных до колен, которые он так и не снял до конца. Нащупал маленький тюбик. Лубрикант. Крис знал, что Тео его носит — «на всякий случай», говорил он, и Крис каждый раз краснел, представляя, какой именно «случай» имеется в виду. Сегодня случай настал.       Теодор открыл тюбик, выдавил немного на пальцы — прозрачную, скользкую жидкость, которая пахла нейтрально и почти не ощущалась на коже, кроме лёгкого холода. Он растёр её между пальцами, согревая.       — Ещё можно остановиться, — сказал Тео, глядя на затылок Криса, на его позвонки, на родинку чуть ниже лопатки. — В любой момент. Даже сейчас. Я могу.       — Не нужно, — отозвался Крис. В его голосе не было уверенности. Но не было и страха. Только ожидание.       Тео кивнул. Крис не видел, но почувствовал — по тому, как пальцы Тео легли на его поясницу, как большой палец провёл по позвоночнику вверх и вниз — успокаивающий жест, знакомый, почти бытовой. Первый палец вошёл легко. Крис втянул воздух сквозь зубы — не от боли, от ощущения. Чужеродного, сбивающего с толку. Сжался вокруг пальца так, словно хотел оставить его внутри навсегда. Тео замер, не двигаясь, давая привыкнуть.       — Дыши, — повторил он своё любимое. — Медленно. Я никуда не тороплюсь.       Крис дышал. Считал про себя: вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Палец внутри казался огромным — хотя Тео использовал только один, самый тонкий, — и Крис не мог понять, как туда вообще поместится то, что он видел у Тео между ног. Ведь... оно большое, да?       — Ещё? — спросил Тео.       — Давай, — выдохнул Крис.       Второй палец. Тео вводил его медленно — ползком, миллиметр за миллиметром, — и каждые несколько секунд останавливался, проверяя реакцию. Крис молчал. Не стонал, не просил остановиться. Просто дышал — тяжело, глубоко, с небольшим сипением в конце выдоха.       — Ты сжимаешься, — спокойно заметил Тео. — Сознательно или нет?       — Нет, — прошептал Крис. — Не сознательно. Я не умею... расслаблять там.       — Научимся. — Тео сделал движение — круговое, медленное, разминающее. — Вот так. Чувствуешь?       Крис почувствовал. Не боль. Не удовольствие — пока не удовольствие. А присутствие. Тео был внутри него. Буквально. Частичка Тео — в нём. От этой мысли у Криса закружилась голова.       Они двигались медленно — так медленно, что можно было заснуть между толчками. Тео растягивал его с терпением хирурга, который знает, что спешка убивает. Пальцы скользили, раздвигали, массировали изнутри — и Крис постепенно, незаметно для себя, начал расслабляться. Мышцы поддавались, уступали, приглашали.       — Тео, — сказал Крис.       — М?       — У тебя... ты... — Крис запнулся, собираясь с духом. — Ты... член... приставишь?       Тео замер на секунду. Потом улыбнулся — Крис не видел, но услышал по дыханию: короткий выдох, чуть более тёплый, чем обычно.       — Ты уверен? — спросил Тео.       — Я не уверен, — честно ответил Крис. — Но я хочу попробовать. Ты же сказал — в любой момент можно сказать «стоп».       — Сказал. — Тео аккуратно вынул пальцы — медленно, чтобы не вызвать резкого ощущения пустоты. — И ты помнишь это слово?       — «Стоп», — повторил Крис. — Я помню.       Тео подтянулся выше. Снял джинсы окончательно — они мешали, путались в ногах, и он стянул их вместе с трусами одним движением, оставшись полностью голым. В полумраке гостиной его тело казалось вылепленным из света и теней — широкие плечи, узкие бёдра, и между ними — то самое, к чему они оба шли весь вечер.       Крис смотрел. Не отводил взгляд — впервые, наверное, за всё время их отношений, он смотрел на эрекцию Теодора без смущения, без попытки отвернуться. Она была частью Тео. А он был частью его жизни. Круг замыкался.       — Нравится? — спросил Тео. С лёгкой усмешкой — привычной, защитной.       — Он... большой, — выдохнул Крис.       — Он тебя не съест, — пообещал Тео, нанося лубрикант на себя — щедро, с запасом, потому что Крис был узким, очень узким, и Тео не хотел причинять ему боль даже случайно. — Обещаю.       Он встал на колени между ног Криса. Приподнял его бёдра — осторожно, как что-то хрупкое, — подложил под них подушку, чтобы Крису было удобнее. Тело Криса поддавалось — послушное, расслабленное, доверяющее.       — Смотри на меня, — попросил Тео. — Если захочешь остановиться — скажи. Если будет больно — скажи. Если просто передумаешь — скажи. Хорошо?       — Хорошо, — кивнул Крис.       Тео приставил головку. Контакт был лёгким — просто прикосновение, влажное, скользкое, предупреждающее. Головка упёрлась в узкое кольцо мышц, которые, несмотря на всю подготовку, снова напряглись — рефлекторно, неконтролируемо.       — Ш-ш-ш, — прошептал Тео. — Я здесь. Я никуда не уйду.       Он не давил. Не толкался. Просто держал член на месте — прижатым к входу, ни на миллиметр не проникая, — давая Крису время привыкнуть к весу, к теплу, к ощущению «что-то там есть, большое, чужое, но своё». Крис дышал. Считал про себя. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Мышцы слушались с трудом, но слушались.       — Давай, — прошептал Крис. — Медленно.       Тео вошёл. На полсантиметра. Не больше. Остановился. Даже не толчок — скорее, движение, которое можно было заметить, только если очень внимательно следить за тем местом, где они соединились.       — Больно? — спросил Тео.       — Нет, — удивился Крис. — Нет. Странно. Но не больно.       — Хорошо. — Тео перевёл дыхание. — Ещё?       — Ещё.       Ещё полсантиметра. Тео двигался с такой осторожностью, будто нёс на вытянутых руках хрустальную вазу, полную до краёв. Каждое его движение было выверенным, замедленным, почти церемониальным. Он не хотел навредить. Он хотел, чтобы Крису было хорошо. Не «терпимо». Не «нормально». А хорошо. И Крису было хорошо. Странно, непривычно, тесно, но — хорошо. Потому что это был Тео. Потому что Тео целовал его в затылок, когда входил. Потому что Тео шептал «ты молодец, ты справляешься, ты у меня самый смелый». Потому что Тео останавливался каждый раз, когда Крис задерживал дыхание, и ждал, когда оно выровняется.       — Всё, — наконец сказал Тео, когда вошёл до конца — или почти до конца, потому что Крис был узким, очень узким, и Тео боялся, что если попробует глубже, то сделано. — Я внутри. Ты чувствуешь?       — Чувствую, — выдохнул Крис. И заплакал.       Тихо, без звука — просто слёзы потекли из закрытых глаз, оставляя влажные дорожки на висках. Не от боли. Не от страха. От переизбытка. От того, как много всего было в этом «внутри» — не только член Тео, а всё: его терпение, его нежность, его «я тебя люблю», сказанное сотню раз, но каждый раз как в первый.       — Плачешь? — Тео наклонился, поцеловал мокрую щеку, уголок глаза, висок. — Плохо? Больно?       — Хорошо, — всхлипнул Крис. — Очень хорошо. Не останавливайся. Пожалуйста.       Тео начал двигаться — с той же медленностью, с той же осторожностью, с какой делал всё сегодня. Короткие, мягкие толчки, почти незаметные — больше похожие на покачивание, чем на фрикции. Он не гнался за глубиной. Не гнался за ритмом. Он просто был внутри Криса, и этого было достаточно.       — Я тебя люблю, — сказал Тео. В который раз за вечер.       — Я знаю, — ответил Крис. И улыбнулся сквозь слёзы. — Я тоже.       Он стал двигался чуть быстрее. Совсем чуть-чуть — так, что это можно было заметить только по тому, как сбилось дыхание, как пальцы на бёдрах Криса сжались чуть сильнее, как изменился угол, под которым Тео входил в него. Медленные, почти сонные толчки сменились более короткими, более частыми. Не резкими — Тео не умел быть резким с Крисом, даже когда хотел, — а просто увереннее. Как будто он наконец-то перестал бояться сделать больно и разрешил себе чуть-чуть больше. Кристофер почувствовал это сразу.       — Тео, — выдохнул он в подушку. — Тео, быстрее...       — Не могу, — хрипло ответил Тео. — Ты слишком... слишком узкий. Я боюсь...       — Не бойся. — Крис сжал пальцами ткань дивана — там, где подушка встречалась с подлокотником. — Я не хрустальный. Я не сломаюсь.       Хейз замер на секунду — на одной долгой, тягучей секунде, когда воздух в комнате стал плотным, как смола. А потом сделал то, о чём его просили. Движения стали чуть глубже, чуть быстрее, чуть более настойчивыми. Не грубыми. Никогда грубыми. Но в них появилась та самая нотка, от которой у Криса перехватывало дыхание и темнело перед глазами. Крис не стонал. Он почти не издавал звуков — только часто дышал, открытым ртом, уткнувшись в подушку, и иногда — совсем тихо — выдыхал что-то нечленораздельное, похожее на «да» или «ещё». Тео слушал эти звуки, как музыку — как самую важную музыку в своей жизни, которая играла только для него и никогда не повторится дважды.       — Крис, — прошептал Тео, и в его голосе было что-то новое — то, чего Крис никогда не слышал. Не контроль. Не нежность (нежность была всегда). А что-то другое. Уязвимость. Право попросить. — Крис, я сейчас...       — Кончай, — выдохнул Крис. Просто, без стеснения. Потому что стеснение осталось где-то там, вместе со снятой футболкой и штанами. — На спину. Пожалуйста.       Тео не нужно было просить дважды. Он вышел из Криса с той же осторожностью, с какой входил — медленно, чувствуя каждый миллиметр, каждое движение, каждый вздох, который делал Крис, когда они разъединялись. И в тот же миг, когда головка выскользнула наружу, Тео кончил. Без крика. Без громких стонов. Только тихий, сорванный выдох — «ах», — больше похожий на вздох удивления, чем на что-то ещё. И тепло. Густое, влажное тепло, которое разлилось по пояснице Криса, спустилось ниже, к копчику, растеклось по бледной коже бледно-розовыми дорожками.       Одна струя. Вторая. Третья. Тео смотрел, как это происходит — как его семя ложится на спину Кристофера, как стекает по позвоночнику, задерживаясь в ложбинке между ягодиц, собираясь каплями там, где всё ещё хранилось тепло их соединения. И в этом зрелище было что-то первобытное — и одновременно невероятно нежное. Крис лежал неподвижно. Чувствовал, как капли спермы медленно ползут по его спине — щекотно, влажно, странно. И ему не хотелось вытираться. Не хотелось двигаться. Не хотелось, чтобы этот момент заканчивался.       — Тео, — прошептал он в подушку. Голос был мокрым — от слёз или от слюны, он не понял.       — Да, малыш? — Тео всё ещё тяжело дышал, всё ещё сидел на коленях между ног Криса, не решаясь прикоснуться — боялся, что его пальцы сотрут то, что он только что оставил.       — Это было... — Крис запнулся. Слова кончились. Все слова, которые он знал, вдруг показались слишком маленькими для того, что произошло.       — Знаю, — сказал Тео. И осторожно, кончиками пальцев, провёл по позвоночнику Криса — не вытирая, просто касаясь. Просто чтобы почувствовать. — Я знаю.       Они лежали так несколько минут. Тео — на коленях, тяжело дышащий, всё ещё возбуждённый, но уже не так остро. Крис — на животе, с влажной спиной, с красным лицом, с мокрыми дорожками от глаз до висков. Молчали. Слушали, как бьются два сердца — быстро, громко, несинхронно, но всё равно в унисон.       — Тео, — сказал наконец Крис.       — М?       — Надо вытереться. А то... на диване останется.       Теодор посмотрел на светлую ткань дивана, на которой уже расплывалось мутное пятно.       — Мама убьёт меня, — равнодушно сказал он. — Ладно. Пошли в душ.       — Я не могу идти. У меня ноги... как ватные.       — Я понесу.       — Ты тоже... у тебя тоже ноги ватные.       — Тогда посидим. — Тео лёг рядом — на спину, не касаясь Криса, потому что знал, что тому может быть неприятно прилипать кожей к чужой, когда на спине такая влажность. — Посидим и подождём, когда наши ноги снова станут ногами.       Крис повернул голову. Теодор улыбался.       — Я люблю тебя, — сказал Кристофер. В первый раз за сегодня, когда это слово прозвучало не в ответ, а первым. Самому себе на удивление.       — А я говорио, что хорош в постели.       — Да-да, ты твой слен прекрасны.       Теодор ничего не ответил, закрыв глаза.