Beyond Bounds

      1 июля 1996 года, вокзал Кингс-Кросс, Лондон       Предупреждение Гарри услышал вместе с остальными студентами «Хогвартс-экспресса», возвращавшимися на летние каникулы.       «Лондон. Пятнадцать минут. Просьба забрать все свои вещи из поезда сразу по прибытии. Спасибо».       Гермиона тут же повернулась к нему, заведя привычную шарманку с указаниями, – и, как Рон и все, чёрт бы их побрал, остальные, напрочь проигнорировала мрачное выражение его лица и почти осязаемый сигнал «ОТВАЛИТЕ», который его тело посылало каждому встречному.       Что было поразительно глупо и при этом совершенно в духе Гермионы.       Пусть самая блестящая ведьма поколения, когда дело касалось людей, она оставалась до изумления бестактной. До того, что даже Малфой не лез, предпочитая не нарываться на срыв Гарри.       На такой же, как в кабинете Дамблдора.       Что заставило его магию взорваться, разнося всё вокруг, никто, может, и не знал. Но слухов хватало – портреты бывших директоров постарались. И пусть тот мощный выброс не слишком убедил публику в его душевном равновесии, сила Гарри теперь сомнению не подлежала.       Сопротивление Империусу, звание Чемпиона Турнира Трёх Волшебников, Патронус, – возможно, и не вершина его возможностей, но уж точно вещи бесспорные. А разгром кабинета Дамблдора в приступе ярости и подавно заставлял определённые круги держаться от него подальше.       Беспокой его до сих пор то, верят ли ему, – это бы его заботило.       Но решения Дамблдора напрямую привели к смерти Сириуса. Да, Гарри винил и других: себя, Волдеморта, Беллатрису, Снейпа, Кикимера, даже самого Сириуса, – но сил у него сейчас хватало лишь на то, чтобы не дать ни единого проклятого фолла о собственной репутации, репутации директора или о том, верит ли кто в возвращение Волдеморта.       Он сделал то что должен.       Был жертвой. Был свидетелем. Пытался предупредить. Угодил в ловушку. Показал им всё. Если они и теперь хотят отрицать правду, обрекая себя на смерть, – это больше не его проблема.       Особенно если учесть, что среди всех извинений, опровержений и признаний возвращения Волдеморта, которыми пестрел «Пророк», ни единого слова правды о Сириусе не было.       Его крёстный погиб, оклеветанный теми, кого он, в том числе и ценой собственной жизни, спасал, – точно так же, как и жил. И от этого… от этого в самой сердцевине его существа вспыхнуло что-то жгучее, тёмное и яростное.       – Тебе нужно переодеться, Гарри, – напомнила Гермиона, обменявшись обеспокоенным взглядом с Роном. – Ты не можешь выйти на магловскую часть Кингс-Кросс в таком виде.       Гарри окинул взглядом обоих – всё ещё слегка осунувшихся от последствий собственных сеансов лечения после схватки в Отделе Тайн, – коротко кивнул и встал. Сняв сундук с багажной полки, он вышел, и сундук поплыл следом, повинуясь одному лишь взмаху палочки, – невербальные Чары Левитации. Гермиона удивлённо заморгала ему в спину. Она ещё с минуту провожала его взглядом, высунувшись из купе, даже не пытаясь скрыть тревогу, а потом юркнула обратно.       – Ты это видел? – спросила она Рона. Тот кивнул. – Никогда не видела, чтобы Гарри использовал невербальные чары.       – Может, это как-то связано с тем взрывом в кабинете Дамблдора, – подумав, предположил Рон, уловив в её замечании скрытый вопрос. Подруга была умна, но некоторые прописные магические истины от неё порой ускользали. Как и от Гарри, честно говоря. Пробелы в том, с чем сам Рон вырос и что считал обыденным, возникали потому, что они оба не росли среди магии. – У многих магическое наследие проявляется около шестнадцати. Опять начинаются спонтанные выбросы, пока не привыкнут, – он пожал плечами.       А может, Гарри просто стало глубоко плевать на чужие чувства и мнение.       Гарри часто, на взгляд Рона, склонен был приуменьшать себя – по разным причинам. Например, чтобы не тыкать Рона носом в своё богатство. Или если умел что-то, чего друзья не умели. Пока не попросят, Гарри и в голову не приходило научить их Патронусу или любым другим заклинаниям Защиты, которые он освоил в прошлом году ради Турнира.       То, что Гарри знал или умел, для него просто было, и он не видел особого смысла говорить об этом.       Так что да.       Рон считал: вполне возможно, что, хотя магическое наследие и объясняло его невербальную Левитацию, не менее вероятно, что Гарри и раньше так умел, но просто не выставлял напоказ.       – Директор Дамблдор, Рон.       Приняв это за конец разговора, он вернулся к номеру «Какую метлу выбрать», оставив Гермиону терзаться тревогами. И даже не заметил – пока мама не обратила внимания, – что Гарри так и не вернулся в купе и не вышел поздороваться с его семьёй, как обычно.       

***

      С Гарри было довольно.       Его дёргали и толкали, проклинали и сглаживали, травили, загоняли в ловушки и манипулировали им сверх всяких мыслимых пределов. Его разум насиловал учитель по указке директора, а сознанием играл безумный ублюдок. Он потерял родителей, крёстного, всякое чувство безопасности и веру в людей, а потом в него, Мордред раздери, вселилась тварь, которая была куда большим чудовищем, чем человеком, – но при этом чудовищным именно так, как умеют только люди.       А потом – мать его, потом – когда он был на самом дне, только что пережив гибель крёстного и одержимость ёбаным Волдемортом, именно в этот момент Дамблдор соизволил посвятить его в главную тайну всей его грёбаной жизни.       Волшебный мир брал и брал от него, раздирал на части ради собственного потребления, а затем выплёвывал обратно, стоило ему перестать соответствовать – завышенным или заниженным, неважно – их переменчивым ожиданиям.       И теперь стало кристально ясно: Дамблдор вознамерился сделать его жизнь следующей жертвой во имя Великого Блага – как будто Гарри и так не пролил более чем достаточно крови на этот алтарь.       С него хватит.       Захлопнув за собой дверь туалета с треском, в котором слышалась точка, Гарри поставил сундук и открыл его. Ловкими пальцами нащупал мантию-невидимку и кошелёк с фунтами и проездным на метро, припрятанный ещё прошлым летом после «приключения» с мистером Уизли. Без этого не обойтись, если он хотел осуществить задуманное.       Спрятав школьную мантию, он закрыл сундук, запер его, уменьшил коротким Редуцио и сунул в карман.       Взмах плащом – и он был готов. Встал прямо у выхода из «Экспресса» и шагнул на перрон, идеально рассчитав момент, когда двери открылись, а за спиной толклись студенты и колыхалась масса встречающих родителей.       Проскальзывая между ними с лёгкостью, выработанной за десять лет притворства, что его не существует, у Дурслей и отточенной в Хогвартсе при уклонении от миссис Норрис, Филча, старост и профессоров, меньше чем через минуту после прибытия «Экспресса» Гарри был уже в магловской части Кингс-Кросс. А ещё через минуту – в первом же подошедшем поезде.       И для всех, кто его ждал, Гарри Поттер исчез.

***

      Свернув за угол на станции метро – всё ещё в мантии, – он прислонился к стене, чувствуя что-то вроде мрачного веселья при мысли о недоумённых лицах пассажиров, видящих, как турникеты открываются «сами собой». Это была станция у «Дырявого котла».       Он внимательно оглядел вход в проулок. Никого лишнего. Впрочем, прошло так мало времени, что вряд ли кто-то вообще считал его пропавшим.       Дуется где-то – за этот год он выдал достаточно угрюмого недовольства, чтобы Орден списывал на это любое отклонение от нормы. Но не пропал. Пока нет.       Он прикидывал: с обычным невмешательством Дамблдора в его дела и его стремлением побыть одному после того, как Сириус… после Сириуса, у него есть время до заката. Особенно если у Дамблдора был способ отслеживать его состояние или защитные чары на Тисовой улице.       К тому же, если удастся миновать «Дырявый котёл» незамеченным и не быть отправленным обратно, словно нарушитель условно-досрочного, они наверняка решат, что он отправился в «Нору», – раньше, когда ему случалось сваливать, он выбирал одно из двух.       Гарри подождал минут пять. Ни один из знакомых членов Ордена не высунулся из «Котла». Он счёл путь свободным и двинулся.       Лавируя в толпе, он проскользнул в прокурённый паб, держась на два шага позади чопорного волшебника, который, судя по виду, работал в Министерстве.       К чести широкой публики, волшебник так и не заметил, что за ним увязалась невидимая тень. Гарри просочился за ним в самый Косой переулок. Серьёзно? Волдеморт вернулся, Пожиратели смерти рыщут и нападают, а этот тип не замечает, что у него кто-то идёт прямо за спиной?       Это же натуральная просьба попасть под проклятие. И бдительности у него поменьше, чем у среднестатистического студента Хогвартса, который привык ежесекундно ждать сглаза или розыгрыша – а то и кое-чего похуже, если ты слизеринец или друг Гарри.       Закатив глаза и подавив вздох, – он давал Волдеморту от силы неделю на захват волшебной Британии, если безумный хлыщ отвлечётся от Гарри и займётся делом, – Гарри уклонялся и петлял сквозь суетливые группки волшебного люда до самого входа в «Гринготтс».       Что он знал точно: гоблинам нет дела до твоего статуса, только до твоего золота. А Гарри его понадобится много. Он хотел отрезать себя хотя бы от Дурслей, а в идеале – и от всего остального, что привязывало его, точно послушного белого ягнёнка.       Сдёрнув мантию с некоторым шиком – Сириус, мелькнула мысль, оценил бы театральность, – он сунул её под мышку и оглядел вестибюль. Вежливо пристроился в очередь за ведьмой, одетой с иголочки по моде времён Салазара, и стал ждать. Гоблины и волшебники вокруг разглядывали его с разной степенью подозрительности.       Ну, справедливо.       Не каждый день подросток, которого пресса смешала с грязью, материализуется из воздуха посреди банковского вестибюля.       Даже для волшебного мира это было сродни небольшому чуду.       – А, мистер Поттер, – когда подошла его очередь, гоблин-кассир, казалось, взирал на него с привычным презрением. Для Гарри это было не внове, хоть обычно презрение источал Снейп, а не гоблин. Но привычка есть привычка. – Вы явились по вызову. Вовремя. Впервые.       – Простите, – Гарри изогнул бровь, и гоблин, казалось, удивлённо моргнул от такой дерзости. – Какой вызов?       Гоблин и впрямь моргнул, а затем что-то прорычал на гоббледуке одному из рассыльных у стены.       – Крюкохват проводит вас к Клыкгорну.       Подавив желание пожать плечами, Гарри последовал за ним. Что бы там ни занозил себе кассир – не его проблема.       Он надеялся – больше ради кабинета этого Клыкгорна, чем ради чего-то ещё, – что и ему тут проблем создавать не собираются.       Он будет вести себя хорошо, пока не получит своё золото. А вот потом…       Запасы его терпения и так иссякли, и разбазаривать их на расу существ, ненавидящих волшебников с той же силой, с какой Гарри ненавидел Дурслей, он не планировал.       

***

      – Мистер Поттер, вы прибыли своевременно, – заметил Клыкгорн, управляющий счетами имущества Блэков, когда магическая подпись, которую он уже и не чаял дождаться, вошла в его кабинет.       – Да, понимаете ли… – Гарри скрестил руки на груди, и лицо его приняло упрямое выражение. – Это уже второй раз за день, когда гоблин говорит мне нечто подобное, и смысла от повтора не прибавляется. Может, просветите? Или предпочтёте и дальше плясать румбу на моих последних добрых намерениях, пока они не лопнут и не будут стоить нам обоим времени и денег?       Клыкгорн на миг опешил, затем прищурился и внимательно изучил стоявшего перед ним волшебника.       Много времени не потребовалось: просьба, хоть и облечённая в цветастую форму, была отлита из чистой стали. А с этим Клыкгорн работать умел.       – Это отсылка к вашей репутации среди гоблинов «Гринготтса»: вы имеете обыкновение не отвечать на сообщения от Этого Заведения вплоть до пропуска важных встреч. Что влечёт суровые штрафы и создаёт серьёзные помехи в нашей работе.       – Хм. – Гарри поднял руку, поскрёб подбородок и опустил её обратно. – Забавно. Я никогда ничего из банка не получал. Даже выписки по счёту.       – Прошу садиться, мистер Поттер. – Клыкгорн костлявым пальцем указал на стул для клиентов. – Похоже, нам и впрямь есть что обсудить.       Он подождал, пока напряжённый как струна волшебник – аура которого, если приглядеться, выдавала глубочайшую скорбь вперемешку с глубочайшей яростью – сядет, и продолжил:       – Я не стану забивать вам голову деталями переписки от Этого Заведения, которую вы, судя по всему, никогда не получали. Вместо этого предлагаю разобраться с делом, по которому вас вызвали, а затем вернуться к проблеме пропавших сообщений. Согласны?       – Согласен.       – Вас вызвали сюда сегодня, мистер Поттер, согласно установлениям между гоблинами и Министерством Магии относительно устройства, известного как «Арка» в Камере Смерти Отдела Тайн. Согласно этим установлениям, когда ведьма или волшебник прошли сквозь Арку, они признаются умершими, и в силу вступают их завещательные распоряжения либо, при отсутствии таковых, общие законы наследования Волшебной Великобритании.       Вот теперь тёмный огонь внутри Гарри замер – впервые больше чем за неделю. Но продлилось это недолго: разговор должен был неминуемо вернуться к пропавшим вызовам и поджечь его гнев с новой силой.       – Итак. – Клыкгорн суровым взглядом осадил любые вопросы волшебника насчёт столь своеобразной формулировки. – Сириус Орион Блэк Третий был последним живым и названным членом Дома Блэк и как таковой – единственным наследником всего состояния Блэков, включая их Лордство. Хотя этот клубок с Лордством вам придётся распутывать с самим Министерством, если у вас есть к тому интерес. В связи с этим, а также учитывая ваше кровное родство и статус крёстного сына, именно вы являетесь единственным наследником всего состояния Блэков. За вычетом небольших сумм, отложенных по завещанию для нескольких бенефициаров, которых известят отдельно.       Он передал волшебнику толстое досье со всей информацией о собственности Блэков и позволил этому факту улечься в сознании подростка – рядом с тем самым, едва затронутым колодцем ярости, который без специального поиска и способности гоблинов видеть ауру было не различить за безмятежной маской Мальчика-Который-Выжил.       Клыкгорн с интересом отметил, что первым делом волшебник – даже не дав себе мгновения справиться с горем, которое ощутимо вспыхнуло, едва он взял досье, – перелистнул страницу, изучил её и наложил нужное заклинание. Один из объектов недвижимости мгновенно заблокировался для всех, кроме него, – вплоть до мгновенного выдворения любого, кто там находился.       – Это, – Клыкгорн передал ему другое досье, оставленное у него на случай именно такого развития событий (хотя, положа руку на сердце, управляющий счетами Поттеров надеялся на это не больше, чем сам Клыкгорн), – отчёт по владениям Поттеров в соответствии с законом Волшебной Великобритании. Закон гласит: поскольку как минимум три независимые инстанции – Дамблдор, представитель МКВ, Барти Крауч как глава департамента и несколько школьных чиновников – признали ваше участие в соревновании для совершеннолетних ведьм и волшебников, вы тем самым были эмансипированы с тридцать первого октября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.       Прежде чем Гарри успел хоть как-то отреагировать – а реакция могла быть любой, – Клыкгорн продолжил, пока тот брал досье:       – Однако существуют определённые ограничения, связанные не с юридическим статусом держателя счёта, а с процессом созревания вашего магического ядра. Поэтому вы получите доступ к наследству в полном объёме лишь по его завершении.       Мысль показалась Гарри вполне разумной. Он даже склонен был думать, что это ограничение либо куда старше общепринятых министерских стандартов, либо введено самими гоблинами.       Учитывая его историю, допущение было злым, но оправданным.       – Это всё, что вы намеревались мне сообщить?       – Да, именно так, – Клыкгорн сплёл пальцы и положил руки на промокашку стола. – Однако ваши замечания по прибытии вскрыли такие нарушения, что у меня не остаётся выбора, кроме как просветить клиента в вопросах, обычно лежащих за пределами компетенции управляющего счетами.       «Перевод, – подумал Гарри, – кто-то крупно накосячил, и расхлёбывать теперь мне».       – Есть лишь несколько причин, по которым клиент мог бы не получать сообщения от Этого Заведения. Учитывая ваш возраст, статус и место жительства в магловском мире, некоторые из них отметаются сразу. Это прискорбно, – сообщил ему Клыкгорн. – Таким образом, быстрых решений у нас, можно сказать, не осталось. Это Заведение работает лишь с материальным. Золото. Кровь. Ремесло. Мы не лезем в магические дела волшебников. Вы понимаете, о чём я, мистер Поттер?       Гарри мысленно прокрутил услышанное туда-сюда, перевёл с гоблинского на человеческий и пришёл к выводу, который ему совсем не понравился.       – Вы хотите сказать, что с моей почтой мудрит какая-то волшебная магия и «Гринготтс» вряд ли сможет вмешаться напрямую. Так?       – Именно так, мистер Поттер. Говоря начистоту, у Этого Заведения даже нет средств – за исключением, возможно, кого-то из сотрудников-волшебников – установить, как именно наша переписка была нарушена. Меня это сильно раздражает, мистер Поттер, чрезвычайно раздражает. И Управляющего Филиалом будет раздражать не меньше, когда ему доложат. Так что же нам делать с этой проблемой, мистер Поттер?       Гарри снова одёрнул свой гнев вместе с готовыми сорваться резкостями – да и всем, что тянулось за ними по пятам, – и задумался над тем, что ему вообще известно о гоблинах, гоблинском народе и «Гринготтсе» в частности.       – Вы сказали, что Гринготтс занимается материальным, – начал он, решив, что нашёл компромисс: он ублажит гоблинов, и они не будут считать, что у него перед ними долг или ещё какая чушь. – Целительство входит в это понятие? Или оружейное дело? Добыча редких ингредиентов для зелий и их аукционы?       Клыкгорн улыбнулся, оценив хитрость клиента. Волшебника такая улыбка могла бы и заморозить.       – Так уж вышло, мистер Поттер, что на все эти вопросы ответ – да. Да, Это Заведение определённо имеет интерес и в этих вопросах.

***

      Покидая «Гринготтс» на следующий день через портал после самых интенсивных сеансов исцеления в своей жизни – мадам Помфри удавилась бы от зависти, – Гарри чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, отдраили стальной мочалкой, вывернули обратно и приложили Скурджифаем, которому позавидовала бы сама Молли Уизли.       Короче говоря: ему было хреново. Лечение оказалось едва ли не хуже самой болезни, а если он ещё раз в жизни увидит улыбающегося гоблина – это будет слишком скоро.       Садистские ублюдки.       Впрочем, учитывая список исцелённого – от хрупких костей из-за недоедания до недавнего магического истощения после разгрома кабинета Дамблдора, – он не удивлялся, что чувствовал себя как раздавленное дерьмо гиппогрифа. Просто хотелось бы никогда больше через такое не проходить. Это было эффективно. То, что он измотан, выпотрошен, но при этом впервые не испытывает боли – и видит без очков, этого тоже не отнять, – было чёртовым чудом. Он и не отрицал.       Жаль только, что список травм, расстройств, проклятий, сглазов и порч оказался настолько длинным, что его передавали от целителя к целителю, как горячую картофелину, которую никто не хочет держать.       Гарри стал выше на несколько дюймов – достиг пяти футов и шести, – хотя его предупредили, что даже если гоблины способны на многое и расти дальше он вряд ли будет. Избавился от всех немагических шрамов и повреждений. И хроническая боль больше не грозила ему каждым утром.       Последствия детства плюс откат от заклятий.       Не самое приятное открытие, но далеко не самое поганое из всего, что он узнал за последние сутки.       То, о чём Клыкгорн ходил вокруг да около – не имея возможности доказать и не желая нарываться на недовольство Управляющего, – заключалось в том, что Гарри, вероятно, находился под так называемыми «узами». Форма волшебной магии, которую гоблины ненавидели сильнее почти всего на свете.       Один из целителей не стал ходить вокруг да около и заявил прямо: это единственное разумное объяснение, когда он увидел список травм и задал пару острых вопросов о том, как Гарри и его магия реагировали на те или иные вещи.       Узы могли воздействовать на любую часть ведьмы или волшебника – тело, разум, магию, душу, что угодно, – и делать практически всё: от связывания воедино, как брачные узы, до, напротив, подавления.       Подавление магической способности. Навязывание модели поведения. Регуляция спонтанной магии у ребёнка. Или – и это заставило гоблинов насторожиться – привязка копии магической подписи к предмету, чтобы перенаправлять почтовых сов.       Возможности были, без преувеличения, безграничны и зависели только от фантазии и моральной гибкости волшебника.       Учитывая, что Гарри имел дело с Альбусом Дамблдором, он испытывал попеременно то ужас, то бешенство при мысли, что именно тот мог перенаправлять и контролировать его почту.       И это – лишь в том случае, если Дамблдор этим ограничился. Но с его-то характером, с его теперешним, как оголённый нерв, самообладанием, Гарри не собирался скатываться в эту тёмную, извилистую спираль мыслей. Иначе он рисковал провести весь день в слепой ярости, а тратить время на изощрённые махинации Альбуса Дамблдора – это, будучи эгоистом, он позволить себе не мог.       Гоблины указали ему направление поисков. В его распоряжении была Библиотека Блэков, а попасть на площадь Гриммо, после того как он её запер, не мог никто.       Он разберётся с этим так же, как гоблины разобрались с его телом, кровью и костями – по выражению Клыкгорна.       Они занимались тушей василиска. Они собрали его заново лучше прежнего. А он стал владельцем двустороннего портала между «Гринготтсом» и вестибюлем дома на площади Гриммо.       С кошельком, привязанным к его сейфу, с поручениями, оставленными гоблинам касательно его дел до момента магического совершеннолетия, и с Библиотекой Блэков – со своей частью он справится.       Он был обязан.       Он ведь обратил внимание на формулировки Клыкгорна.       Сириус не был мёртв. Он был за Гранью, за Аркой, и не мог вернуться. С точки зрения этого мира он считался мёртвым.       Но мёртв ли он в том, что ждало за Аркой?       Это уже совсем другой вопрос.       

***

      – Нет-нет-нет! Кикимер не станет! Кикимер не станет служить грязнокровному хозяину!       – Кикимер. Немедленно ступай на чердак и обезглавь себя гильотиной.

***

             3 июля 1996 года, Площадь Гриммо       День 1.0       Гарри обожал режим блокировки, который параноидальные до безумия предки Сириуса наложили на площадь Гриммо. К сегодняшнему дню его побег из-под опеки, случившийся два дня назад, наверняка уже стал секретом Полишинеля – по крайней мере, для Ордена, – так что он ждал как минимум сову или Громовещатель. Куда там. Совы не могли пробиться сквозь защиту.       Даже домашние эльфы не могли пробиться, в чём Гарри убедился, когда портрет отца Сириуса, который он отыскал в кабинете, направил его к гроссбуху, содержавшему всю схему защитных чар и возможность вносить исключения.       Это стало неожиданностью, но весьма приятной, поскольку позволило Гарри заткнуть пару лазеек, которые пришли бы в голову Дамблдору рано или поздно.       Видимо, его спор – а точнее, ор – сначала с Кикимером, а затем с Вальбургой, просветил кое-кого из живых портретов относительно событий, связанных со смертью Сириуса и последовавших за ней.       Или, может, дело было в чём-то другом. Они были портретами, он не был экспертом по их мыслительным процессам, и ни один из тех, с кем он общался раньше, не блистал глубиной мысли.       Но по какой-то причине многие портреты приняли его присутствие на площади Гриммо, а когда он объяснил Ориону – сборищу подслушивающих сплетников, каковым они являлись, – что намерен выяснить, какие узы на него наложили, и снять их, они принялись наперебой указывать ему на конкретные книги в библиотеке или вступали в дебаты о том, какие ритуалы лучше всего подходят для такой диагностики, и так далее.       То, что «подарок» Ориона – полный контроль над защитными чарами – позволил Гарри запереть их всех на площади Гриммо и не дать им посещать собственные копии (такие как Финеас Найджелус и его директорский портрет в кабинете Дамблдора), уже превзошло все его ожидания.       Магические портреты оказались полезны не только в роли прославленных посыльных и дверных замков. Гарри был потрясён.       Разобравшись с Кикимером и наложив Постоянные Чары Приклеивания на занавеси, удерживающие Вальбургу от воплей, переговорив с Орионом и скорректировав защиту, Гарри занялся обустройством площади Гриммо под свои задачи.       Задача была проста.       У Гарри было чудовищно мало времени, чтобы разгрести ту кучу неприятностей, в которой он погряз и которая делала его, по сути, узником волшебного мира.       К тому же, хотя Дамблдор, скорее всего, пока играл роль снисходительного дедушки, позволяя ему бунтовать – продолжительность этого спектакля зависела от того, насколько старик увязнет в других делах, – рано или поздно ему это надоест, и когда это случится, Гарри должен быть готов дать отпор.       Каким-то образом.       Печальная, отчаянная и отвратительная правда заключалась в том, что, пока Дамблдор жив, а Гарри находится в пределах его досягаемости, Гарри всерьёз сомневался, что сможет когда-либо вырваться на свободу.       Так что, знаете, такие дела.       Гарри не планировал его убивать, не настолько он ещё пал – хотя оставлял за собой право жаждать крови в зависимости от того, что обнаружит диагностика уз, – но факт оставался фактом: что-то должно было уступить, чтобы Гарри освободиться.       Мысль о том, что Сириус, вероятно, жив там, где/в чём бы он ни находился по ту сторону Арки?       Вот это, как ему казалось, было информацией с реальным потенциалом.       Примерно как его навыки ловкости рук, отточенные воровством еды и объедков у Дурслей, подумал он, поднимая к свету устройство, которое стянул из Отдела Тайн. Устройство покачивалось на золотой цепочке.       Оно было крупнее того, что использовала Гермиона, но в остальном походило: песочные часы с золотым песком, заключённые в кольца.       Время.       Гарри нужно было время. Время, чтобы понять, что это за узы, чтобы строить планы, чтобы учиться, чтобы стать кем-то или чем-то иным, а не пешкой в гигантской шахматной партии Дамблдора, не очередным мучеником в бесконечном крестовом походе директора во имя Великого Блага.       Забавно, но благодаря ранним годам, проведённым в роли полуголодного воришки в собственном, считай, доме, время у него теперь было. Как и таунхаус в несколько этажей, огромная библиотека и способность прокормить и позаботиться о себе самому, без надзора взрослых.       

***

      24 июля 1993 года (календарный)       День 21.3; Реально прошедшее время: приблизительно 70 дней; Приблизительный возраст Гарри: 16 лет       – Кристаллы на дверях – отличная идея, Арктурус, – Гарри, прокручивавший этот день в третий раз (или в четвёртый, если считать все повторы 24 июля), вошёл в библиотеку Блэков на втором этаже и рухнул на стул у своего рабочего стола, обращаясь к одному из главных портретов – деду Сириуса.       – Опять чуть не наткнулся на себя? – поинтересовался бывший Лорд Блэк, забавляясь этим крайне странным, но чрезвычайно занимательным потомком. Ему, как и многим его собратьям, не слишком понравилось, когда Лордство Блэков ушло из основной линии к внуку его Дореи, но, по крайней мере, этот Лорд Блэк не был безумен от заточения и не был напыщенным идиотом. Малые милости.       Для Арктуруса, в его нарисованном и застывшем состоянии, дело юного Гарри было правым: освободиться от гнусных и порочных уз, чтобы жить свободным волшебником.       Впрочем, он предпочёл бы, чтобы это достигалось не таким безудержным насилием над Маховиком времени, из-за которого его потомок старел в четыре раза быстрее естественного и шёл к своему магическому совершеннолетию за считанные месяцы вместо ещё одного года.       Хотя было кое-что, что Гарри, с Маховиком или без, не мог подтолкнуть, – это фактическую дату мира вокруг него, к великому огорчению и разочарованию юного волшебника.       Следующая дата магического ритуала – Лугнасад (что было весьма уместно, поскольку подростку требовалось провести ритуал поиска истины, чтобы узнать, какие узы на него в действительности наложили, а не те, о которых они лишь строили догадки) – наступала только через неделю.       Юный Гарри мог изучать ритуал дальше, мог занять себя дуэлями с автоматами в дуэльном зале или бегом по бальной зале, но с того момента, как он выбрал ритуал, до того дня, когда его можно будет провести, Гарри застрял.       Однако – и именно это склонило на его сторону некоторых наиболее сварливых портретов площади Гриммо – Гарри не позволил этой задержке сбить его с курса или изменить распорядок.       Вместо этого он просто переключился на это время на изучение более обыденной магии, или оттачивал дуэльные навыки, или занимался чем-то ещё из того, что наполняло его дни, – как исходный день, так и повторы, которые он себе позволял после долгих споров с Орионом, Арктурусом и даже Финеасом Найджелусом о том, как часто ему можно использовать Маховик времени.       Проживать день четырежды – таков был компромисс, к которому они пришли, и максимум – на год.       Портреты опасались – и небезосновательно, хотя добиться от Гарри признания этого было для живого человека непростой задачей, – что, если дать ему слишком много времени жить обособленно и сосредотачиваться на себе и своих навыках без отвлечений, он может погрузиться в это с головой и превратиться в отшельника.       В обмен на каждые восемь прожитых им дней – или, иначе, на каждый третий день, который проходил для мира, а не только для Гарри, – они добились от подростка обещания проводить его по возможности вне дома, предпочтительно среди людей, пусть даже он просто пойдёт в одно из тех странных магловских кино.       – Да, – простонал Гарри. Кристаллы служили системой оповещения, когда один из Гарри находился в комнате. В конце концов, как говорила Гермиона, ужасные вещи случаются с волшебниками, которые балуются со временем. – Я записываю своё расписание и придерживаюсь его, но все эти приходы-уходы иногда смазывают картину.       – Может, не стоило тогда убивать домашнего эльфа.       Гарри фыркнул, закатив глаза. Его мгновенный гнев поостыл за два с лишним месяца жизни с Маховиком, но предательства он по-прежнему не прощал, и внутренняя ярость его была так же остра и горяча. Кикимер предал Сириуса. Кикимер не желал уживаться с Гарри – а он пытался, – и теперь Кикимер мёртв, и скатертью дорога.       – И держать при себе шпиона Беллатрисы, которому я никогда не смогу доверять? Ну да. Когда ты так ставишь вопрос, иметь под боком этого фанатичного маленького поганца кажется таким заманчивым.       – Ты и впрямь унаследовал плачевный Блэковский темперамент, дитя, – вздохнул Арктурус, но тему развивать не стал. – Хотя твоё умение его скрывать улучшается с твоими успехами в медитации.       Это была не Окклюменция, но медитация являлась краеугольным камнем – во всяком случае, прочитанные Гарри книги настаивали на этом весьма решительно – любой попытки снять узы, наложенные как на разум, так и на магическое ядро, не прибегая к опасным и потенциально смертельным кровным ритуалам, которые балансировали на грани между Тёмными Искусствами и ритуальной магией.       Можете называть его сумасшедшим, но даже Гарри не был настолько нетерпелив и импульсивен, чтобы рисковать жизнью и рассудком ради опасного ритуала, когда упорный, пусть и нудный труд мог – предположительно – справиться со всеми, кроме самых худших, типами уз, о которых он читал в последние недели.       – Ну, что меня не убивает… – пожал плечами Гарри.       – В данный момент чаще распаляет твой гнев, чем делает сильнее. Не надо плеваться в нас дамблдоровскими банальностями, – подал голос Финеас Найджелус с того места, куда Гарри переместил его раму, к Арктурусу.       – Привет, Финеас, – помахал ему Гарри. – Как всегда, луч света в тёмном царстве.       – Дерзкий мальчишка, – фыркнул Финеас, устраиваясь для утренней работы. – Какая сегодня тема?       – Ещё теория зельеварения, конкретно – возможные замены ингредиентов, – Гарри пододвинул поближе открытую записную книжку и справочник ингредиентов, готовый конспектировать и спорить с парой бывших Лордов Блэк. – Кассиопея заметила, что нет никакой гарантии, что там, куда я попаду за Аркой, будут те же ресурсы, а я предпочёл бы иметь магическое целительство как возможность, а не переходить на магловское.       – И то верно, – фыркнул Финеас и приготовился читать лекцию.       Это почти пробудило в нём ностальгию по дням учительства.       Почти.       

***

      1 августа 1996 года       День 29.0; Реально прошедшее время: приблизительно 98 дней       Было не так много дней, когда Гарри не использовал свой Маховик для повторов, но после трёх с лишним месяцев обучения ритуалам под руководством разных портретов семьи Блэк и штудирования Библиотеки Блэков любой день проведения ритуала по необходимости должен был стать таковым.       Дни Высокой магии, или Дни Обрядов – в зависимости от возраста текста и/или того, кто говорил, – и без того были магически насыщенными или аномально активными.       Добавлять к этому фокусы с Маховиком времени казалось Гарри плохой идеей. У него не было той базы в магической теории, которой обладали поколения Блэков, и становилось только хуже, когда Кассиопея объяснила ему, насколько плохой идеей было смешивать магию времени с ритуальной магией.       Гарри вовсе не улыбалось пережить Волдеморта и гоблинское целительство только для того, чтобы случайно превратиться в песчанку, или содрать с себя кожу, или столкнуться с ещё каким-нибудь леденящим душу вариантом, которые выдающийся теоретик магии Блэков выкладывала перед ним в мельчайших подробностях.       Первая неделя повторяющихся дней была для Гарри худшей. Ему никогда не нравилось сидеть взаперти с тех пор, как он вкусил полу-свободы в Хогвартсе. То, что он делал это сам, на этот раз, а не по воле Дурслей или Дамблдора, почти не уменьшало того зуда и нервотрёпки от необходимости помечать целые этажи как запретные для определённого повтора дня или избегать сада, чтобы не наткнуться на самого себя.       Поэтому в такой день он расслаблялся: его не тяготили обычные заботы о встрече с самим собой в повторе дня и сведения себя с ума.       Ну, или сведения себя с ума в ещё большей степени.       Учитывая, что он активно планировал то, что многие назвали бы изощрённой и экстравагантной формой самоубийства, – весьма в духе последнего Лорда Блэков, по его мнению, – после того как сбросит все до единой узы, сковывающие любую, каждую часть его существа, можно было бы с успехом доказывать в любом суде, волшебном или магловском, что Гарри Поттер весьма зрелищно лишился рассудка.       Честно говоря, после той грязевой ванны, которую устроил ему «Пророк» за прошлый год по указке Министерства Магии, в это было даже нетрудно поверить.       Гарри провёл день по распорядку: повторил планы ритуала с основными портретами Блэков, у которых консультировался по ритуалам, позанимался языками с Астерионом Блэком, который был тем ещё полиглотом, – и это было то, что не было до краёв наполнено магической теорией и на чём он мог сосредоточиться, – восполняя то, что даже самые нестрогие из портретов Блэков считали абсолютно возмутительным пробелом в его образовании. Он наслаждался едой, грелся на солнце и просто… жил моментом. Дамблдор наверняка скоро постучится – теперь, когда его день рождения прошёл, а Гарри так и не покинул защитных чар площади Гриммо, чтобы его можно было сцапать. Он насладится покоем, пока может.       Затем, перед самым закатом, Гарри спустился в подвал дома номер двенадцать по площади Гриммо, готовый наконец получить полный ответ на вопрос, что имел в виду Клыкгорн.       Не мытьём, так катаньем, Гарри узнает, что именно с ним сделали.       И, если его изыскания и заверения портретов верны, – кто именно.       

***

      Гарри ахнул и рухнул на колени, когда свечи ритуального круга вспыхнули, его кровь хлынула на подготовленный пергамент и потянула за собой магию с силой, которую он ощутимо различал в своём ядре.       Прямо-таки путешествие в прошлое, на третий курс.       Он не чувствовал такого оттока магии со времён изучения Патронуса. Даже события Турнира или битва в Отделе Тайн не влияли на него с такой внезапной и мощной силой.       Что было одновременно и хорошо, и очень, очень плохо.       Хорошо – потому что это означало, что ритуал работает правильно, согласно его изысканиям.       Ужасно, отвратительно, кошмарно – потому что это означало, что ритуал работает правильно, а узы, под которыми он трудился, были либо многочисленны, либо очень сильны, либо – а он был Гарри Поттером, так что готов был ставить на «либо», – и то и другое в самом наихудшем варианте.       Спустя время, которое могло быть и часами, но, скорее всего, минутами, сколько бы там его магическое ядро ни пыталось его убедить в обратном, свечи ритуала погасли, и отток магии прекратился. Гарри поднял голову, которую позволил себе уронить.       Вокруг не было никого, перед кем можно было бы красоваться или поражать бравадой, да и убеждать себя, что он не измотан ценой ритуала, упрямо выпрямляя шею, не имело смысла.       Вздохнув, он качнулся вперёд на руках, чтобы набрать инерцию и заставить себя встать, подобрал по пути пергамент и, пошатываясь, покинул запертую ритуальную комнату, поднялся по лестнице из подвала в кухню, где его ждал обед и сладкое.       Зная, что если он прочтёт этот список – а это был тот ещё список – того дерьма, что с ним сотворили: тело (или кровь и кости), разум, сердце, магия и душа; самый полный учёт по всем семи основным системам ведьмы или волшебника, он просто не сможет есть, Гарри на время проигнорировал его. Отложил на дальний край стола и сосредоточился исключительно на тарелке с едой и горячем шоколаде.       Упрямый до мозга костей, он добрался до кабинета, где его уже ждали главные советники: Орион, Арктурус и Финеас Найджелус.       Гарри устроился в удобном кресле и поднял пергамент. Дважды прочёл его от начала до конца, сверху донизу. Затем поместил его в поле зрения большого портрета над столом, в который набилась троица, и вышел из комнаты.       Это было контролируемо.       Размеренно, точно и выверенно.       И это, вместе взятое, до смерти перепугало троицу бывших Лордов, которые поспешно обратили взоры на пергамент, чтобы выяснить причину столь леденящего душу представления от их вспыльчивого протеже.              Кровь и Кость       Магия, Сердце, Разум и Душа       Узы Хари Джеймса Поттера       Основные Узы:       Семейные:       Узы Отца: Джеймс Чарлус Поттер       Узы Матери: Лили Джейн Эванс       Узы Крёстного: Сириус Орион Блэк III       Узы Кузенов до пятой степени родства: ....       Сразу же им бросился в глаза длинный-длинный список кузенов, с которыми Гарри связывало кровное родство, а также то, что его законное имя было санскритским Хари, а не англо-саксонским Гарри. То же, что ритуал по-прежнему признавал Сириуса живым, а узы – активными, а не мёртвыми, наполнило бывших Лордов одновременно радостью и ужасом.       Радостью – потому что их род ещё не пресёкся.       Ужас был самоочевиден: с подтверждением подозрений Гарри – или, э-э, Хари – отговорить его от беспечного вальсирования в Арку в Камере Смерти будет почти невозможно. У них было бы больше шансов убедить подростка заняться убийством как захватывающим видом спорта.       Один из портретов возник в своей раме в дуэльном зале с хорошими новостями.       Их юный лорд всего лишь создавал, взрывал и восстанавливал стеклянные колпаки.       Он не сорвался в истинно блэковской манере и не отправился убивать Тёмного Лорда, или бывшего директора, или что-то в этом роде.       Учитывая, каким жутко спокойным он был после прочтения того, что они сейчас изучали, это был явный признак того, что он действительно слушал их разговоры о мести, терпении и успешном плетении интриг.              Кровь:       Узы: Яд Василиска [Связаны Слезами Феникса, 18.06.1993]       Узы: Слёзы Феникса [Связаны Ядом Василиска, 18.06.1993]       Узы: Магия Крови [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1983]              Кость:       Узы: Магия Исцеления [Наложены Т.М. Реддлом, 31.10.1981]       Узы: Талант Анимага [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1982]       Узы: Наследие Мисра [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]              Единственным объяснением разбитых уз классов Крови и Кости – которые, по сути, были тем, как ведьма или волшебник проклинали или воздействовали на чужое тело с помощью уз (поскольку пытаться связывать органы, мышцы или всё тело целиком было делом хитрым даже для магии, когда существовали проклятия, работающие с куда меньшими усилиями), – которое могли придумать портреты, было то, что целительство в «Гринготтсе» сорвало эти узы в процессе.       Это была всего лишь теория. Гарри предстояло спросить гоблинов и надеяться на ответ, но это было маловероятно, учитывая, как осторожен был его управляющий счетами касательно уз.       Из разбитых уз портреты готовы были предположить, что по меньшей мере три из шести были непреднамеренными. Главным образом потому, что, хотя яд василиска и слёзы феникса были введены в его кровоток одновременно, никто в здравом уме не сделал бы это нарочно, а историю Тайной Комнаты они слышали. Что же касается уз магии исцеления (врождённой способности ведьмы или волшебника залечивать раны быстрее магла), то, учитывая дату и упомянутое имя, можно было с уверенностью сказать, что это тоже была случайность. Скорее всего, последствие событий той ночи, ибо никто из них не поверил бы, что Волдеморт прервал убийство Поттеров, чтобы заблокировать природную целительную магию Гарри.       Остальные разбитые узы не были столь безобидны по своему замыслу.       Магия крови, талант анимага и любое наследие, которое Гарри должен был проявлять до целительства, от родословной Мисра? Это была лишь часть его генетического кода, а не сила? Нет, для того, чтобы это запирать, не было ни правой, ни праведной причины. Ни единой, о которой кто-либо из них мог подумать.       А вот чтобы создать более слабого, более «светлого», более «белого» спасителя для волшебного мира?       О да, это в точности соответствовало тому, что они знали об Альбусе Дамблдоре. Особенно в сочетании с оставшимися узами, которые окутывали их юного лорда так плотно, что все они поражались, как у него хватило самостоятельности мышления, чтобы вырваться в «Гринготтс» и начать сбрасывать оковы Дамблдора.       То, как это выглядело – медленное, постепенное изменение врождённых способностей и личности Гарри, – было куда более коварным, чем даже Финеас, навидавшийся директорских интриг, мог бы приписать этому человеку.       Но вот оно – доказательство, ясное для любого, кто мог видеть и сопоставить факты.       Воистину, Дамблдор был мастером своего дела.       Если бы это было проделано с кем-то другим, Лорды Блэк, возможно, даже восхитились бы.       Но он сделал это не с кем-то другим, а с их предпоследним наследником, и за это они будут поощрять юного Гарри в любой мести, которую тот сочтёт подобающей для таких макиавеллиевских махинаций.       Хотя им было интересно заметить, что трое уз были сломаны самим Гарри – по одной на его магии, сердце и душе, – или же узы были слабы изначально и разрушились со временем, без подкрепления, или из-за воздействия других уз, или по какой-то иной причине, которая, как портретам, им не приходила в голову.       По крайней мере, это было на три узы меньше, которые их юному лорду предстояло преодолеть.       Оставалось множество других, разнообразных по структуре – и с более чем тревожными примечаниями, – чего было более чем достаточно для любого.              Магия:       Узы: Талант Змееуста [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]       Узы: Талант к Магии Крови [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1986]       Узы: Магическое Ядро, блокировка на пятьдесят процентов [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1990]       Узы: Чары, отводящие внимание от использования магии, настроенные на Неосведомлённых Маглов [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]              Сердце:       Узы: Принуждение к Прощению [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1987]       Узы: Якорь Ритуала Кровной Защиты [Привязан к Родственнику по Материнской Крови А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]       Узы: Принуждение к Одиночеству [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1988]              Разум:       Узы: Способность к Окклюменции [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1985]       Узы: Принуждение к Недоверчивости [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1984]       Узы: Способность к Логической Обработке [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1989]              Душа:       Узы: Ритуал Материнской Кровной Защиты [Наложены Л.М.Э. Поттер, 31.10.1981]       Узы: Контейнер Крестража [Созданы Т.М. Реддлом, 31.10.1981]       Узы: Сдерживание Крестража [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]              Малые Узы:       Узы: Магический След Несовершеннолетних Граждан [Заклинание, наложено М. МакГонагалл, 01.09.1991] [В настоящее время неактивен в Магическом Доме]       Узы: Чары Перенаправления Почты [Наложены А.П.Б.Д. Дамблдором, 01.11.1981]              Лорды Блэк не могли и не стали бы винить юного Лорда своего Дома за его ярость после прочтения того, что, записанное кровью и магией, было с ним сделано.       Альбус Дамблдор был воистину гениален, сплетая узы так незаметно, что, если бы не проблема с пропавшей почтой, это, вероятно, никогда бы не обнаружилось.       Столь же порочно, гнусно и мерзко – сотворить такое с другим живым существом, но упрёки не помогут их живому потомку.       Хотя из одного лишь списка уз они узнали об одном страхе или слабости Дамблдора: магия крови.       Не было никакой логической причины запирать столь редкий талант, который Гарри, вероятно, никогда бы не открыл самостоятельно, кроме как если бы он прошёл какой-то тест на редкие магические способности, кроме как из чистого страха. Они не могли винить его за этот страх. Портреты Блэков и семья в целом испытывали здоровый страх перед магами крови, как и любая чистокровная семья.       Единственный тип мага, более опасный, чем маг крови, – особенно для собственной крови, если он занимал авторитетное положение, например, главы рода, – это те идиоты, что баловались магией души и в итоге полностью лишались рассудка.       Что многое объясняло в Томе Реддле теперь, когда они видели доказательство в крови самого Гарри, уставившееся на них словом: Крестраж.       Без палочек, которые можно было бы поднять на защиту Гарри, без реальной собственной силы, кроме малых способностей магических портретов, они делали всё, что могли в пределах своей реальности: они учили его, советовали ему и не давали сойти с ума от недостатка общения, пока он неустанно, целенаправленно, терпеливо сосредотачивался, и медитировал, и учился Окклюменции, и проводил ритуалы.       Распутывал, разбирал по ниточке или попросту ломал каждую узу, наложенную на него, – узу за узой, часть за частью, – пока от них не оставалось ничего, кроме шрамов на его психике и алмазно-твёрдой решимости оставить волшебный мир страдать от гнева тех Лордов и почти-богов, которых они сами себе создали.       Одного – тёмного и гневного создания, на которое они боялись взирать.       Другого – таинственного лжепророка, сулящего добро и милосердие.       Забавно было то, по крайней мере для Гарри, что в иной день и зная теперь то, что он знал, порой даже он сам задавался вопросом, кто из них кто.

***

             31 октября 1996 года; «Гринготтс», Лондон       День 121; Реально прошедшее время: ровно 394 дня; Возраст Гарри: 17-й день рождения       – А, мистер Поттер.       Гарри не мог не оценить того, что, сколько бы он ни вытворял и что бы ни наследовал от кого бы то ни было, для Клыкгорна он был и, вероятно, навсегда останется просто мистером Поттером.       В этом было определённое утешение, особенно в окружении кучки напыщенных мёртвых ублюдков, посвятивших себя делу вдалбливания в него чистокровных манер, хотел он того или нет.       Таких как Астерион, который мог днями его игнорировать, если Гарри не уделял его урокам языков должного внимания, которое мёртвый полиглот считал заслуженным, или Иллития Блэк, вышедшая замуж в семью из Дома Принц и ставшая кем-то вроде преподавателя зельеварения, заинтригованная другими обучающими его портретами, – одним своим видом она заставила бы даже Снейпа съёжиться, если бы он что-то напутал под её придирчивым – хоть и нарисованным – взглядом.       Гарри прикидывал, что от четверти до трети времени, проведённого за учёбой у разных портретов, уходило на уроки или области знаний, которые он сам никогда бы не выбрал, но учил в любом случае, потому что это служило желанной передышкой от работы над узами или попыток освоить Окклюменцию без того, кто мог бы на самом деле проверить его прогресс.       Клыкгорн быстро осмотрел волшебника и, против своей воли, остался впечатлён увиденным.       Он не был уверен, как именно волшебник осуществлял свои изменения, но ему удалось по крайней мере частично снять часть сковывавшей его магии и каким-то образом ускорить своё магическое созревание. Любопытно. Весьма любопытно. То, что и Пожиратели Смерти, и Орден Феникса находились в постоянной боевой готовности, разыскивая молодого человека, лишь укрепляло уважение, которое гоблины «Гринготтса» медленно начинали к нему испытывать, хотел он того или нет.       Любой, кто мог довести до бешенства и самозваного Лорда Волдеморта, и Альбуса Дамблдора, был той личностью, которую гоблинский народ любил иметь в клиентах.       Даже с таким безумным планом, как у Гарри Поттера.       Хотя, безумен ли он был на самом деле, гоблины оставляли решать волшебникам. На взгляд Клыкгорна, он был просто… полон решимости, хотя при этом производил впечатление человека, жонглирующего фонтанами сдерживаемой ярости и апатии.       Тем не менее, гоблинское целительство в сочетании с каким-то прогрессом в снятии уз явно пошло юному волшебнику на пользу. Его клиент больше не выглядел таким тощим. Порыв ветра не грозил сбить его с ног. Кожа стала темнее – настоящая бронза, доставшаяся от Мисра, семьи прабабки по отцу, – вместо болезненной бледности, которую он носил прежде, а магические шрамы зажили, превратившись в серебристо-белую паутину старых зарубцевавшихся ран.       – Я вижу, вы достигли магического созревания. Примите поздравления. Это, как вы знаете, даёт вам полный доступ к наследствам.       – Благодарю, Клыкгорн. У вас есть те расчёты, что я просил в прошлый раз? – спросил Гарри, усаживаясь в кресло для клиентов по приглашению управляющего.       – Есть, и я обязан снова спросить: вы уверены в своём решении? – Клыкгорн постучал когтями по досье перед собой. – Комиссия, даже для столь хорошего клиента, как тот, кто предоставил Этому Заведению первую за более чем век добычу василиска и аукцион с подтверждённой охоты, будет колоссальной.       – Уверен, – твёрдо кивнул Гарри, выставив челюсть. – Всё ликвидировать и обменять на золотые и серебряные слитки и заготовки, за исключением майоратных владений, площади Гриммо и содержимого моего личного сейфа. Я заберу всё в июне, независимо от комиссии.       – Половина, мистер Поттер. И даже это только потому, что Управляющий Филиалом ценит ваши деяния.       Гарри мысленно поморщился. Ого. Пятьдесят процентов комиссии за перевод и обмен, чтобы вывести наследство – за исключением оговорённого – из волшебного мира.       Ну, портреты его предупреждали. Даже если гоблины не знали его конечного плана, они знали, что он уводит своё состояние из волшебного мира – а значит, и от них. Счастливы от этого они не будут, а обмен всего на магловские деньги лишь для того, чтобы снова купить золото, обойдётся ему, скорее всего, ещё дороже.       – Будет сделано, мистер Поттер, – Клыкгорн пододвинул к нему необходимые бумаги и Кровавое Перо. – Как только вы подпишете.       – Благодарю, Клыкгорн.       – Пятьдесят процентов, мистер Поттер, в дополнение к прочим услугам, которые Это Заведение оказывало вам последние месяцы. Поверьте: это одно удовольствие.       

***

      Гарри активировал портал и приземлился в вестибюле площади Гриммо с лёгкостью, выработанной за более чем год (по его личному времени) использования магического транспорта всякий раз, когда ему хотелось покинуть своё убежище. Аластор Грюм дежурил снаружи.       Система была проста: не считая Дамблдора – о его появлении Гарри всегда узнавал заранее, когда тот отсутствовал в школе, и в такие дни просто не выходил, благодаря Карте Мародёров, – только Грюм обладал способностью видеть сквозь его Плащ.       То, что поначалу, когда он решил спрятаться, выглядело как полное отшельничество – Мерлин, каким же он был драматичным идиотом в тот первый рывок из волшебного мира, – в итоге обернулось периодом куда большей свободы, чем он когда-либо знал прежде. Он мог приходить и уходить по желанию. Он мог – и изучал – любую магию или магловские знания, какие хотел. Он мог – и практиковал – жестокие боевые чары в дуэльном зале или проводил целый день, просто разглядывая движение звёзд в обсерватории, которую обнаружил спрятанной в саду.       Гарри мог и делал всё, что хотел и когда хотел.       Это было официально: он подсел на свободу.       Да, он всё ещё трудился над полной свободой. Некоторые его узы всё ещё оставались по крайней мере частично нетронутыми, и он совершенно не представлял, с чего начать разбираться с тем, чтобы быть Крестражем, но это всё равно было больше независимости, чем у него было прежде, и он никогда не собирался от неё отказываться.       Включая магию, давно запрещённую в Волшебной Великобритании, но к которой у Гарри была врождённая склонность: Магию Крови.       Сегодня был Самайн, и он намеревался взять всё, что узнал о магии крови с момента прибытия на площадь Гриммо, и выковать из этого и меч, и щит – себе на пользу, а врагам на погибель.       Спускаясь в ритуальную комнату в подвале, Гарри стащил через голову свой мягкий свитер – найденный, он обшарил все спальни в поисках одежды, книг и прочего, – проходя мимо кухонного стола, и бросил его на столешницу. У стойки, закреплённой на стене подвала рядом с дверью ритуальной комнаты, Гарри оставил свою палочку и взял старинный ритуальный атам, который, по словам портретов, принадлежал жене Астериона Блэка, Эсмеральде, и который ощущался как подходящий. Или, по крайней мере, не угрожал его пырнуть, и его рукоять не раскалялась при прикосновении.       Магия могла быть удивительной, но могла быть и той ещё занозой в заднице, превращая инструмент не просто в инструмент, а в магического партнёра для ритуалов или создавая заклинания, которые не позволяли никому «нечистого» происхождения открывать определённые книги или дневники.       На площади Гриммо и в наследии Блэков были уголки, к которым Гарри не мог получить доступ, даже будучи Лордом Дома, и это раздражало его до крайности.       К счастью, таких мест было немного, поскольку, хотя некоторые из прошлых Блэков и были фанатиками чистоты крови, многие из них были также разумны и понимали, что не могут полностью контролировать выбор своих детей или потомков.       Атам представлял собой простой, чистый изгиб серебра без каких-либо украшений, кроме изумруда размером с перепелиное яйцо, вправленного в навершие рукояти, – безупречной чистоты, без малейшего пятнышка, скрытого в камне.       Что во многом напоминало саму магию крови. Простая, чистая, без излишеств. Скорее вопрос воли, магии и силы, чем сложных рунических схем или арифмантических расчётов, как это порой бывало с некоторыми видами заклинаний или ритуальной магии.       В магии крови всё сводилось к тому, что ведьма или волшебник может сделать, а после этого – к тому, что они сделают. Не больше и не меньше.       А Гарри, с яростью в сердце и разумом, сформированным безбрежным воображением магловской фантастики, мог придумать, как сделать довольно многое при наличии должных средств и мотивации.       Сделав глубокий надрез на собственной руке, Гарри приказал своей крови хлынуть и течь. Она устремилась из вен и артерий не тонкой струйкой, а потоком. Будь он другим человеком, будь он кем угодно, кроме Мага Крови, рана была бы смертельной. Не будь он Магом Крови, он потерял бы сознание задолго до того, как последняя капля крови стекла с кончика его атама, – его кровь, насыщенная и связанная с его магией, по его приказу покрыла и его самого, и каменный пол ритуальной комнаты.       Ибо системы Мага Крови не были закрытыми, но связанными. Кровь – к магии, магия – к душе, душа – к сердцу, сердце – к разуму, разум – к телу, тело – к крови, и так далее, в бесконечном цикле. Поэтому, хотя его тело и опустело от крови, он жил. Его магия пульсировала повсюду вокруг него, а его кровь подчинялась каждому его приказу, будь то покрыть его обнажённую кожу, словно броня, или обратиться туманом в воздухе – пока его магия оставалась сильной, он сохранял контроль над своей кровью.       Справившись с приливом, который всегда сопровождал столь масштабное и всеобъемлющее применение Магии Крови, Гарри вдохнул затяжную боль от открытой раны на правом предплечье, а затем выдохнул следующий шаг кровного ритуала – избранное заклинание.       – Адское Пламя.       Без необходимости в фокусе, когда его магия пропитывала самую его кровь и вены, смертоносный и почти неконтролируемый огонь проклятия расцвёл яростной жизнью повсюду вокруг него, мгновенно приняв форму свирепого – хоть и уменьшенного в размерах – Венгерского Хвосторогого дракона, отчего уголок его рта чуть дрогнул в усмешке, когда он ощутил, как Адское Пламя ревёт и бьётся о сдерживающие его заклинания.       Затем настала трудная часть.       – Свяжись, – приказал он своей крови. Алая живая вода взметнулась с пола и сорвалась с тонкого покрывала на его теле, обращаясь в цепи, твёрдые, как кованая гоблинами сталь, обвивая и петляя, и связывая проклятый огонь, в то время как принявшая форму дракона тварь рычала, и щёлкала челюстями, и ревела от ярости.       Гарри стиснул челюсти и почувствовал, как его мускулы напряглись и запульсировали от натуги, пока заклинание боролось с его контролем на два фронта.       А затем он надавил на свою кровь и на проклятие, заключённое в ней, и втянул и то и другое в себя.       Его кровь с готовностью устремилась обратно в вены и артерии, снова наполняя тело и двигаясь по воле его сердца. Огонь, который она связала и удерживала по его приказу, обвился вокруг его рук и плечевых суставов, в первый миг вплавляясь в кожу, а затем остывая, когда его магия, и воля, и ритуал подчинили его. Пламя, и драконы, и свирепые создания всех мастей, сотворённые из огня, заплясали вверх и вниз по его рукам от запястий до плеч – отметина истинного таланта Мага Крови и мастерского владения утраченным искусством.       Большинство магов крови – из его книг и рассказов портретов – обычно выбирали воду. Естественное дополнение к магии крови, вода была самой лёгкой из стихий, которую маг крови мог выбрать для освоения в своём финальном испытании, доказывающем талант. Гарри больше не устраивало быть причисленным к большинству магов, и он счёл, что огонь лучше подходит его личности – чем больше он сдирал с себя контроль, и узы, и принуждения, под которыми когда-то находился.       Не в последнюю очередь из-за того, что Маг Крови – при наличии силы воли или чистого упрямства – мог сделать с огнём, едва лишь связав его и объявив своим.       С открытой раной на руке и яростным, непоколебимым желанием, застывшим на переднем крае сознания, Гарри смотрел, как по его приказу в воздухе сформировались десятки крошечных кровяных пузырьков размером с горошину, и ничто, кроме их абсолютной странности, не предупреждало их цели о том, что скрывали эти простые диковины среди них.       – Идите, – отправил он их на поиски движением пальцев, а затем прижал левую руку к открытой ране и послал в неё мощный импульс магии, чтобы исцелить себя.       Осталась лишь тонкая линия, хотя следующую неделю Гарри чувствовал себя измождённым и нуждался в усиленном питании и сне, чтобы восстановиться после напряжения этой ночи.       Впрочем, когда он представил себе выражение лица дорогого старого Тома в тот момент, когда треть его последователей – Поттеров и Блэков по крови, все до единого, – внезапно самовоспламенились, если только они не находились под защитой чар, специально предназначенных для защиты от магов крови (таких как, например, хогвартские), Гарри счёл временное истощение и урчащий желудок более чем стоящей ценой.       Не следовало, в конце концов, злить Мага Крови, который к тому же был Лордом и Главой Дома, с которым у тебя была сильная кровная связь.       Нет, не следовало этого делать вовсе, и Гарри ничуть не стеснялся напомнить Пожирателям Смерти, почему именно.       

***

      – Сколько мы потеряли, Люциус?       – Десятки, милорд. Все, кто носил Тёмную Метку, включая Беллатрису, милорд.       – Любопытно. И всё же юный Драко всё ещё жив?       – Да, милорд, – бесстрастно доложил Северус. – Какое бы заклинание ни было применено, похоже, оно было отражено защитными чарами Хогвартса.       – Значит, утраченное заклинание. Тёмное и запретное.       Люциус обменялся взглядом с Северусом там, где оба они стояли на коленях у ног Тёмного Лорда. Оба радовались, что гнев их Лорда был вымещен на других членах их рядов до того, как пришло время давать собственные отчёты о событиях Самайна.       – Милорд, – заговорил Люциус, уже опасаясь за свою жизнь. Хотя первые вспышки гнева Тёмного Лорда по поводу существенного прореживания рядов Пожирателей Смерти, учинённого магией неизвестного врага, уже миновали, приносить дурные вести никогда не было безопасным занятием. – Учитывая, кто именно пострадал, возможен ответ.       – В самом деле?       – Магия Крови, милорд, – Люциус пригнулся чуть ближе к полу, словно надеясь избежать грубого конца гнева Тёмного Лорда, оказавшись вне поля его зрения. – Каждый из ваших сгоревших последователей, судя по всему, состоял в недавнем родстве или свойстве либо с Домом Блэк, либо с Домом Поттер. А поскольку мальчишка скрылся…       – А ты что скажешь, Северус? – голос Волдеморта стал низким и шипящим, выдавая мгновенную вспышку гнева при одном упоминании этого ребёнка. – Что Старый Дурак думает об этих событиях?       – Мальчишка Поттер уже несколько месяцев вне досягаемости Света, милорд, и, хотя умом он никогда не блистал, – Снейп скривился, – при должной мотивации его сила несомненна, чему доказательством, как любит повторять Старый Дурак, служит его хвалёный Патронус, – он помедлил, а затем продолжил после острого взгляда кроваво-красных глаз: – В сочетании с его плачевным характером и способностью ускользать от каждой попытки Старого Дурака вернуть его под контроль, вполне возможно, что Поттер обнаружил в себе способности к Магии Крови. Поскольку его собственная мать демонстрировала склонность к этому запретному искусству, это не исключено.       Волдеморт сузил взгляд на двух своих самых полезных инструментах при упоминании его позорного поражения от рук и предвидения Лили Поттер.       Из неё вышел бы отличный Пожиратель Смерти, если бы не её прискорбное происхождение и ещё более прискорбный выбор мужа.       – Найдите его, – приказал он, обводя взглядом всех собравшихся Пожирателей Смерти, а не только парочку у своих ног. – Чего бы это ни стоило, я хочу, чтобы Гарри Поттера нашли!       

***

      25 декабря 1996 года; Лондон       День 176; Реально прошедшее время: приблизительно 821 день; Возраст Гарри: 18 лет       Гарри проснулся с гудящей головой – и не только головой, – в общем-то, в состоянии полного недоумения.       Вчера был один из его «отгульных/разгрузочных» дней. Мир праздновал Рождество, даже портреты успокоились после йольских возлияний пару дней назад, и Гарри, чувствуя себя подавленно, в буквальном смысле взял выходной.       Полный отрыв.       Подальше из дома, раствориться в магловском Лондоне, не думать ни о чём вообще.       Он часами бродил, насколько помнил, заходя перекусить в кофейни, просто двигаясь вместе с потоком людей, спешивших за последними покупками или шедших со служб или на службы.       В конце концов его занесло в какой-то уголок паба, где он тянул пинту с такими же потерянными душами, не разделявшими праздничного веселья.       Потом одна пинта превратилась в две, две – в четыре, и примерно на этом моменте всё из слегка расплывчатого стало откровенно туманным.       Но, судя по тому, как ныла спина, саднило в горле и в заднице, а в постели – чьей-то постели, явно не гарриной на площади Гриммо, – вместе с ним лежали парень и девушка, он мог догадаться, чем обернулась по крайней мере часть этих событий.       Девушка – точнее, женщина, утренний свет беспощадно выдавал её возраст, ранний третий десяток или около того, – была крашеной блондинкой с вереницей татуировок на спине и засосами на ключицах, шее и видневшейся из-под дешёвых простыней пышной груди, которая казалась великоватой для её худощавого тела.       Парень был её противоположностью почти во всём – эбеново-чёрный против её бледности, иссиня-чёрные волосы, как у Гарри, плотный, с мягкой рабочей мускулатурой, явно не видевшей спортзала.       Оба были привлекательны на свой лад и даже во сне льнули друг к другу с такой привычной нежностью, что сразу становилось ясно: пусть для Гарри они и были незнакомцами, друг для друга они таковыми не были.       Качая головой в недоумении – но без тени того смущения или стыда, которые он испытал бы ещё не так давно, – Гарри сел и принялся разыскивать свою одежду и ботинки. Не считая мелкого дискомфорта, он чувствовал себя… в общем-то, довольно хорошо. Даже после потери девственности с парой незнакомцев.       (И ох, Сириус бы от души посмеялся над этим!)       Гарри чувствовал себя спокойным, расслабленным, несмотря на похмелье, и ни капли от прежней праздничной хандры не осталось.       Чувствуя себя немного эксцентрично, пробираясь к выходу из крошечной квартирки-студии, которая представляла собой одну комнату на все случаи жизни – с кроватью, кухней и ванной, – Гарри остановился и оглянулся на пару маглов, которые и знать не знали, что предыдущей ночью переспали с Магом Крови и одним из самых знаменитых людей волшебной Британии.       Улыбнувшись и мысленно попрощавшись с ними, Гарри постучал пальцами по листку бумаги из блокнота у телефона и трансфигурировал его в розовую розу с оранжевыми кончиками лепестков.       Счастье с оттенком страсти, вместе с воспоминаниями об этой ночи – это было всё, что он мог им предложить, с небольшим заклинанием, которое могло помочь, если они сохранят розу.       Он надеялся, что они её сохранят.       Хотя бы ради капли волшебства и напоминания о том, что не всё, к чему прикасался Гарри, обращалось в пепел.       

***

      1 февраля 1997 года       День 215; Реально прошедшее время: приблизительно 1001 день; Возраст Гарри: 18 лет       Свой восемнадцатый год – по собственному исчислению – Гарри провёл, радикально пересматривая отношение к танцам, музыке и клубам.       Его таинственные любовники на Рождество открыли ему глаза на новый мир, особенно после того как он восстановил воспоминания с помощью Окклюменции. Ему очень хотелось повторить кое-какие моменты той ночи.       Учитывая его отшельнический образ жизни и то, что за его головой охотились две магические фракции (по крайней мере, так это выглядело, судя по тому, как часто Грюм торчал на улице у площади Гриммо), он мог предложить только лёгкость и отсутствие обязательств. Гарри мало что знал об отношениях. У него самого их никогда не было, а весь его опыт был из вторых или третьих рук.       Что касалось маглов, это означало «нормальный и правильный» порядок вещей на Тисовой улице – который оставлял ему с напёрсток сведений, и все они сводились к несчастливым бракам да периодическим скандалам с изменами.       На Имболк его тянуло выйти из дома, но, в отличие от прошлых праздников, Грюм стоял лагерем снаружи, а Дамблдор отсутствовал в Хогвартсе, так что выбора не оставалось: приходилось занимать себя в особняке, как это всё чаще случалось после зимних каникул в школе.       Он не знал, что за кошка пробежала у Дамблдора на Йоль. Сам он точно ничего особенного не делал – разве что напился до беспамятства и трахался до одури. Не то что на Самайн. Но, в конце концов, причина его отлучек была не так важна, как то, что они урезали те небольшие свободы, которыми он наслаждался, когда хотел покинуть дом.       С зудом под кожей и нулевым желанием наматывать круги по лестницам, или заниматься каким-либо видом тренировок, или даже отрабатывать дуэльные приёмы, Гарри оставалось только одно – его последнее прибежище для физической активности: уборка.       И поскольку он вёл полуотшельнический образ жизни уже более двух лет по его собственному счёту, на площади Гриммо почти не осталось мест, требующих уборки.       Особенно после того марафона по освоению бытовых чар перед Лугнасадом, когда он застрял с изучением – не говоря уж о снятии – своих уз.       За месяцы, пролетевшие с Маховиком времени, Гарри собрал изрядную коллекцию мягких свитеров, разношенных джинсов, дорогих мантий, книг, ножей и даже старую волшебную палатку, которую он нашёл в разных комнатах и на огромном чердаке дома на площади Гриммо. Многое из того, что он нашёл, было хламом или годилось только для отработки заклинаний, но комната за комнатой, шкаф за шкафом он всё это разобрал. Площадь Гриммо, наверное, не выглядела так хорошо уже много десятилетий, судя по тому, что Сириус рассказывал ему о своём детстве.       Оставалось ещё несколько мест, которые Гарри откладывал напоследок, но теперь всё свелось к одному: логово Кикимера в котельной.       Туша Кикимера отправилась той же дорогой, что и головы других домашних эльфов: была испепелена в ходе его ранней практики с огненными заклинаниями.       Теперь всё, что осталось от безумного старикашки, была куча тряпья и хлама, при виде которой у Филча или Молли Уизли случился бы сердечный приступ, если бы они обнаружили такое в месте, находящемся на их попечении.       Поднимая одну тряпку за другой Левитационными Чарами, Гарри встряхивал их в поисках фамильных ценностей и хлама, которые чокнутый старый эльф утащил во время уборочной лихорадки миссис Уизли и от цепких пальцев Мундунгуса Флетчера. За Левитацией следовали Исчезающие Чары, и так до самого пола. В итоге перед ним осталась куча всякой всячины вперемешку с грязью. Каждая вещица из этих остатков воняла тёмной магией и проклятиями – теперь-то Гарри был знаком с этим ощущением и мог отличить его от общего миазма, который некогда источала площадь Гриммо.       Серебряные канделябры и кубки отправились на кухню. Они пригодятся для практики в снятии проклятий с Орионом и Кассиопеей, как только он их почистит. Перстень-печатка с гербом Блэков был отправлен в тайник в кабинете. Кто бы ни получил этот дом после того, как Гарри уйдёт, он мог оставить его, выбросить или продать – ему было всё равно. Называйте его Лордом Блэк сколько угодно, но Сириус не хотел иметь с этим титулом ничего общего, и Гарри тоже, несмотря на все якобы прилагающиеся привилегии.       Учитывая, что эти привилегии шли рука об руку с такой чушью, как браки по расчёту и целые поколения традиций – или, как Гарри это называл, давление сверстников, которые уже в могиле, – он пас.       Кинжал со сломанным лезвием улетел в кучу разного хлама для повседневной отработки заклинаний, трансфигурации, чар и прочего. Ближе к концу кучи ему попались пара тусклых кнатов и нечто, похожее на помятые латунные карманные часы, – всё это отправилось вслед за кинжалом, – и, наконец, последним, но не по значению: серебряный медальон.       То, что он серебряный, было видно сразу: он сиял так, как ничто другое в куче почти-что-мусора, включая проклятые канделябры. Цепочка была толстой и добротной, хотя и поцарапанной тут и там, а сам медальон – размером с гусиное яйцо. Именно медальон заставил его замереть, с подозрением разглядывая эту штуку несколько долгих мгновений.       Этого хватило бы с лихвой, даже если бы он не чувствовал исходящей от неё злой воли, что накатывала волнами – тошнотворными и соблазнительными попеременно.       То, что только медальон вызывал у него такое чувство, наводило на мысль, что на этот раз это не рядовое проклятие. Это было нечто большее, заключённое в сияющий овал с изумрудами и бриллиантами, выложенными в форме буквы «S». Даже не будь Гарри Гарри, он знал бы, что нужно остерегаться такой вещи, которая буквально кричала «Слизерин» и обладала столь тяжёлым весом магии.       – Ну-с, – пробормотал он, уже привыкнув разговаривать с самим собой не меньше, чем с кем-либо ещё, несмотря на портреты и случайных маглов для поддержания рассудка. – Что же ты за зверушка?       Магия медальона сжалась через мгновение после того, как он заговорил, – брови Гарри удивлённо взлетели вверх от такой реакции, которая свидетельствовала о куда большей разумности, чем ему было комфортно, – а затем переключилась с тошнотворной/соблазнительной на соблазнительную/жеманную.       И этого, решил Гарри, закатив глаза на слизеринские штучки (к кому бы они ни относились – к людям или к факультету, сейчас он особо не разбирал), было достаточно.       Призвав связанную с ним стихию – Адское Пламя покрыло поверхность его ладони, проникая во все щели и полностью защищая кожу, даже не вызывая лёгкой сухости, – Гарри нанёс удар со скоростью опытного Ловца и выхватил медальон с пола.       Сжав кулак, в котором серебро плавилось, Гарри стиснул зубы, когда острая, пронзительная вспышка боли пронзила его лоб впервые за долгое время, а медальон издал неземной вой, прежде чем исторгнуть клубы чёрного дыма, слишком живо напомнившие ему бестелесное состояние Волдеморта.       Металл и камни сгорели дотла – даже пепел был уничтожен в объятиях Адского Пламени, – и спустя долгие мгновения, когда на его пустой ладони неистовствовал лишь миниатюрный дракон из пламени, он отозвал свою стихию и отправил дракона обратно на отдых.       Правда, на этот раз дракон решил устроиться, обвившись вокруг его запястья, словно стоя на страже от того, чем бы ни было то, что Волдеморт сделал с этим медальоном, вместо того чтобы красоваться на плече.       Он подождал ещё мгновение, рассеянно взмахивая палочкой и очищая остатки пыли и грязи в котельной, чтобы увидеть, не нанесёт ли Том ответный удар.       Но сейчас, как и было с Самайна, его шрам молчал.       Если Волдеморт и знал, что Гарри только что сделал – что бы это ни было на самом деле, хотя у него имелись подозрения, связанные с тем, что гнездилось в его шраме, – он на это не реагировал.       Тем лучше.       Гарри, возможно, и не знал, сколько Крестражей сварганил этот гнилой старый хлыщ. Или существовал ли вообще предел такому. Всё, что он прочёл, каждая до тошноты мерзкая страница о вмешательстве в душу, упоминало эти проклятые штуки только в единственном числе.       То, что у Гарри был крестраж в голове, то, что он уничтожил один – ну, теперь уже, считай, два – из тех, что знал или о которых мог догадываться… с этим не мог помочь ни один из доступных ему источников.       Всё, что он мог сделать, – это узнать всё возможное, всё, до чего мог дотянуться, и, когда придёт время, войти в Арку и не оглядываться.       Чем бы ни была Арка, она не разрывала уз крёстного, хотя и сводила на нет те эффекты, которые, как он читал, должны были быть у такой связи.       Ему оставалось лишь надеяться, что какими бы ни были силы крестража, это была не та магия, которую Арка не сможет разорвать в клочья.       Это была вся надежда, которая у него была по этому вопросу, потому что умирать и быть хорошим маленьким мучеником он не собирался.       К чёрту.       А если Том осмелится последовать за Гарри за Арку, Гарри врежет ему так, что даже чёртов Тёмный Лорд с трудом оправится.

***

             1 мая 1997 года, Белтейн; Площадь Гриммо, Лондон       День 305; Реально прошедшее время: приблизительно 1398 дней; Возраст Гарри: 19 лет       Гарри открыл глаза, когда почувствовал прикосновение чужой магии к защитным чарам своего дома за последние несколько лет – по его собственному счёту.       Он не был здесь в ловушке – хоть порой это и ощущалось именно так, – но признавал, что ждал смены привычного уклада, какой бы опасной она ни была.       А он не обманывался на этот счёт: Дамблдор оставлял его в покое так долго лишь из-за перегруженного расписания, а вовсе не из желания позволить ему оставаться вне своего контроля.       Вероятно, только неведению Дамблдора насчёт того, что Гарри сбрасывал разнообразные оковы, призванные навечно загнать его в форму, слепленную Дамблдором (с толикой непреднамеренной работы Тома тут и там и приправой из душевных/эмоциональных шрамов от «нежной любовной заботы» Дурслей), он был обязан тем, что продержался так долго без вмешательства.       Гарри, честно говоря, ждал директора примерно к началу учебного года, когда не явился на шестой курс.       То, что Дамблдора поразило странное разлагающее проклятие – если верить «Пророку», – и что у него было по горло забот, пытаясь не дать Тому вырезать себе путь через всю Англию, по мнению Гарри, были наиболее вероятными причинами, удерживавшими старика от того, чтобы прорваться сквозь его защиту с Фоуксом раньше.       Судя по тем немногим письмам, что Дамблдор ему присылал (и которые собирали для него в «Гринготтсе» после того, как Гарри сломал те узы и перенаправил почту туда), Дамблдор избрал позицию терпеливого дедушки, позволяющего забавные мятежи ребёнку.       До крайности снисходительно, но весьма в духе их прежнего общения.       Букля дулась на него за недостаток работы и невозможность размять крылья, если не считать редких писем, отправленных Ремусу, Невиллу или Полумне, – единственным, кто так или иначе не раздражал его до крайности за время его отшельничества, – но что есть, то есть.       Гарри усвоил урок насчёт магии, скрытой в безобидных на вид предметах.       «Гринготтс» мог отработать свои пятьдесят процентов от состояния Поттеров-Блэков, обезвреживая несколько проклятий, сглазов, порч и снимая заклинания, порталы и даже зелья с его почты, прежде чем он заберёт её лично в Банке в те дни, когда выходит из дома.       Они с директором вели пресную – хоть и язвительную со стороны Гарри – переписку, которая позволяла директору спокойно пребывать в своём мнении, будто Гарри просто впал в блэковские истерики и эпическое дутьё губ, а старый хитрец, в свою очередь, оставлял его в покое, пока ему это не надоело.       Дамблдор спешит на помощь, дабы вытащить Спасителя Волшебного Мира из его хандры и заставить его взять себя в руки и подставить шею под топор директорских интриг и ярости Тома.       Ну да.       Как будто Гарри позволит этому случиться.       По крайней мере, у Дамблдора хватило приличия – или удача Поттера всё ещё держалась – явиться до того, как Гарри проведёт какие-либо ритуалы для праздника и вымотается до ступора.       Было бы неприятно, если бы Дамблдор схватил его и – если бы он проверил узы и увидел, что они исчезли, – попытался наложить их снова.       Потому что Гарри был тем ещё идиотом, которого однажды укусил тот, кому он доверял, и который потом просто позволял себя использовать и пинать снова, и снова, и снова, всё снося и никогда не давая сдачи.       Ну да. Под принуждениями – возможно. Но и Малфой, и тётя Мардж могли подтвердить: даже под директорскими узами его добродушие имело пределы.       Дамблдору предстояло убедиться в этом самому.       Гарри не ожидал, что тот оценит этот урок или что он сам выйдет из него невредимым.       Но это не значило, что он получит от этого меньше удовольствия, какую бы опасность это ни несло.       Он избрал этот путь почти год назад, как вращался мир.       Он не собирался сворачивать сейчас.       У Гарри было всего мгновение на планирование. Он призвал свои вещи со стойки у ритуальной комнаты, поднялся на ноги и запер дверь в ритуальную комнату. Дамблдору придётся ломать защиту двери вручную. Даже феникс не мог пробиться сквозь древние чары ритуальной комнаты Блэков. Она была защищена специально от любого, кто или что могло бы потревожить ритуал в неподходящий момент и привести к катастрофическим последствиям.       Он трижды обмотал цепочку Маховика времени вокруг левого запястья – столько же вызов, сколько и ложный след, – затем надел двусторонний портал в виде тяжёлого мужского перстня-печатки с гладким щитком и свободно взял палочку в руку.       Надевать рубашку не было смысла. Он хотел выбить Дамблдора из колеи. Он уже видел сам, насколько мощным и изобретательным мог быть, когда доходило до дела. И он предпочёл бы обойтись без того, чтобы старый ублюдок заточил его в водяную сферу, как Тома на пару мгновений в атриуме Министерства, спасибо.       Любой способ застать профессора врасплох, любой отвлекающий манёвр, который он мог предпринять, всё, что угодно, лишь бы склонить чашу весов в свою пользу, – он сделает это.       Ради своего выживания и свободы – и да, капли мести – он сделает всё что угодно.       Дверь мягко щёлкнула, открываясь взору усталого Дамблдора. Момент был не лишён смысла, хоть и без той театральности, с которой Дамблдор улетал из своего кабинета в прошлом году, оставляя зрителей в благоговении перед Фоуксом.       – Ах, мой дорогой мальчик, – произнёс Дамблдор, и голос его сочился печалью. Год обошёлся с директором не так хорошо, как с Гарри, судя по высохшей правой руке (надо же, «Пророк» хоть в чём-то не соврал) и приглушённым тёмно-синим мантиям. – Что ты с собой сделал?       Гарри видел себя в зеркале каждое утро. Он мог понять со стороны, почему тот задал этот вопрос и даже таким тоном. Его тёмно-ржавые татуировки связанного пламени, бывшие столь же магией, сколь и украшением, не скрывали его магических шрамов от прошлых лет, извиваясь и переплетаясь вверх по рукам. Кожа его стала значительно темнее с раскрытием наследия Мисра, шрам на лбу и лице серебрился на фоне бронзы.       На фоне его более тёмной внешности глаза выделялись ещё более поразительной зеленью, особенно без очков, в которых он больше не нуждался.       А по груди – и по спине, хотя директор пока их не видел – были рассыпаны рунические татуировки, обычные для мужчин Дома Блэк, результаты различных ритуалов, проведённых за то время, что он скрывался на площади Гриммо под эгидой множества ныне мёртвых и ушедших ведьм и волшебников Блэк.       Как те, что были у Сириуса, скрытые среди его магловских татуировок, – один из немногих остатков его семейного обучения, о которых он никогда не говорил дурного слова.       Для Светлого волшебника, такого как Дамблдор, Гарри, должно быть, выглядел как половина его ночных кошмаров, облечённая в плоть и кровь.       – Я разбился, директор, – ответил ему Гарри с вежливой честностью. – Разбился от ярости и горя, как безделушки в вашем кабинете. А потом я разбил все узы, наложенные на меня. Каждый барьер. Каждые оковы, призванные сделать меня чем-то иным, не тем, кем я был рождён.       – Тёмная Магия опасна, мой дорогой мальчик, – Дамблдор медленно покачал головой, его палочка выскользнула из рукава, пока он переводил взгляд с перстня на его руке на Маховик времени на запястье, и в его голове начинали складываться выводы – ошибочные и не только. – Это паразитическая болезнь, которая отравила тебя, и её необходимо выжечь, чтобы…       – Чтобы что? – перебил его Гарри, искренне любопытствуя, в какое русло старый хитрец планировал направить свою речь теперь, когда оковы, которые Гарри держал на своей ярости, начали мысленно освобождаться одна за другой. – Ради моего собственного блага? Или во имя Великого Блага? – Он усмехнулся, увидев, как директор моргнул, явно ошеломлённый. – Портреты помнят всё, директор. С ними рядом прошлое никогда по-настоящему не уходит и не хоронится, как бы кто ни старался. Мне, впрочем, любопытно: вы вдвойне сковали мой талант к магии крови, потому что он вас ужасал, или потому что мой потенциал был проблемой для ваших тщательно продуманных махинаций по контролю над волшебным миром?       – Что ж, – Альбус мысленно сменил тактику, – я вижу, вежливости здесь не найти, мой мальчик.       – Да, не от меня, никогда больше, – согласился с этим Гарри, кивая и повторяя движение Дамблдора, когда старик поднял палочку. – Я не присоединюсь к Тому, но и не стану твоей жертвой, контролирующий, манипулятивный, самодовольный кретин!       При этих словах Альбус взмахнул палочкой, выпуская хлыст пламени, целясь в палочку – братскую палочку Тома – в руке Гарри. Но мальчишка лишь рассмеялся, уклоняясь и вырывая пламя из-под его контроля. Огонь закрутился и заплясал между его палочкой и свободной рукой, а затем хлестнул обратно в Альбуса потоком вулканического жара. Директор выставил щит из воды, выкрикнув Аква Эрукто, и обратил огненную стену в пар. Взмах палочки рассеял туман перед глазами, но тут же раздался негромкий хлопок, и Гарри исчез.       Сузив глаза, Альбус повернулся и побежал со скоростью, не соответствовавшей его возрасту; отслеживающее заклинание легко сорвалось с его губ.       В вестибюле Гарри чертыхнулся из-за того, что так и не смог выучиться Аппарации у портретов (опасность расщепления была слишком велика), и рванул, как только портал выбросил его, в бальную залу.       Сражаться с кем-то столь же сильным, как Дамблдор, в замкнутом пространстве было самоубийством. Ему нужен был простор, место для уклонений и манёвров. Бальная зала – то, что надо.       Гарри едва успел активировать чары, которые удержат даже самую разрушительную магию в пределах комнаты и защитят остальной дом, когда ему пришлось развернуться и отразить Ступефай, посланный палочкой директора, – опытный волшебник выследил его. Взмах свободной руки – и двери в бальную залу с грохотом захлопнулись, запираясь. А его палочка с сердцевиной из пера феникса выставила щит против попытки директора обезоружить его. Отстреливаясь цепочкой боевых заклинаний вперемешку с розыгрышами – воображение было ключом к дуэли, согласно Арктурусу, – он метался и уклонялся по всему открытому пространству залы, уставленному колоннами, пытаясь понять, устаёт ли директор или его заклинания слабеют из-за того урона от проклятия, что он уже понёс.       Если и так, старый хитрец этого не показывал. Он с лёгкостью отбивал или укрывался щитом от каждого заклинания, что посылал в него Гарри.       Проклятье.       Едва увернувшись от заклинания молнии – или чего-то подобного, – которым директор выстрелил, без особого труда двигаясь по кругу и почти не шевелясь, чтобы не отставать от Гарри, тот выругался, когда оно едва не разнесло колонну, за которой он укрылся.       – Ты стал силён, Гарри, – Альбус был готов признать это, даже прилагая всё своё мастерство, чтобы казаться невозмутимым, как бы ни было трудно уклоняться от многих заклинаний мальчика или отражать их. И, в отличие от предположений Альбуса, кроме как перехватывая любую его попытку применить огонь (свою излюбленную область атакующих заклинаний) и обращая её против него вдвое или втрое сильнее, Гарри не использовал для этого Тёмные Искусства. Многие заклинания мальчика были редкими или малоизвестными, да. Но ничего противозаконного.       Пока что, во всяком случае.       Впервые он действительно поверил, что Гарри Поттер, возможно, смог бы сразиться с Томом и победить, по крайней мере, с дальнейшим обучением.       Это, однако, не решало истинной проблемы, которую представлял собой Гарри Поттер для победы над Тьмой, так что, хоть и любопытно, для Альбуса это не имело большого значения, помимо возросшей сложности, которую это создавало для его продуманных планов.       – Но ты всё ещё просто мальчик. Чего, по-твоему, можно достичь этим непотребным представлением, хм?       Не знал он того, что взывать к гневу Гарри в уверенности, что тот примет опрометчивое решение (чему, надо признать, было множество доказательств), именно сейчас было в корне неверным решением.       Этот Гарри Поттер не был Гарри Поттером годичной давности.       Нет, это был совершенно другой зверь.       Его ярость больше не контролировала его, он контролировал её.       И он точно знал, как её использовать.       – Всё, чего я когда-либо хотел, директор, – ответил Гарри, выходя из-за колонны с палочкой, засунутой за пояс. Его шея и верхняя часть тела были покрыты лёгким блеском кроваво-красного, а пламя – теперь живое, а не просто татуировки – обвивало его руки и кисти. – Мою свободу.       Глаза директора широко распахнулись от потрясения. Даже в самых смелых предположениях о потенциале Гарри он никогда не думал, что тот сможет сломать его узы на его маге крови. А если и так – что сможет овладеть ею и теми более мощными применениями, для которых её можно было использовать.       – Это был ты, – выдохнул Альбус, потрясённый до глубины души, и выбросил вперёд заклинание, которое Гарри не стал блокировать, лишь поморщившись, когда оно попало в Маховик времени на его запястье и разбило его вдребезги. – Ты тот, кто перебил Пожирателей Смерти магией крови.       – Магия крови, Адское пламя и капля власти как главы двух волшебных родов, – Гарри зло усмехнулся, и его глаза вспыхнули внутренним огнём под стать внешнему при виде разбитого Маховика, но он не стал тратить время, направляя гнев в заклинания. – Да.       Без дальнейших церемоний Гарри разжал руки, и пламя рёвом сорвалось с его тела. Существа, сотворённые из ярости, проклятого огня и магии крови, захлестнули директора: здесь дракон, там василиск, волки и лисы, хватавшие его за пятки, огромные соколы и орлы, метившие в глаза. Альбус сражался с ними могучими хлыстами и щитами, стенами воды, а Гарри стоял и смотрел, незыблемый как скала и ни на миг не теряя мысленного контроля над одной из самых разрушительных магий, известных волшебному миру.       Затем он внезапно пришёл в движение: его руки метнулись вперёд, и кулаки сомкнулись на цепях – тонких как леска, но прочных как титан, светящихся кровожадным алым в свете Адского пламени и обвивших запястья Дамблдора.       Сжав зубы, сгорающими от боли руками Гарри пустил пламя вдоль цепей обратно на своё тело, упёрся ногами в пол – одна впереди, другая сзади, почти в выпаде, – а затем рванул изо всех сил и, используя цепи и оковы, швырнул старшего волшебника в ближайшую колонну с мощным треском.       Кровяные цепи разбились от удара, пот струился по лицу Гарри, а его тело дрожало над рухнувшей фигурой бывшего наставника и директора.       – Акцио, палочка Дамблдора! – приказал он, и его рука метнулась, чтобы поймать тонкий и узловатый кусок дерева, выпавший из хватки директора, когда тот врезался в древний камень лондонской коренной породы, служившей фундаментом площади Гриммо.       С палочкой в руке Гарри встал над поверженным телом того, кого он когда-то считал величайшим и самым могущественным человеком в мире.       – Моя свобода за вашу жизнь, мистер Дамблдор, – изложил условия Гарри. – Том – проблема, которую вы помогли создать, теперь это ваша проблема. Найдите волшебному миру нового спасителя. Я не стану мучеником – ни для них, ни для вас.       С этими словами он уронил кнат на тело директора, и выцветшие голубые глаза с трудом перетащились с горящего взгляда Гарри на палочку в его руке. Старик не произнёс ни слова, когда активировался портал и не слишком мягко опустил его у ворот Хогвартса.       Гарри, опьянённый тем, что портреты оказались правы и магия крови была слабостью Дамблдора (наряду с изрядной долей самонадеянности относительно собственной силы и недооценки Гарри), запрокинул голову и рассмеялся.       Взмах его палочки – его новой палочки, он полагал, она, кажется, работала у него, – и защитные чары особняка теперь блокировали магическую подпись Дамблдора, образца которой у него не было раньше, чтобы использовать.       Когда он повернулся, чтобы уйти – Мерлин, как ему нужны были еда, выпивка и двенадцать часов сна, – его внимание привлёк перстень, который, видимо, свалился с Дамблдора во время боя.       Это была простая вещица. Просто почерневший кусок чего-то, похожего на речной камень, в серебряной оправе. На его поверхности был выгравирован незнакомый ему символ, и он источал одно из самых сильных ощущений магии, которые Гарри когда-либо чувствовал, помимо палочки.       Он ощущался как его Плащ или его новая палочка.       Он ощущался как дом.       Моргнув, Гарри склонил голову набок и наложил на него все известные ему диагностические чары на заклинания и проклятия, затем пожал плечами, когда они ничего не показали, и левитировал кольцо взмахом своей новой палочки, отправив его плыть по воздуху к своему рабочему столу в подвале.       Нужно будет проверить его ещё, но пока оно казалось безобидным.       А теперь насчёт еды и выпивки…       

***

      Где-то далеко, в замке, спрятанном в горах Шотландского Хайленда, пожилой волшебник открыл ящик своего стола и достал палочку, долгое время хранившуюся там в сохранности.       Это был неподатливый отрезок полированной яблоневой древесины, четырнадцать дюймов, с сердцевиной из сердечной жилы дракона.       Вернейший друг, с которым волшебник не удосуживался проводить время, разве что покрывал его свежим пчелиным воском каждый сезон, и который теперь снова вернулся в его руку, тогда как его давняя и завоёванная тяжким трудом Бузинная Палочка теперь находилась в руках волшебника, который во многом всё ещё был скорее мальчиком, чем мужчиной.       И всё же, размышляя о дуэли, бушевавшей не в одной комнате дома двенадцать на площади Гриммо, одна мысль продолжала звенеть в его голове:       Ох, Гарри, мой дорогой мальчик. Что ты с собой сделал?       Возможно, как и с Томом, не было ничего удивительного в том, что палочка с пером хвоста Фоукса избрала юного наследника Поттеров.       Хотя, в отличие от Тома, Альбус не верил, что существо, восставшее из пепла Гарри Поттера, было созданием злобы, гнева и разрушения – хотя в его злых заклинаниях и бушующей ярости, безусловно, были их тени.       Нет.       Кем бы ни был теперь волшебник, некогда бывший Гарри Поттером, Альбус не считал его тёмным лордом, ужасающимся собственной смерти.       И то, что именно этот факт делал мальчишку куда более непредсказуемым и, следовательно, куда более опасным, Альбус предпочитал не думать.       По крайней мере, он избавил Гарри от части его значительных инструментов, которые тот мог призвать на помощь и которые несли его по избранному пути.       Что ещё Альбус мог сделать за то короткое время, что ему оставалось, помимо этого… что ж, об этом придётся подумать в другой раз.       Нет, нет, сейчас Альбуса заботили иные вещи, а не то, как Гарри избрал разрушить себя.       Теперь ему предстояло скопировать и изучить воспоминания о дуэли в особняке и начать расследование многообещающей бухты на побережье.       Будет ещё время разобраться с проблемой Гарри Поттера и его несговорчивости – с почти несокрушимой волей, что не было сюрпризом, но всё равно разочаровывало, – в другой день.       

***

      31 июля 1997 года       День 397; Реально прошедшее время: ровно 1490 дней; Возраст Гарри: 20-й день рождения       Гарри сбавил обороты после дуэли с директором. Учитывая, что старый ненормальный ублюдок разбил его Маховик времени и всё такое. Скотина. Не мог контролировать его без уз, так попытался лишить Гарри способности жить на пятой передаче, пока все остальные застряли на первой. Упаси Мерлин, чтобы Гарри выжил или ещё что.       Новость, пришедшая неделю спустя, о том, что Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор был убит, пролилась на его язык невероятно сладким нектаром.       Мало того, что убит, так ещё в собственной школе, одним из его самых доверенных профессоров, при содействии Драко Малфоя, впустившего Пожирателей Смерти в замок.       Будь на месте замешанных кто угодно, кроме Малфоя и Снейпа, Гарри бы поддался искушению послать им поздравительный подарок. Может, корзину фруктов. Или славный Громовещатель, который бы ничего не делал, только смеялся и ликовал.       Что-нибудь такое.       Но это были именно те, кто делал его школьную жизнь стабильно невыносимой – по сравнению с несколькими другими, кто делал её откровенно нестерпимой, – так что Гарри в частном порядке отпраздновал кончину кукловода волшебного мира бутылкой Огневиски под звон одобрительных возгласов портретов Блэков в ушах.       И стал ждать.       Он проводил больше времени, свободно смешиваясь с толпой под чарами иллюзии или скрывающими плащами в Косом переулке – теперь, когда половина проблемы, удерживавшей его в изоляции, была нейтрализована, – работал над тем, чтобы потратить основную часть своего личного состояния, которую он не собирался брать с собой, и в остальном готовился.       Он знал, что это должен быть либо его день рождения (по календарю), либо близкая к нему дата.       После более чем года без каких-либо событий, которые можно было бы напрямую связать с Гарри, и со смертью Дамблдора, Том наверняка захочет ознаменовать его якобы совершеннолетие ураганом.       Так что Гарри заполнял зачарованные сундуки Библиотекой Блэков и другими книгами, которые он нашёл или купил, обучаясь самостоятельно и под руководством портретов Блэков.       Он забрал золото и серебро у гоблинов вместе с оружием, которое заказал выковать на заказ и пропитать ядом василиска с его добычи.       Боевая рапира, конечно, не Меч Гриффиндора: более широкий, чем обычно, клинок из гоблинской стали с режущей кромкой, которая никогда не потребует заточки, и элегантным, широким эфесом без иных украшений, – она, однако, была столь же смертоносна и куда лучше подходила к росту Гарри и тому стилю фехтования, которому его учили автоматы в дуэльном зале.       С добавлением яда василиска, даже если ему никогда не понадобится ничего, кроме как слегка перестараться с летальным исходом в крайнем случае, у него будет такая возможность.       Он ничего не знал о мире – или измерении, или чём бы то ни было – по ту сторону Арки.       Знал только, что чувствовал свою связь с Сириусом теперь, когда узы, наваленные на него, были по большей части сорваны, и знал, что где-то там, за гранью, Сириус есть. Он жив. И Гарри не собирался бросать его там.       Его сундуки с книгами пополнились ещё одним – с ингредиентами для зелий, и ещё одним – с зельями длительного хранения. Сундуки были уменьшены и убраны в зачарованный рюкзак, который он нашёл валявшимся рядом со старой волшебной палаткой – просто кусок брезента да несколько опорных шестов для виду, – которая затем отправилась в этот же видавший виды кожаный рюкзак. Одежда, еда, даже упаковки с бутилированной водой – всё ушло в рюкзак вместе с его богатствами, как материальными (золото и серебро), так и метафорическими (книги и припасы для зелий).       И он ждал.       Палочка, которую он отвоевал у Дамблдора, и кольцо с речным камнем, упавшее на пол и оставленное там, отправились в кобуру для палочки и на его руку. Палочка с пером феникса крепилась к голени. С тех пор как он завладел странной узловатой палочкой, он заметил, что колдует с ней легче и быстрее, чем со своей старой подругой, что была с ним с одиннадцати лет.       В одном ботинке – атам, в другом – перочинный ножик, способный открыть любой замок, доставшийся от Сириуса.       Одетый, с рюкзаком на месте, скрытый Плащом, Гарри отправил Буклю к Ремусу в самый последний раз с ключом-пропуском от площади Гриммо и просьбой позаботиться о ней. Затем Гарри нашёл удалённый уголок Министерства и стал ждать.       И в тот момент, когда Том атаковал, под прикрытием хаоса из заклинаний и криков, Гарри ещё немного проредил стадо Пожирателей Смерти, этаж за этажом, – тела падали на пол, словно сражённые призраком, – а затем шагнул сквозь Арку, в то, что ждало за гранью, за пределами всего, что знал волшебный мир.       

***

      Где-то в другом месте Том Марволо Реддл-младший, самозваный Лорд Волдеморт, издал леденящий кровь вопль, когда его душа – один из нескольких кусков – была вырвана из тела и воссоединилась с остальными.       У Стражей Врат, в конце концов, была своя обязанность – судить души, проходящие через их Врата.       Гарри был сочтён… не вызывающим возражений.       А вот кусок другого, прятавшийся в его лбу, был найден весьма неудовлетворительным.       Когда об этом писали в учебниках истории, многие строили догадки, что Тёмный Лорд Волдеморт был каким-то образом сражён Поцелуем Дементора.       Другие, знавшие о Ребёнке из Пророчества, настаивали, что Мальчик-Который-Выжил пожертвовал собой, чтобы спасти их всех.       Ни то, ни другое не было правдой, однако и то и другое стало прекрасным дополнением к легенде о Гарри Джеймсе Поттере.       Взращённый ягнёнком, он умер – насколько это их касалось – не кем иным, как львом.              31 июля 1998 года; «Гринготтс», Лондон       Прошли месяцы зачистки после вторжения в Министерство и смерти Волдеморта, случившихся почти одновременно.       Некоторые Пожиратели Смерти и сочувствующие потеряли хребет с утратой своего прикрытия и сделали всё возможное, чтобы рассеяться.       Другие, кто служил лишь из страха перед ним и его самыми ярыми сторонниками, исчезли как дым, словно никогда и не были замешаны.       Но оставались истинные последователи, и, хотя Волдеморт был убит в начале вторжения, Тёмный Лорд прорвался сквозь большую часть боевых магов, защищавших Министра, прежде чем внезапно рухнул замертво в разгар схватки, оставив свою армию на произвол судьбы.       Нельзя сказать, что Пожиратели Смерти немедленно сдались, но со временем Волшебная Великобритания начала восстанавливаться, и всё в основном пошло так, как всегда и шло.       Они похоронили своих мёртвых, оплакали их и пропавших без вести и продолжили жить.       Но был примерно десяток людей, которым в жизни пришлось не так легко, даже если для таких, как Муны, это означало, что их патриарх отправился обратно в Азкабан. Члены Ордена Феникса и несколько подростков, слишком юных, чтобы участвовать в реальных боях, – они были теми, кто и хоронил своих друзей и членов семьи, и оплакивал пропавших без вести. Оплакивал Гарри и Дамблдора в одиночку.       Так что все они были более чем удивлены, когда их вызвали в «Гринготтс» для оглашения завещания Гарри, ведь его смерть так и не была подтверждена, и большинство из них всё ещё надеялись, что Гарри вернётся или его найдут с помощью магии.       Он был Гарри.       Он просто не мог… уйти.       – В соответствии с пожеланиями нашего бывшего клиента, Хари Джеймса Поттера, известного как Гарри, его последняя воля и завещание приводятся в исполнение ровно через год после его юридической смерти, – начал Клыкгорн. – Мистер Поттер был весьма дотошен касательно своих планов и пожеланий относительно имущества, однако существовали некоторые юридические тонкости, которые блокировали часть из них. В связи с этим… – Он щёлкнул пальцами, и помощник поспешил к двум людям: одной ведьме, поразительно похожей на Нарциссу Малфой, только с чисто-чёрными волосами и в магловском платье, и другому, совершенно незнакомому волшебнику в строгом чёрном костюме, – вручая каждому коробочку с кольцом и досье. – По воле и завещанию покойного Лорда Поттера-Блэка, Лордство Блэк и майорат переходят к новой Блэк – Андромеде Тонкс, поскольку ни вы, ни ваш муж, ни ваше потомство никогда не носили и не носите Тёмную Метку Лорда Волдеморта. Равным образом Лордство Поттер переходит к ближайшему родственнику крови Поттеров, которого смог отыскать «Гринготтс», – в данном случае к Грегори Поттеру из Салема, штат Массачусетс.       Андромеда обменялась многозначительным удивлённым взглядом со своим маглорождённым мужем Тедом, находя немало забавного в том, что бывшая отверженная становится Леди Дома.       Это была та ирония, которую её дорогой – пусть и бесшабашный – кузен Сириус оценил бы, и, вероятно, отчасти поэтому он сделал своим наследником своего полукровного крестника, вместо того чтобы позволить титулу отойти мальчишке Нарциссы.       Восприняв это как знак, что аудиенция окончена, и не зная никого из остальных людей в комнате, хотя и узнавая многих по репортажам в новостях, новый Лорд Поттер – из младшей ветви, иммигрировавшей в Штаты и помогавшей основать МАКУСА, – откланялся, кивнув остальным и пробормотав соболезнования в связи с их коллективной утратой.       Насколько он понимал, Гарри Поттер был весьма многообещающим юным волшебником.       Ближайшие и дорогие Гарри люди зашептались между собой от странного поворота, который приняло оглашение завещания, – особенно Тонкс, на которую реальность того, что она следующая в очереди на Лордство-Ледиство Блэк, обрушилась как тонна кирпичей, окрасив её волосы в болезненно-жёлтый, – но затихли под взглядом гоблина-управляющего имуществом.       – В отношении не майоратных активов мистера Поттера он сделал следующие распоряжения: собственность по адресу Площадь Гриммо, двенадцать, Лондон, и всё её содержимое настоящим оставляются Ремусу Джону Люпину, свободными от каких-либо обременений или обязательств.       Клыкгорн передал магический документ о праве собственности и символический железный ключ от входной двери, прекрасно зная, что оборотню он не нужен, так как Гарри послал волку портал, позволявший ему входить и выходить из-под защитных чар особняка до своего ухода.       – Его единственная просьба – чтобы вы продолжали заботиться о его сове, полярной, по кличке Букля.       – Да, конечно, – хрипло сказал Ремус, утирая слёзы рукавом, пока его жена Дора обнимала его, а её мать держала их сына, Гарри Ремуса Люпина, названного в честь сына лучшего друга, который умер слишком рано.       – Содержимое его личного сейфа и оставшаяся часть его активов должны быть разделены поровну между благотворительным фондом больницы Святого Мунго и стипендиальным фондом Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, – помощник Клыкгорна передал ключи от сейфов для фондов сначала нынешнему директору Минерве МакГонагалл, а затем представителю больницы, который последовал примеру нового Лорда Поттера и откланялся.       Клыкгорн подождал, пока дверь за его спиной плотно закроется, а затем уставился на группку волшебного люда, набившуюся в переговорную.       Он кивнул своему помощнику, чтобы тот начал раздавать каждому из них – от строгой директрисы до самой младшей из присутствующих, Полумны Лавгуд – переплетённые в чёрную кожу дневники.       – Эти дневники были оставлены на попечение Банка, и это всё, что он оставил каждому из вас. Желаю всем хорошего дня, – с этими словами Клыкгорн встал и покинул их, предоставив суетиться, спорить и рыдать, как он знал, обычно и бывает.       – Какого Мерлина… – Рон нахмурился в замешательстве, долго вертя дневник в руках.       – Этого не может быть, – моргнула Гермиона и посмотрела на Ремуса. – А как же все его личные вещи? Они на площади Гриммо?       – Нет, – ответил ей Ремус после долгой паузы, открыв свой собственный дневник и поняв, что это такое, и быстро в него погрузившись. – Нет, не там.       – О боже, – всхлипнула Молли, вытирая глаза, когда содержимое дневника поразило её прямо в сердце. – Это записи переписки. Копии писем, которые мы ему писали, и его ответов, которые он так и не отправил.       – Насколько мне известно, единственным, кто поддерживал связь с мистером Поттером во время его отсутствия, был директор, – заметила Минерва, и её брови поползли вверх от откровенно язвительного ответа на её первое строгое письмо, а затем и от ответов, которые смягчались по мере того, как росло её беспокойство.       – Мы получали письма, – Невилл указал на себя и Полумну, открывая свой дневник и видя, что там было гораздо больше, чем он ожидал, потому что он действительно получал письма от Гарри. – Но ничего подобного.       – Ох, Гарри, – начала рыдать Гермиона, пряча голову в плечо Рона, пока тот обнимал её. – Что же ты наделал?       – Мы никогда не узнаем, – прагматично сказал Ремус, хотя у него была догадка, и, обменявшись взглядом сначала с мистером Долгопупсом, а затем с мисс Лавгуд, он понял, что у них представление получше, чем у остальных. – Он не хотел, чтобы мы знали. Было ли это по его собственной воле или из-за какой-то секретности со стороны Альбуса – кто знает.       – Он правда ушёл, да? – прошептал Рон, убитый горем и чувствуя, что снова подвёл своего лучшего друга.       Чувство, к которому он более чем привык за последние тринадцать месяцев, плюс-минус.       – Да, он ушёл, – кивнул Ремус, хотя после разговора с портретами на площади Гриммо у него было своё представление о том, куда и почему он считался юридически мёртвым. Не то чтобы он когда-либо этим делился. Если и была на свете пара волшебников, заслуживавших свободы, так это Сириус и Гарри. – Пора нам отпустить его и позволить ему упокоиться с миром.       – Пусть упокоится с миром.