Контроль качества

      Моя работа – отбраковывать некачественный продукт. По трубе он доставляется в камеру досмотра, что в мастерской. Сразу продукт взвешивается, и с помощью насечек определяется его размер. Через защитное стекло я осматриваю наружную часть продукта. Стоит убедиться, нет ли сколов на оболочке. Если всё хорошо, я бережно достаю продукт из камеры и продолжаю внешний осмотр на столе.       Я кладу его на мягкую подушку, чтобы не поцарапать о ржавый металл. На этом этапе крайне важно изучить продукт на наличие деформаций. Оболочка должна быть гладкой, без бугров, вмятин, трещин и неровностей.       Идеальной быть она, конечно, не может. Но с изъянами вокруг я примирился давно. Не даст соврать внешний вид моей мастерской, в которой я провожу не менее двух третей дня: пыльная и тесная, в металлические стены въелась ржавчина, она осыпается от прикосновений, а под ногами скрипящий и скрежещущий пол.       Зато мои инструменты на своих местах. Я прибираю рабочее место каждое утро, а нагромождение аппаратуры и паутина проводов у меня с первого трудового дня выстроились в организованную структуру, эргономичную и функциональную. Только в таких условиях я и могу работать.       Третьим этапом продукт помещается в колбу для рентгена. Это самая важная и сложная часть. Слой за слоем я осматриваю состояние изделия через компьютер. Консистенция вещества внутри не должна превышать по плотности установленных значений. Всё, что ниже или выше стандарта, – брак. Если сердцевина или ядро не соответствуют нормам по размеру, форме, количеству «морщинистых» участков, – тоже брак. На этом этапе отсеивается большинство экземпляров.       Задача усложняется ещё и тем, что за последнее время у меня заметно упало зрение. Не беда, конечно, всегда можно вставить линзы, но для этого нужны и время, и деньги, которых до конца месяца ждать не стоит. Поэтому сейчас мне приходится снимать свою маску, надеясь, что никто этого не увидит и, оттянув одной рукой веко, изучать картинку с экрана компьютера, другой переключая слои.       Заключительная часть диагностики – тесты. Тщательно вслушиваясь, я простукиваю молотком оболочку продукта, – она не должна треснуть. Затем протираю её специальным раствором. Окрас при этом не должен тускнеть. Я провожу ещё несколько проверок, последним из которых всегда идёт испытание ультразвуком. Для него инструменты не нужны. Достаточно лишь покричать на продукт. Если после этого измеренные показатели внутренней экосистемы изделия останутся на прежних значениях, считается, контроль качества пройден. Тогда я кладу продукт обратно в камеру досмотра и нажатием одной кнопки отправляю дальше по трубе.       Если же на каком-то из этапов был выявлен брак, то продукт следует немедленно утилизировать с соблюдением всех мер предосторожности. Эту работу тоже выполняю я. В мастерской есть специальная изолированная комната для утилизации брака.       Тяжелый бронированный шлюз открывается, и я захожу в небольшое помещение. Я кладу брак в центр и выхожу, плотно заперев за собой шлюз. Через пульт управления я регулирую температуру внутри помещения. Говорят, если повысить её слишком резко, продукт может сдетонировать. У меня такого не случалось.       Это не обязательно, но я всегда достаю секундомер, чтобы нигде не промедлить или не поторопиться. Я повышаю температуру постепенно. На это уходит немало времени. Медленно воздух за шлюзом раскаляется, а продукт плавится. Когда утилизация завершена, внутри от брака не остаётся и следа.       Не люблю, когда негодные изделия идут подряд. Инструкция предписывает утилизировать их немедленно, но в помещении после прошлых раз нередко бывает ещё невероятно жарко. Так я, бывало, получал сильные ожоги, из-за чего приходилось заканчивать смену раньше.       Но и когда за несколько часов работы не попадается ни единого брака я тоже не люблю. Я всё чаще сомневаюсь, правильно ли произвёл замеры, достаточно ли сильно ударил молотком, чаще путаюсь, переделываю одни и те же тесты раз за разом. Очень тревожно осознавать, что скорее всего где-то ошибся, но вот где, – не знаешь.       И в эти моменты часы на стене давят, словно через них на тебя кто-то смотрит, молча наблюдает за твоими ошибками, оценивает проделанную работу. В каком-то смысле так и есть, ведь чем больше изделий я успею осмотреть за время смены, тем больше получу.       Я не покидаю мастерскую даже по истечении оплачиваемых часов. За остаток квоты сверх рабочего времени не платят, но каждый день я считаю своим долгом отработать её полностью. В среднем, это одиннадцать тире четырнадцать изделий. На каждый уходит не меньше сорока минут, чаще – все шестьдесят. Больше всего времени занимает рентген, утилизация и заполнение документов.       Рабочий день длится десять часов. Редко, когда получается успеть закрыть всю квоту вовремя. Но зато в такие дни есть повод вечером расслабиться. А расслабляюсь я по-особенному. Признаться, всё чаще и без повода вовсе. От усталости. В моём жилище скучно и одиноко, но не когда я впускаю в жизнь щепотку контролируемого хаоса. Пасмурный вечер. Тяжёлое небо и гнетущий вид на чёрные силуэты домов за окном. Бесцветные обои.       Всё взрывается огненными всполохами едких красок и сочится цветом, растекаясь перед глазами мельтешащей мазнёй, как если бы кружился на карусели; затем обрастает чёткими границами и раскалывается на разноцветные осколки, словно распадающийся в калейдоскопе узор.       Я выхожу на улицу под лучи заходящего солнца, и небо надо мной устремляется ввысь, а обессиленный взгляд тонет в его бескрайней пучине, в оранжевых волнах и розовой пене; монолиты домов, что ещё с утра наваливались сверху на голову, теперь почётно расступились, как провожающее автомобиль генерала войско на параде, – смир-но! – а чёрная плесень и мутная слякоть – разрастается вычурным узором, сверкает оконными огнями и переливается закатным пламенем.       Спёртый сигаретным дымом да промышленным смогом воздух города у изломанного и раздетого первыми морозами леса сменяется чистым запахом простора и свободы.       Новый рабочий день наступает внезапно. Моё ремесло – ликвидировать бракованные изделия. Ко мне в мастерскую они попадают через промышленную трубу в потолке, что ведёт к камере досмотра, металлическому коробу с дверцей из защитного стекла.       Взвешивание, осмотр. Я достаю продукт и кладу его на стол. Там ощупываю, ещё раз тщательно исследую глазами. Затем рентген. Нажатием кнопки на клавиатуре перелистывается слой. Первый, второй, третий… Я замечаю дефект ядра на тридцать шестом слое. Похоже на инородный объект. Я приглядываюсь, и тут нечёткие очертания чего-то внутри зашевелились.       Брак.       Первое изделие за смену, а уже приходится подготавливать помещение для утилизации. Я кладу продукт на пол и закрываю шлюз. Нагрев идёт постепенно. Я смотрю то на секундомер, то на термометр. Пятнадцатая секунда – тридцать семь градусов, тридцатая – сорок один градус, без пятнадцати минута – сорок пять градусов, минута – пятьдесят.       Внезапно я слышу посторонний звук, доносящийся из помещения для утилизации. Треск? Испугавшись, я быстро останавливаю нагреватели. Я стою неподвижно несколько секунд, вслушиваясь в тишину мастерской. Где-то скрипит металл, капает конденсат, роются за стенами крысы.       Треск повторяется. Дрожащими руками я шарюсь по полкам и отыскиваю керосиновую лампу. Топлива совсем немного, но мне хватит. Издав несколько щелчков, – из-за накатившего стресса не сосчитал, сколько именно, – лампа зажигается. Я открываю шлюз и подсвечиваю ей себе внутреннее пространство помещения.       Что-то копошится на чëрном от сажи полу. Я слышу мерзкое хлюпанье и треск как от сухих веток или выпавших ногтей. В таких случаях зовут охрану. Но я с места не могу сойти: то ли от страха, то ли из любопытства. Я ставлю на пол лампу и двигаю ее ногой вглубь комнаты. Света едва ли достаëт охватить полностью небольшой силуэт, лежащий в обломках изделия.       Я прочищаю горло. Слова не выходят из уст, поэтому я хрипло вою из-за угла через распахнутый шлюз. На моё удивление нечто из темноты отвечает мне тем же воем, только гораздо чище, громче и на пару тонов выше.       У входа в стену вмонтирован дозатор пищевой смеси. В день мне положено два приёма пищи по две минуты каждый. Я решаю пожертвовать одним из них и беру порцию сейчас. Внутрь помещения я проталкиваю металлическую миску с едой черенком швабры. Нечто внутри ест, разбрызгивая смесь и колотя алюминиевой тарой о пол.       Мне нужно продолжать работать.       Я оставляю нечто сидеть в темноте помещения, лишь немного прикрыв шлюз, чтобы тот не мешал передвигаться по тесной мастерской. Сам я беру следующее изделие и начинаю осмотр. Затем рентген и тесты. В этот раз обошлось без брака.       Даже спустя несколько часов загадочное нечто не даëт мне успокоиться. Я разглядываю монитор компьютера, а мне всё кажется, что периферийным зрением я вижу, как оно выползает из помещения для утилизации и медленно движется в мою сторону. Сорок третий слой… сорок четвертый… сорок пятый… Но в этот раз мне не кажется!       Я вскакиваю со стула и буквально запрыгиваю на стол с бумагами. Существо остаётся внизу смотреть на меня глазами-бусинками. Никогда не видел такое безобразное скопление органической материи, такое убогое и недоразвитое создание, мерзкое, нелепое, бестолковое.       У него есть ноги, но ходить оно не может, только ползает, есть кисти рук, пальцы, которыми оно и схватить что-то не в силах, есть ещë рот, – оно им ест, полагаю, а ещё вопит, прямо как я, только по-другому. Будто пытается быть кем-то из нас, а по сути лишь недоделанная некачественная бракованная копия.       Я осторожно прохожу по столу, переступая через бумаги, приборы и инструменты, а затем спрыгиваю на пол и быстро покидаю мастерскую, захлопнув за собой дверь. Пора звать охрану.       Сотрудники службы безопасности предприятия стоят перед входом в мою мастерскую. У них маски совсем другие: окрасом не просто серым, как у меня, а чёрно-красным; и разрезы напротив глаз у них иные – у́же, зато они есть и у рта, чем моя маска похвастаться не может, и оттого слышно их гораздо лучше. Я кратко описываю им ситуацию, затем открываю дверь и впускаю троих охранников внутрь.       — Гд…д…де-е-е-е? — Спрашивает меня один из них.       Только что же был тут. Я киваю им вглубь мастерской, все трое проходят дальше и осматриваются по сторонам, заглядывают под стол, в камеру досмотра и даже помещение для утилизации. Ничего.       — Б…б…бы-ы-ы-ыл т-т-т-ту-ут. — Говорю им.       — С-с-с…б…бе-е-еж-ж-ж-жа…а…ал?       Я понуро опускаю вниз голову. Уходя, один из охранников несколько раз хлопает меня по плечу. Думает, что переутомился. Возможно, мне действительно на сегодня стоит закончить смену. Я отдохну и приду завтра. Лучше поработаю чуть дольше, но на свежую голову. Взглядом пройдясь по мастерской ещё раз, я выключаю свет, запираю дверь и иду домой.       Наконец…       Время расслабиться.       Утром я тихо подкрадываюсь к мастерской, проворачиваю ключ в замке и отпираю дверь. Я включаю свет, осторожно шагаю внутрь. Всё в порядке, можно продолжать работу. Продукт приходит по трубе в камеру досмотра. Четыре целых сто семьдесят три тысячных килограмма. Верхняя граница нормы – четыре целых четыре десятых. Значит, брак.       Я забираю продукт и несу в помещение для утилизации. И только тогда понимаю, что, должно быть ошибся. Разворачиваюсь и снова взвешиваю. Четыре целых шестьсот сорок пять тысячных кило. Значит, всё-таки брак. Как только я поднимаю изделие с весов, приходит осознание: во время взвешивания совсем забыл убрать с него руку. Снова помещаю в камеру, запираю стеклянную дверь и всматриваюсь в показания.       На этот раз на циферблате четыре целых триста пять тысячных. Я вынимаю продукт и пытаюсь прикинуть его вес у себя на руках. Нет, кажется, правда тяжеловат… В этот момент что-то дёргает меня за штанину, от неожиданности я подскакиваю на месте и роняю изделие на пол. Прямо рядом с недоразвитым нечто, откуда ни возьмись появившимся у меня за спиной.       Продукт с глухим стуком о ржавый металл и неприятным треском раскалывается на десятки разлетающихся в стороны фрагментов, а на пол из него выливается густая прозрачная жидкость. В этом месиве остался целым только чуть подрагивающий, словно птенец на холоде, чëрный плотный комок.       Я сижу на столе, подняв, чтобы не касаться пола, ноги и в ужасе смотрю то на не менее испуганное нечто, вжавшееся в противоположный угол комнаты, то на тот беспорядок, что учинил. Следовало бы взять себя в руки и всё прибрать, пока не пришла охрана.       А затем я утилизирую надоедливое существо.       Затолкать его шваброй к остаткам изделия за шлюз не составило труда. Нечто не сопротивлялось, не издавало ни звука, казалось, и против-то вовсе не было. Может, оно само хочет быть утилизированным? Будь я такой ущербной тварью, то наверняка хотел бы.       Я смотрю на нечто из-за угла через приоткрытый шлюз, и мне почему-то всё больше кажется, что между нами на самом деле не так уж и мало общего. Бывает, я и дома снимаю свою маску. Ночью, когда уличные фонари уже не горят, и тусклого света лампочки под потолком хватает, чтобы увидеть своё отражение в окне. Я украдкой гляжу на себя из-за шторы так, чтобы снаружи никто не заметил. И в эти моменты я вижу и свой впалый хрящеватый нос, и блестящие бусинки глаз, и острые зубы по всей передней части глотки.       А теперь я замечаю эти черты у чужеродного и отвратительного существа за шлюзом. Как интересно…       Внезапно за стеной со стороны лифта раздаëтся топот. Я быстро захлопываю бронированную дверь. Это сотрудники службы безопасности. Пришли выписывать штраф за испорченный продукт. Они увидят это нечто у меня в мастерской и будут думать, что я его тут прятал. Оно ужасно, я сразу должен был от него избавиться, – ещё вчера. Достаточно мне проблем от этой твари.       Я успеваю провернуть регулятор температуры сразу до значения в пять с половиной тысяч градусов цельсия. Уже приготовившись к взрыву, я отхожу и зажмуриваюсь, но слышу лишь, как топот за дверью отдаляется, уносится вглубь коридора. Так это не за мной…       Я жду несколько беспокойных минут. Меня терзают сомнения, но с места я не схожу. Это время длится непростительно долго. И вот, наконец, термометр показывает наивысшее значение, при котором нагреватели отключаются автоматически. Я выдыхаю. Всё кончено.       Теперь помещение медленно остывает. Сейчас я бы мог уже начать осмотр следующего продукта, но я не шелохнусь, и вместо этого снова жду, когда смогу войти внутрь. Спустя почти час я открываю шлюз и на полу вижу лишь сажу да пепел, задуваемый в вентиляционный проём. Обдумаю случившееся дома. За сегодня надо успеть проверить еще порядка двенадцати изделий.       Первое уже в камере досмотра. С виду всё цело – можно доставать. Но сперва я проверяю показатель с весов внутри. Хорошо, вес не выходит за установленный стандарт. Достаю изделие, тщательно ощупываю: без повреждений и ни единой царапины. Сажусь за компьютер, внимательно изучаю изображения на мониторе. Одно за другим. Одно. За. Другим.       Затем провожу тесты. И никаких претензий. Приемлемо. Кладу продукт обратно в камеру досмотра и жму кнопку. Кто там дальше на очереди?       Второе. Пришло целым. Вес в пределах нормы. Оболочка гладкая, сколов и трещин нет. На рентгене всё чисто. Тесты пройдены успешно. Отправляю дальше.       Третье. На вид в порядке. Вес превосходный. Дефектов не наблюдаю. По внутренностям тоже нареканий нет. Тестирую. Не смею больше задерживать.       Четвёртое. Выглядит нормально. По весу проходит. Состояние поверхности всем требованиям отвечает. Рентген и тесты – ни изъяна. В добрый путь.       Пятое. Хорошо, снаружи меня всё устраивает. К сожалению чуть не дотягивает по массе. Придётся утилизировать.       Шестое. Осмотр: зачëт. Вес: порядок. Оболочка: цела. Внутри – опять брак! Утилизирую.       Седьмое. Контроль: норма, норма, норма, норма, норма. Следующее.       Восьмое. Всё в порядке. Дальше.       Девятое. Брак! Утилизирую.       Десятое. Дальше.       Одиннадцатое.       Двенад.       Всё…       Я.       Свободен.       Конец рабочего дня.       Прибрать инструменты, выключить свет, запереть дверь.       Я ухожу домой, за сегодня я уж точно заслужил себе немного расслабиться…       В одиночестве я иду вдоль ночной улицы, и ряды домов по обе стороны смыкаются плотно в непреодолимые стены.       Внизу меня каменная кладка тротуара, по бокам здания, а, – поднимаю голову, – сверху непроглядная гуща скопившихся в небе туч.       Мне они перекрыли отблеск далëких звёзд: я словно в тесной трубе, только тусклое мерцание лампочек за стёклами фонарей и окон едва разгоняет въевшийся в воздух ледяной мрак.       Сами они провожают меня неотвязчивым взглядом, – десятки вечно бдящих глаз серых зданий-скелетов с ещё не одной сотней таких же, но потухших, и в этих мёртвых глазницах копошатся черви, оттого на них так мерзко смотреть.       Но светлые слишком стерильны, такого не бывает!; вот-вот и они загноятся непроглядной тьмой… а может… может, пусть смотрят; пусть себе разглядывают, – главное, чтобы со мной всё было в порядке: я на вид-то хоть как, ещё гожусь, не исхудал ли совсем, – и почему не взвесился перед выходом?       У нас какие вообще нормы, мне бы хоть кто сказал, я и поднабрал бы немного сперва… а с руками у меня что? это же не царапина у меня на коже? что, если её заметят? я накрываю непригодное запястье рукой, ускоряю шаг, продолжаю путь; но они наверняка могут и внутренности мои видеть, как же иначе?!       Я бегу по ночной улице, бросая бешеный взгляд с одного окна на другое, третье, четвёртое, на соседний дом, тот, что справа, слева, прямо передо мной… Передо мной?! Я врезаюсь в серую стену, гляжу назад, но утыкаюсь в точно такую же. Здания по обе стороны, кроша каменную кладку на тротуарах и дорожный асфальт, движутся навстречу друг другу и с грохотом запирают меня в кирпичном коробе. Сверху на их крыши падает колпак мрака и отсыревшей ваты чёрных туч, окуная меня во тьму. Пустые окна вспыхивают пламенем. Гул закладывает уши, а жар испепеляет в считанные мгновения.       Но не случалось ещё такого кошмара, за которым не следовало бы утро.       Можно выдохнуть.       Я работаю. Обследую продукт, отбраковываю тот, что не проходит контроль качества. Но сегодня мне постоянно мешает какой-то шум за стенами. Я пытался не обращать на него внимания, думал, скоро прекратится.       Не прекращается.       Что-то скребёт металл и гремит своей тушей у меня под ухом. Сосредоточиться… Третье изделие за смену. Всё цело, оболочка ровная… то есть, гладкая. Забыл взвесить. Кладу в камеру досмотра. Что-то скрипнуло совсем рядом. Я заглядываю под стол. Старое оборудование, провода, инструменты, клубы пыли. Поднимаюсь и отряхиваюсь. И почему сегодня не помыл пол с утра?       Я беру ведро, наполняю водой из-под крана. До него совсем немного пройти по коридору. Вытираю мокрой шваброй пол, заглядывая под каждый угол. Пока тихо… Когда заканчиваю, убираю всё по местам и продолжаю работать. Только вынимаю изделие из камеры досмотра, как снова слышу чью-то возню под столом.       Дай ты мне уже покоя!       Бесполезный хлам я раскидываю в разные стороны, чтобы не мешал, и отдираю металлическую обшивку со стены, потом копошусь там среди грязи технических коммуникаций. Вообще-то тут достаточно просторно даже для того, чтобы самому целиком пролезть вглубь. Я свечу лампой, но ничего странного не замечаю.       — В-в-вы-ы-ы т…т…там?       На мой тихий хриплый вопль никто не ответил. Тогда я беру из дозатора миску питательной смеси и протягиваю в развороченное мною отверстие в стене. Мне показалось, что-то всё-таки мелькнуло среди пыли, труб, и кабелей.       — С-с-с-ст…т…той! — Кричу наугад в тесный проём.       А затем беру ручку от лампы в зубы и залезаю туда вместе с ногами. Нащупав какой-то выступ из ржавого металла, становлюсь на него и вытягиваюсь в полный рост. Между этими стенами целое ущелье, кажется, до самой крыши заполненное плеядой всё тех же проводов и труб. Из-за темноты не так просто разглядеть, где оно начинается, где заканчивается.       Зато теперь я чётко слышу этот сумасводящий скрип прямо под собой. Я свечу под ноги лампой. Внизу тесная щель между стенами уходит во тьму без единого намёка на где-то там скрывающееся дно. Должно быть, в этом мраке и прячется назойливое существо, источник раздражающих звуков.       И сразу ржавый кусок металла, на котором я стою, даёт мне понять, что догадка была верна только отчасти. Он и есть причина жуткого скрипа под ногами. Жаль, что понимаю я это только сейчас, когда выступ обламывается под моим весом, и я срываюсь вниз, больно приложившись головой о трубу под боком.       Я не успеваю схватиться за что-либо, хотя, казалось бы, возможностей тут предостаточно, и на полной скорости бьюсь ещё раз обо что-то твёрдое и, что не удивительно, металлическое. В глазах резко темнеет, – то ли инстинктивно зажмурился, то ли уже потерял сознание, и в наступившей тьме искрятся, мелькают яркие точки.       Самого падения я не помню.       Знаю лишь, что мягким оно не было, о чём сигнализирует нешуточная боль в ногах и вывернутой под неестественным углом руке у меня под боком. Всё же я поднимаюсь, аккуратно выпрямляя спину: не хватало ещё получить по голове очередной трубой. Обошлось. Где бы я ни оказался, здесь уже гораздо просторней. И куда я мог провалиться, интересно. Подземный этаж, полагаю. Тот самый, для которого есть даже своя кнопка в лифте.       Когда глаза привыкают к темноте, становится ясно, что это место не лишено и своих источников света заместо моей лампы, которая, конечно, разбилась. Тусклый синий огонёк мигает чуть поодаль. Дорога к нему завалена всяким хламом, то и дело я спотыкаюсь о него, и страшный грохот раздаётся по помещению.       В конечном итоге, я всё-таки подхожу ближе и замечаю целую россыпь переключателей, кнопок и крохотных лампочек, среди которых все, за исключением одной, не горят. Я не настолько глуп, чтобы трогать здесь что-то. Будь моя воля, я бы давно убрался из этого странного места, не прикасаясь вообще ни к чему. Однако в такой кромешной тьме маловероятно отыскать выход без посторонней помощи. Поэтому прежде, чем что-то жать, я зову в пустоту:       — К-к-кт…т…то-н…ни-и-иб…б…будь?       Но в ответ мне лишь тишина. Я пробую ещё и ещё, в то же время мысленно проклиная себя, на кой-то забравшегося в эти дебри. Итог для каждого из жалобных криков, – я останавливаюсь на пяти, – одинаков. Никто не отзывается. Зато я слышу чей-то шорох в самой глубине густого мрака. Он и заставляет меня замолчать в нерешительности.       Через какое-то время шорох раздаётся снова. Уже ближе. Что-то движется на меня из тьмы. Что-то, что умело обходит нагромождения аппаратуры, на которые я постоянно натыкался по пути сюда. Оно видит в кромешной темноте или просто знает это место наизусть?       — От…тз-з-зов…в…вись!       Молчит.       Тогда я нахожу на панели неизвестного устройства переключатель, который, по моему мнению, и должен приводить механизм в работу. Не задумываясь, жму на него, надеясь лишь на то, что яркости диодных ламп хватит осветить пространство вокруг.       Гул от машины быстро нарастает, как если бы кто-то взводил сирену. А потом гигантский зал, в котором я всё это время находился, озаряется мягким переливающимся сине-голубым светом. Он исходит из расставленных вдоль стен огромных колб с законсервированными в них существами. Наподобие того, что я утилизировал у себя в мастерской.       Один за другим, стеклянные сосуды зажигаются, разгоняя тьму вокруг громадного механизма в центре павильона. Сверху к нему ведут десятки труб, распускаясь под потолком в бутон из металла и ржавчины. По полу к механизму тянутся толстенные стяги кабелей, они-то его и питают, приводя в движения створки шлюза прямо напротив пульта управления всей этой махиной.       Шлюз медленно открывается, и за ним я не вижу ничего, кроме тьмы. Но что-то слышу. От страха с уст срывается протяжный вой. И из глубин гигантской машины ему вторят сотни таких же, но чище, громче, на пару тонов выше.       В этот момент хлопает входная дверь. Тварь сбежала!       Со всех ног мчусь к выходу. Чуть не вышибаю дверь плечом, – открывалась в другую сторону. От удара руку сковало ужасной болью. Всё-таки травмировал при падении. Бегу, не обращая на неё внимания, по блёклой плитке серого коридора, и в глазах плывёт: дыры от осыпавшейся штукатурки на стенах, трещины в полу, двери по разные стороны то ли в мастерские, то ли цеха или целые павильоны. Коридор извивается, змеёй заворачивая сначала вправо, потом влево.       Наконец вижу стальную решётку тяжёлого и старого грузового лифта. Она не сомкнута, что-то чёрное вползает внутрь. Двери закрываются, преграждая мне обзор наспех приделанными к железным прутьям листами фанеры. Лестница где-то недалеко… Только бы не упустить. Лифт ушёл на второй этаж, повторяю марш-бросок по стёртым ступеням, и, несколько раз осторожно оглянувшись по сторонам, выхожу с лестничного пролёта в коридор. Далеко тварь уйти не могла, но и прятаться ей тут негде. Не под плиткой же?       Всматриваясь в пол, замечаю, как дверь рядом распахивается, и из-за неё выходит работник предприятия в белой маске, лабораторном халате и перчатках. Он разглядывает меня, уперев недовольно руки в бока. На что я лишь непонимающе жму плечами. Тогда тот подходит и хватает меня за травмированную руку, отчего я невольно вскрикиваю. Но работника это ничуть не впечатляет.       — Г…г…где т-теб…бя н…но-осит?!       Он заводит меня за дверь, из которой вышел, и только потом отпускает. Помещение уж точно не просторней моей мастерской, здесь вообще почти не развернуться. В углу стоит какое-то металлическое кресло, навевающее не слишком приятные ассоциации, от него к потолку тянутся внушительного размера гидроприводы. Регулировать высоту? Очень сомневаюсь… Ещё вдоль стен расположены шкафы с медицинскими принадлежностями: склянки, лекарства, непонятные устройства. На небольшом передвижном столике лежат хирургические инструменты.       Единственное, что кажется тут знакомым, – раковина между стеллажами, – у меня на рабочем месте такой нет, но в уборных полно, – и шлюз в противоположной стене – точно такой же, как в моей мастерской: с термометром и регулятором температуры. Помещение для утилизации, не иначе. Зачем оно тут?       Что привлекает внимание больше всего – так это металлическая койка прямо по центру комнаты. На ней лежит, признаюсь, довольно тучная женщина. Конечности её стянуты кожаными ремнями, а сама она практически полностью обнажена. Только с алой маской на лице. Что удивительно, женщина находится в сознании, она смотрит вверх, туда, где под потолком висит небольшой телевизор. По нему идёт… какая-то передача что-ли, картинки беззвучно мелькают, быстро сменяя друг друга, но выцепить среди них что-то конкретное я не могу.       Сотрудник в халате, не дожидаясь меня, делает разрез скальпелем где-то в нижней части её живота. Одной рукой он придерживает получившееся отверстие, а второй подзывает меня. Пальцем он показывает мне куда-то внутрь разреза. Из-за обилия крови и не разберёшь, куда именно. Я медлю, оголтелым взглядом буравя рассечённую ткань истекающей кровью женщины, пока он не подхватывает мою руку и не просовывает в нужное место сам. А я, ведь, их даже не вымыл. Я пытаюсь не обращать внимание на задетые пальцами склизкие внутренние органы, хотя от этого ощущения меня всё равно начинает мутить. Спустя пару неудачных попыток, нам всё-таки удаётся прийти к взаимопониманию, и моя ладонь замирает в нужном положении.       Хирург дальше орудует скальпелем и изредка хирургическими ножницами внутри брюшной полости, затем откладывает все инструменты и убирает мою руку. Из чрева женщины он вытаскивает до боли знакомый по форме предмет и передаёт мне, показывая на дверцу в стене рядом с помещением для утилизации. «Камера очистки» – как гласит надпись. Внутри предмет омывается тонкими струями воды от крови, и я узнаю в нём тот самый продукт, с которым имел дело не одну сотню раз в течение долгих лет моей работы.       Хирург снова подзывает меня. На подходе второе изделие, – теперь я понимаю, почему женщина показалась мне такой тучной. Один за другим, я выкладываю продукт в камеру очистки и нажатием кнопки отправляю по трубе на нижний этаж. Знакомая процедура. Всего я отсчитываю четыре штуки. Как они только смогли уместиться внутри неё?       Наконец операция подходит к концу. Какие-то ошмётки из тела бедной женщины врач выкидывает прямо на пол, потом зашивает ей живот. Он отмывает руки и пультом отключает телевизор над койкой, а мне указывает на ремни.       Некоторое время женщина лежит неподвижно. В ходе всего «процесса» она не издавала ни звука, и я бы мог подумать, что случилось непоправимое, если б не её размеренно поднимающаяся и опускающаяся грудь. Спустя минуту пациент приходит в себя и встаёт с койки. Врач подаёт ей салфетки, она кое-как вытирается ими, а затем садится в то самое кресло в углу.       Если б я не был так ошеломлён всем случившимся, то медленно и неуклюже поднимающееся чудным механизмом к потолку стальное кресло вместе с оголённой женщиной на нём, раскрывающиеся металлические створки на этаж выше и тот размеренный машинный гул, издаваемый при всём этом, точно повергли бы меня в истерический хохот.       Но я стою тихо. И глупо гляжу в пустоту уже после того, как женщина вместе с креслом заканчивают своё восхождение на третий этаж. Врач жмёт мне больную руку, что сразу приводит меня в чувство, и покидает помещение. Теперь самому чистить заляпанный кровью и внутренностями пол. Но оставлять рабочее место, пусть и не своё, в таком виде недопустимо.       На время я решаю удалиться вслед за хирургом, просто отдышаться в коридоре. Только я переступаю порог, справа, со стороны пожарного выхода, слышу чей-то вопль. Двое охранников движутся в мою сторону. «Нарушитель. Стой!» – приказывает мне властный голос из переносного динамика. Я смотрю на их чёрно-красные комбинезоны, дубинки на поясах, укреплённые сталью маски, и под их гнётом невольно отступаю, делаю шаг назад.       Они ускоряются. Один из охранников поднимает раскрытую ладонь, «стой на месте», мол. И тогда я пячусь ещё на шаг. Между нами порядка двадцати квадратных плиток, стороной в сантиметров тридцать у каждой. Они идут на меня со скоростью в две с половиной, три плитки в секунду, значит на принятие решения у меня…       Позади я слышу, открывается решётка лифта. Совершенно пустого, что странно. Но он аж на другом конце коридора… Тем временем рука охранника уже падает мне на плечо. Он переключает заранее записанную фразу на громкоговорителе: «Пройдёмте» – звучит из динамика искусственный голос. Я киваю.       Что ещё остаётся? Я действительно нарушитель. Меня здесь быть не должно. Но я смотрю на открытый лифт позади, и не могу сойти с места. Может, зря я тогда попытался утилизировать уродца? Могли бы мы подружиться? Я бы кормил его питательной смесью. Пусть, он недоразвит и мне от него мерзко самую малость… Если бы за дверью не шастали эти двое, я бы с ним так не поступил. А если бы их не было здесь и сейчас, как бы я сделал?       Меня тянут за собой. Но я срываюсь с места, отталкивая сотрудника службы безопасности своей здоровой рукой так, что тот валится на пол.       Успеваю забежать внутрь в самый последний момент, не раздумывая жму на кнопку. Третий этаж. Последний. Больше нечто прятаться негде. Заберу его лучше к себе домой, а потом вместе решим, что делать дальше. Решётка лифта закрывается прямо перед охранниками. Но они не растеряются, помчатся сразу на лестницу, времени у меня немного.       Я выбегаю в коридор. Он уже гораздо более оживлён, чем все прошлые. Из одной комнаты в другую снуют мужчины в алых масках, такую я видел на женщине в операционной. И они, за исключением этих самых масок, абсолютно голые. Выходят из комнат с красным горящим индикатором у замка, заходят в те, что с зелёным. Недолго думая, забегаю в одну из таких. Дверь за мной с щелчком запирается, и индикатор меняет цвет.       Внутри всё выглядит по меньшей мере роскошно. Красная занавесь прикрывает уродливое ржавое кресло в углу, она не задвинута до конца на рейке под потолком, поэтому сразу бросилась в глаза. Я делаю шаг к ней и тянусь скрыть металлическое недоразумение из виду, но почему-то осекаюсь и убираю руку. На полу расстелен мягкий ковёр, бо́льшую часть свободного пространства занимает поистине королевская кровать, передней спинкой к дальней от входа стене, а стены, к слову, не ржавые и даже не из металлического покрытия, а декорированы яркими обоями…       …До рези в глазах яркими. Красная занавеска, красный ковёр, обои ещё эти, кровать… а на ней сидит обнажённая женщина в алой маске. От её вида мне становится тревожно: сцены этажом ниже это вина или охранников, окрасом идентичных здешнему интерьеру, – не могу точно сказать.       Из вежливости, я всё-таки поднимаю в знак приветствия руку. Но никакой реакции за тем не следует. Женщина неподвижна. Я подумываю развернуться и уйти, но это было бы ужасно невежливо с моей стороны. Да и лучше выждать хотя бы минуты две, прежде чем выходить в коридор, меня же ищут. С этими мыслями я подхожу ближе и сажусь на угол кровати.       — П-пр…ри-и-ив-вет. — Не оставляю попыток наладить между нами связь. — В-в-вид…дел…л…ла т-т-тут…       Я не успеваю закончить, как женщина придвигается вплотную ко мне и приобнимает за плечи. Она тянет меня вниз, и мы вместе медленно ложимся на спину. Мне под голову она кладёт свою руку, а себе придвигает подушку. Я замечаю следы от плесени в углу на бетонном потолке. Даже… успокаивает на фоне пестрящего безумия здешней роскоши. В то же время женщина касается моей щеки. Её пальцы скользят ниже, к шее, а затем переходят на пуговицы комбинезона, которые она одна за другой начинает вынимать из петель.       Первая, за ней вторая и третья. Я вспоминаю, как давно уже не менял футболку, когда женщина раскрывает верхнюю часть костюма и осторожно подталкивает меня приподнять торс. Сначала я вытаскиваю здоровую руку, потом освобождаю из рукава покалеченную, стараясь лишний раз её не задевать. Я снова падаю на спину. Руки женщины обвивают меня позади и стягивают нижнюю часть комбинезона. Вскоре я остаюсь совершенно голым, не считая серой маски рабочего.       Она садится на колени поверх моих ног, потом опускается на локти так, что её грудь оказывается прямо перед моим лицом. Одна чуть больше другой, – но к тому моменту, как я отчётливо это замечаю, уже мало, что может меня потревожить. Плотно прижавшись, женщина медленно начинает двигаться вдоль моего тела: вперёд и назад, и от её касаний меня бросает в дрожь. Она останавливается на секунду, глядит назад, убеждаясь в том, что попадает точно, никому случайно не навредит, и только затем прекращает мои томления. А в завершении специально пресекает все мои попытки закончить куда-либо, кроме неё.       Она почти сразу поднимается с кровати и уходит за занавесь. Я вижу через щель между стеной, как она берёт с полки тюбик с питательной смесью и опустошает его. За ним ещё и ещё один. Не буду даже пытаться сосчитать, сколько она съест. Одеваюсь и выхожу из комнаты.       Почему-то мне становится тошно, когда я думаю, как кто-то будет осматривать потом этот продукт, решать, соответствует ли он стандартам или нет, утилизировать его или отправить дальше по трубе…       Из одной из комнат, что ближе к лифту, выходят трое: охранники и голый мужчина. Последний висит на руках сотрудников службы безопасности не в состоянии даже передвигать ногами. Они проходят за решётку и уезжают вниз. Я иду в противоположную сторону – к пожарной лестнице.       Передо мной два пути: вниз, обратно в мастерскую, чтобы продолжить работу; и наверх, на крышу. Вот оно, действительно последнее место, куда мог сбежать уродец. Я принимаю решение не сразу. Хочется уйти, забиться в привычный угол среди знакомых стен, забыть этот день, как и всё, что увидел сегодня на предприятии. И всё-таки я поднимаюсь по ступеням наверх, на крышу.       Последняя металлическая дверь на моём пути открывается.       Я выхожу на свежий воздух. Снаружи уже закат… Горизонт в огненных всполохах на кромке догорающих облаков. Под ногами первый снег свежо хрустит и слепит искрами небесного пожара. Я выдыхаю клубы пара и прохожу дальше, к краю крыши.       Там кто-то стоит.       Девушка любуется окостеневшими монолитами выцветшего города внизу, в сиянии заходящего солнца. От неё я слышу тихую мелодию, – что-то напевает про себя, прямо как я иногда за работой. Однако её мелодия – не просто слабый вой, прыгающий робко с ноты на ноту, а каскад льющихся слов.       Я подхожу ближе, чтобы хоть что-то расслышать.

…И этой ночью мне приснишься,

Шаги проявит тишина.

Мы будем снова тихой мышкой

Играть с тобою до утра.

      Как у неё это получается? Я никогда в жизни не научусь так красиво говорить: чтобы не заикаться и не путаться с ударением, не тянуть гласные, забыв, какая буква идёт дальше. Да что там, я и не знаю даже никого, кто мог бы повторить что-то подобное, будь у него пускай всё время мира на подготовку.

Скажи, случалось ли такое,

Чтоб ты и вся твоя краса

Рукою мастера простого

Была когда-то создана?

      Она не могла меня не заметить, я уже подошёл слишком близко: точно услышала или скрип снега, или тяжёлое дыхание, или шорох одежды. Но девушка не обращает внимания, она продолжает петь. И, сказать честно, я этому только рад.

И если не бывать такому,

То как найти тебя тогда?

Ведь не разбитой скорлупою

Была ты кем-то рождена?

      Мелодия совсем проста. Ведь не испорчу же я её, если тихонько напою в унисон? Еле слышно и с натруженной хрипотцой, я вою девушке в такт. Не слишком удачно, кажется, но и это её ничуть не смущает.

Я каждой ночью беспокойна

И день за днём ищу тебя.

Ты в памяти моей невольно

Осталась, видно, навсегда.

      Не оборачиваясь, она подаёт мне руку. Я встаю вместе с ней на край и кладу её ладонь в свою, ничуть не чувствуя боли.

И пусть я знаю точно только:

Твоей красы не повторить.

А если я возьму иголку…

      Скажи, ты хочешь музой моей быть?