Глава первая.
29 мая 2026 г., 07:59
Крики, топот ног и резкие хлопки заклинаний сливались в один непрерывный гул, который отражался от чёрных каменных стен, метался под высоким сводом и возвращался обратно, усиливая ощущение хаоса. Воздух в зале Отдела тайн дрожал, словно натянутая до предела струна. Вспышки красного, синего и ослепительно белого света прорезали полумрак, на мгновения выхватывая из темноты перекошенные лица двух десятков людей пытающихся поразить друг друга.
Гарри тяжело дышал. В груди жгло, в висках стучала кровь, ладонь вспотела так сильно, что палочка едва не выскальзывала из пальцев. Он слышал собственное сердцебиение даже сквозь грохот сражения.
Он стоял, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Лихорадочно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что делать дальше. Его взгляд метался по залу, выхватывая отдельные фрагменты происходящего.
Вот Тонкс перебегает от укрытия к укрытию, и метает заклинания на ходу.
Вот Грюм стоит как скала сражаясь сразу с двумя Пожирателями Смерти, и оглушае одного из них.
Вот Ремус отталкивает Рона назад и высталяет перед собой щит.
А вот Сириус. Крестный запрыгнул на тот круглый каменный постамент в центре зала, на котором была та странная арка. Напротив Сириуса — Беллатриса. Лицо у неё было такое, будто она наконец-то занялась чем-то приятным.
Заклятия летели от неё одно за другим — Сириус отбивал щитом, и при каждом ударе по щиту разбегались синеватые круги, как по воде. Он что-то крикнул ей — слов Гарри не разобрал, только увидел, как Сириус оскалился. Беллатриса в ответ засмеялась.
Где-то сбоку полыхнуло что то темно-фиолетовое. Гарри оглянулся на вспышку и увидел что Гермиона падает. Тихо, без вскрика, словно подрубленое дерево. Полумна, стоявшая рядом, успела подхватить её, но не удержала,и обе девушки завалились на пол. Гарри бросился к ним.
— Гермиона!
Он рухнул рядом на колени. Идиот! Какой же он идиот! Он поверил каким то дурацким видениям, которые ему подсунул Воландеморт и притащился сюда спасать Сириуса. Сириуса тут не было. Он не только сам залез в ловушку, но еще и друзей затащил...
— Что с ней? — голос у него сел, дрожал предательски. — Чем в неё попали?
— Не знаю. — Полумна сказала это всё так же ровно, как будто они были на уроке травологи. — Но судя по цвету заклинания — что-то очень нехорошее. Гарри, я думаю, ей срочно нужна помощь.
Гарри в отчаянии огляделся. Вокруг царил хаос — и непохоже было, что хоть кто-то сможет уделить им минутку. Взгляд снова зацепился за Сириуса. Беллатриса оттеснила его к арке в центр постамента. Он что то выкрикивал, отбивая заклиная одно за другим.
Внутри вспыхнуло тяжелое предчуствие беды. Острое и болезненное, которое требовало немедленно что то сделать. Он ввскочил на ноги.
— Полумна. — Он сунул ей палочку Гермионы, выдернув из её обмякших пальцев. — Побудь с ней. Ладно?
Полумна что-то ответила — он уже не слышал. Три десятка футов он пролетел за секунды, не обращая внимания ни на что вокруг.
В этот момент Сириус его заметил и замешкался. Всего на миг, но этого мига Беллатрисе хватило. Заклятие ударило ему в грудь, что-то светлое, почти белое, будто короткая вспышка молнии. Сириус вздрогнул, как ужаленный.
— Сириус! — Гарри закричал отчаянно, уже понимая что не успел, что происходит непоправимое.
Кто-то схватил его со спины — крепко, обеими руками поперёк груди, прижимая к себе. Гарри даже не повернулся посмотреть кто. Он рванулся всем телом, как зверь из силка — резко, вниз и в сторону, разрывая хватку. Взлетел по ступенькам на постамент.
Крестный покачнулся. На его лице застыло удивление, словно он не понял что произошло. Затем он начал заваливаться назад в проем арки. Но не упал.
Тёмная полупрозрачная вуаль, колыхавшаяся в проёме, словно ткань на ветру — вдруг подалась навстречу. Подхватила его, обняла со спины, мягко, без звука и начала затягивать в проем.
— Гарри, НЕТ!!!
Это кричал Ремус. Гаррри понял что это он пытался его удержать. Не обращая на крик внимания он схватил Сириуса обеими руками и попытался выдернуть из проема.
Выдернуть не получилось. Вместо этого вуаль теперь затягивала их обоих. На коже она ощущалась прохладой и мягкостью. Не ткань и не воздух, а нечто среднее между ними.
Гарри дернулся назад изо всех сил, упираясь ногами в основание арки и пытаясь вырваться. Не помогло. Вуаль уже обволакивала его со всех сторон.
Звуки битвы — крик Ремуса, свист заклинаний, чьи-то вопли где-то совсем рядом — мгновенно стали глухими и далёкими. Как будто всё это происходило не здесь, а за толстой стеной в соседнем помещении.
Гарри закричал — в отчаянии, срывая голосовые связки, изо всех сил, какие у него остались. И понял, что едва слышит собственный крик.
Он понял, что вуаль затягивает его куда-то — словно вода, уходящая в воронку. Не вниз и не вбок, а в какую-то четвёртую сторону, которой у нормального мира быть не должно. Его крутило, тянуло, наматывало на собственную ось.
Потом — рывок в районе живота. Такой же, как при трансгрессии. Только гораздо сильнее. И намного болезненнее. Будто кто-то зацепил крюком изнутри, под рёбрами, и дёрнул со всей силы. Внутренности на секунду отстали от тела, и нагоняли его уже потом, по дороге.
Он летел по какому-то тоннелю. С каждой секундой его сжимало и растягивало — словно он проходил через соломинку. Голова была где-то впереди, ноги — далеко позади.
И в какой-то момент он понял, что видит что то. Светящиеся точки, проносящиеся мимо в абсолютной темноте. Сначала одну. Потом ещё одну. Потом россыпь — слева, справа, сверху, снизу. Они летели мимо него, или он летел мимо них — не разобрать. Маленькие, белые, холодные.
До Гарри это дошло не сразу — какое то время он просто смотрел и думал, что это какие-то искры от заклинания, может, осколки чего-то. А потом мозг наконец сложил картинку — и от этой сложенной картинки в животе всё перевернулось. Это звезды.
Он попытался дёрнуться — тело не слушалось. Попытался крикнуть — рот не открылся. Попытался хотя бы зажмуриться — веки не закрылись. Он мог только смотреть. Только видеть, как мимо проносятся эти проклятые точки — одна за другой, одна за другой, всё быстрее.
Куда?! Куда его несёт?!
Он вдруг понял, что продолжает держать Сириуса за запястье. Словно руки запомнили последнюю осмысленную команду, пришедшую из мозга — надо держать Сириуса! Это слегка его успокоило.
Но почти сразу пришла другая мысль. И от неё стало хуже, чем от всего предыдущего. Он не знал, сколько прошло времени. Пять секунд или пять часов? Гарри попытался прикинуть — и не смог. Не было точки, от которой считать. Словно самого времени тут не существовало.
Звёзды-точки продолжали проноситься мимо. Десятки, сотни, может быть, тысячи. Одни — близкие, ослепительно яркие, такие, что глаза резало даже сквозь это нечеловеческое зрение, которое у Гарри сейчас было. Другие — тусклые, бледные, едва различимые.
И вот в какой-то момент Гарри почувствовал, что несущий его поток замедляется. Он понял это по тому, как звёзды стали проноситься мимо него всё медленнее. Словно поезд в котором он ехал, начал тормозить заранее перед прибытием на станцию.
Где то впереди возникла очередная звезда и на этот раз она не пронеслась мимо, а начала увеличиваться в размерах. Сначала маленькая точка, затем горошина, которая быстро увеличивалась в размерах. И вот она уже размером с галлеон.
Инстинктивно Гарри подобрался — насколько вообще можно подобраться, когда тебя несёт через непонятно что, неизвестно куда, — и крепче стиснул руку Сириуса.
Звезда перестала увеличиваться в размерах. Это сбило его с толку. Он ждал, что она будет расти и расти — пока не заполнит собой всё, пока он не врежется в неё.
Гарри присмотрелся и понял, в чём дело. Приближалось ещё кое-что. На этот раз не звезда, а какой-то шарик. И он стремительно увеличивался в размерах. Горошина. Галлеон. Блюдце. Вот он уже размером с колесо.
Только сейчас он осознал, что с чудовищной скоростью летит к какой-то чужой планете.
До этого момента он не понимал, что происходит. Тоннель, звёзды, рывки — всё это было слишком непонятное, слишком не из его жизни, чтобы мозг успевал придумывать хоть какие то обьяснения.
Но теперь он с ужасом понял, что сейчас произойдёт. Он падает из космоса и сейчас врежется в землю! Нет даже не врежется, а просто сгорит!
В памяти молниеносно — он сам не понял, откуда они всплыли, — пронеслись обрывки воспоминаний. Магловский учебник по астрономии. Падающие звёзды. Там что то говорилось о том что никакие это не звезды. Это просто куски камня из космоса, которые сгорают даже не долетая до Земли...
Гигантский шар приблизился настолько, что заполонил всё видимое пространство. Гарри в ужасе зажмурил глаза и закричал. Он съёжился, ожидая страшной невыносимой боли и жара — но они не приходили.
Внезапно все закончилось. Давление прекратилось мгновенно, словно его наконец выбросило из тоннеля в открытое пространство.
Он вдруг услышал свой собственный крик. Крик был дурной, надсадный, сорванный — но это был звук. И сразу за криком — болезненный удар о каменную поверхность. Гарри хватанул ртом — и тут же чуть не задохнулся: воздух был.
Несколько секунд он просто лежал. Тело била крупная дрожь — словно после целого дня в ледяной воде. Он ничего не понимал и ни о чём не думал. Просто заново привыкал к ощущению твёрдой поверхности под собой.
Затем он осторожно приподнялся, отталкиваясь руками от пола. Голова еще кружилась, в глазах было еще темно, и он, сгорбившись, опустил подбородок к груди и подождал, пока станет лучше. Когда наконец отпустило, он осторожно выпрямился.
Каким-то невероятным чудом он не потерял очки во время всего произошедшего — они лишь сползли на кончик носа, грозя в любой момент свалиться. Гарри вяло подумал об этом, но у него не было сил на то, чтобы удивиться как следует. Он поправил очки дрожащей рукой, и осмотрелся вокруг.
Помещение, в котором он оказался, было огромным, размером с Большой зал Хогвартса. Каменные стены высотой футов в двадцать и два ряда колонн подпиравших ровный потолок.
Здесь было темно. Воздух был сухим и горячим, и Гарри почувствовал, как он неприятно жжёт горло при каждом вдохе. В дальней стороне от него виднелся узкий проход, откуда в помещение проникал дневной свет — ровный, желтоватый.
Он оглянулся назад и увидел арку, из которой его выбросило. Выглядела она точно так же, как и в Отделе тайн, — высокая, каменная, с тем же выщербленным неровным проёмом. Разве что тёмной вуали на ней не было. Странно. Но думать над этим он не стал.
Он заметил тело, лежащее лицом вниз, в нескольких шагах от себя. Сириус. Гарри торопливо подполз к Сириусу — тело отозвалось болью в плече, но он этого почти не заметил — и осторожно, поддерживая под голову, перевернул его на спину.
Сириус выглядел плохо.
Лицо его было болезненно бледным, с каким-то нехорошим серым оттенком вокруг рта и под глазами. Глаза слегка приоткрыты, но взгляд под полуопущенными веками был неподвижный и пустой, и Гарри даже не мог понять — в сознании Сириус или нет. Изо рта вырывалось тихое сипение — неровное, прерывистое, будто каждый вдох требовал больших усилий.
— Сириус, — позвал Гарри тихо. Голос вышел чужой, осипший. — Сириус, ты меня слышишь?
Ответа не было. Гарри осторожно положил руку ему на плечо и потряс. Тело под рукой было обмякшим, тяжёлым. И холодным. Слишком холодным, как ему показалось. Или это у самого Гарри руки были горячие, не понять. Он провёл ладонью по щеке крёстного, потом — ко лбу. Лоб тоже был холодным.
Он опять позвал — чуть громче:
— Сириус.
И опять — ничего. Только это сипение, на котором, кажется, держалась вся жизнь крёстного.
Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке Сириуса, чтобы тому хоть чуть-чуть легче было дышать.
Под рубашкой оказалось чёрное пятно.
Гарри в первое мгновение даже не понял, что именно он видит — настолько это было неправильно. Не синяк и не кровоподтек, а словно чернильная клякса. Пятно располагалось ровно посередине груди, в том месте, куда попало заклятие Беллатрисы, и было размером примерно с кулак. И от него — во все стороны — расползались тонкие тёмные отростки, ветвящиеся, как корни. Одни покороче, другие — тянулись уже вниз, к рёбрам, и вбок, под ключицу.
Они росли. Гарри понял это не сразу, но потом смог. Если смотреть, не отрываясь, и не моргать — было видно, как кончики отростков медленно, очень медленно, продвигаются вперёд. Они прорастали в Сириуса — куда-то внутрь, под кожу, к чему-то такому, до чего им очень нужно было добраться.
Гарри отдёрнул руку, как будто его самого ужалило. Ничего подобного он не видел и ни от кого не слышал — ни на уроках Защиты, ни на Чарах, ни в одной из тех книжек, которые ему совала под нос Гермиона.
Он чувствовал что время стремительно уходит. Время Сириуса. В отчаянии он бросил взгляд на арку. Гарри положил крёстного на пол, огляделся, тяжело дыша.
— Эээй! — крикнул он. — Есть тут кто-нибудь?!
Крик вышел слабым. Хриплым, царапающим, обрывающимся на середине. Он и забыл уже, что сорвал голос там, в тоннеле, когда орал в пустоту, не слыша сам себя. Сейчас голос напомнил о себе — резкой, тянущей болью в горле, и Гарри сглотнул, поморщился, попробовал ещё раз:
— Кто-нибудь! Помогите!
Получилось чуть громче, но тоже не очень. Звук провалился в огромное пустое пространство зала, прокатился глухо где-то под сводом и вернулся обратно — таким же слабым, никаким, едва отличимым от тишины.
Гарри в изнеможении опустился на колени, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что может помочь. Он вообще не помнил, чтобы им в Хогвартсе преподавали целительные чары. А даже если и преподавали... У него нет мозгов Гермионы. Он всегда был слишком тупым и ленивым чтобы выучить и запомнить хотя бы половину того чему их учили.
Он зажмурился. Прижал кулаки к глазам.
«Думай. Хоть что-нибудь. Хоть одно слово. Хоть одно проклятое заклинание.»
Что он умеет? Экспеллиармус. Ступефай. Протего. Люмос. Акцио. Алохомора. Приори Инкантатем...
Инкантатем... Фините Инкантатем!
Простое заклинание отмены. Им открывался какой-то раздел в учебнике второго курса, и Флитвик стоя на своей стопке книг, размахивал палочкой и объяснял — медленно, со своим тонким голосом, — что заклинание это простое, но универсальное по сути. «Запомните, оно снимает большинство простых заклятий — но именно простых, и именно большинство. Если же чары наложены опытным волшебником, или они сами по себе сильнее обычного, — тут уже всё зависит от мастерства того, кто пытается их снять.
Гарри сунул руку в карман и пошарил в поисках палочки. Карман был пуст.
Он замер. Несколько секунд он просто сидел, не двигаясь, держа руку в кармане, как будто, если просто подождать ещё чуть-чуть, палочка обнаружится — зацепилась за шов, попала под подкладку. С палочками такое бывает. Бывает же?
Он проверил ещё раз. Просунул пальцы до самого дна, прошёлся по углам, ощупал каждый закоулок. Карман пустой. Он переложил руку в другой карман. В нем тоже ничего не было. Судорожно принялся выворачивать наружу все карманы подряд, шарить по всему телу. Хлопал себя по бокам, по груди, по бёдрам — как полицейский в магловском кино обыскивает преступника.
Он стащил с себя куртку — резко, не глядя, — и стал её трясти. Перетряхнул целиком, вывернув наизнанку. Из подкладки выпало несколько монет.
Палочки не было. Скорее всего он ее потерял в том тоннеле. А может выронил еще там в Отделе Тайн.
Некоторое время он просто сидел, впав в ступор, упёршись взглядом в пол, в пыль, в серебряные сикли, которые ему сейчас были совершенно не нужны.
Сириусу становилось хуже с каждой минутой — теперь Гарри это видел. Черная мерзость у него на груди расползалась во все стороны, словно гриб после дождя. Дыхание становилось все реже и тише, губы приобрели синюшный оттенок.
— Ну пожалуйста, — сказал Гарри непонятно кому. Хриплым, сорванным голосом. — Помогите. Ну хоть кто-нибудь.
Он почувствовал, как в глазах собирается влага.
Это просто несправедливо. Сириус ведь ни в чём не виноват. Это он, Гарри Поттер, проглотил приманку Волдеморта, и полез в министерство. Он не послушал Дамблдора который велел ему изучать окклюменцию. Не слушал Гермиону, которая твердила ему о том же самом.
Гарри уже не мог просто сидеть и смотреть. В порыве отчаяния он вскинул руку — голую, без палочки, ничем не вооружённую, — и ткнул пальцем в самую середину чёрной мерзости на груди Сириуса.
— Фините Инкантатем! — выкрикнул он. Голос сорвался на последнем слове, и получилось хрипло, по-петушиному, нелепо.
Он прекрасно знал, что это глупость. Гермиона как-то раз ему говорила — мимоходом, кажется, на третьем курсе, когда они сидели в библиотеке. Она сказала что колдовать без палочки в принципе возможно. Что палочка — это не источник магии, а только её проводник и усилитель. Инструмент, через который волшебник направляет свою силу. И что в теории, если очень постараться, можно обойтись и без неё. Только вот на практике на такое способны очень немногие. Только самые сильные и опытные волшебники, такие, как Дамблдор. И даже они, без палочки, обычно умели делать только простые вещи — двигать предметы, зажечь огонь. Сложные чары без палочки практически никто не творил.
Однако то, что произошло, повергло его в изумление. Он вдруг почувствовал покалывание и тепло на кончиках пальцев — лёгкое, едва ощутимое, словно касался наэлектризованной ткани. Кожу слегка кольнуло, по подушечкам пробежала тонкая волна, и в ладони, на самом её донце, как будто что-то отозвалось — то самое знакомое знакомое ощущение, которое обычно возникало у него, когда он держал в руке палочку и собирался выпустить из неё заклятие.
И с его руки что-то сорвалось. Гарри не видел ничего, не было ни искры, ни вспышки, ни луча. Просто почувствовал — изнутри, всей рукой целиком, — как из него что то вышло. Он взглянул на крёстного — и у него отвисла челюсть.
Сириус вздрогнул. Не сильно, лёгкая дрожь прошла по нему сверху вниз, от шеи до бёдер, как будто его кто-то легонько встряхнул его. Веки у него задрожали, как будто он хочет но не может пока что открыть глаза.
Черная клякса у него на груди мгновенно съежилась, уменьшившись вдвое и перестала расти.
Гарри сидел секунд двадцать, обалдело разглядывая свои руки, поворачивая их так и эдак, словно не был уверен — его ли это руки вообще.
Что за чертовщина?! Что он сейчас сделал?
Он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и взглянул на Сириуса. Крёстный по-прежнему лежал на спине, дышал так же сипло, как и до того, — но чёрная дрянь у него на груди не шевелилась.
Гарри понял что надо попробовать еще. И пробовать прямо сейчас. Потом может быть поздно.
Он неуверенно протянул правую руку, снова указывая на грудь крёстного.
«Только бы получилось. Что бы это ни было — пусть у меня получится. Пожалуйста, пусть получится.»
Гарри глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Как там говорили преподаватели? Магия есть намерение?
Эта фраза всплыла откуда-то сама собой — её, кажется, говорил кто-то из учителей, может, Флитвик, может, ещё кто-то. Палочка только направляет, слова только формулируют, но в основе всего — то, что ты хочешь сделать. А он хочет убрать эту гадость с Сириуса.
Он протянул руку, расположил ладонь над чёрной кляксой. В голову лезли ненужные мысли, мешая сосредоточиться. Чёрт возьми, как же он, наверное, глупо смотрится со стороны. Рон лопнул бы от смеха если бы увидел как он тут пытается вылечить Сириуса без палочки!
— Фините Инкантатем! — громко произнёс он.
И снова он это почувствовал. Покалывание на кончиках пальцев. Ощущение было странное. Нечто отдалённо похожее он чувствовал, когда впервые взял в руки палочку в магазине Олливандера, — но тогда это было ощущение тепла, шедшее откуда-то изнутри, как будто палочка ему обрадовалась, а он — ей. Сейчас же тепла он не чувствовал. Сейчас было скорее так, словно через него прошёл заряд электричества, но при этом не причинил ему никакого вреда.
Чёрная клякса на груди Сириуса исчезла.
Не отступила, не сжалась, не стянулась к центру — а просто испарилась. Как капля воды на раскалённой плите — была, и нет её, и от того, что только что было, не осталось вообще ничего.
Сириус, конечно же, не вскочил на ноги — он даже не открыл глаза. Но Гарри услышал, что дыхание его выровнялось, стало спокойнее, глубже. Грудь поднималась и опускалась размеренно, и в этом ритме теперь было что-то надёжное — то, чего ещё пару минут назад в нём совсем не было.
Гарри утер рукой выступивший на лбу пот и снова взглянул на арку. Тёмной вуали, через которую он суда прошел, по-прежнему не было. Был пустой проем, за которым виднелась обычная каменная стена помещения, и больше ничего.
«Если эта штука теперь не работает — как мы с Сириусом вернёмся назад?»
От этой мысли внутренности сразу похолодели, но Гарри усилием воли подавил страх. Мало ли что случилось с этой аркой. Может, так и должно быть. Может позже она заработает, а сейчас ей просто нужна перезарядка — или что-то вроде того.
Он ещё раз взглянул на Сириуса и, убедившись, что тот по-прежнему дышит, осторожно поднялся на ноги.
Сидеть рядом с лежащим без сознания Сириусом и ждать неизвестно чего было бессмысленно. Нужно было осмотреться, понять где он и быть может позвать на помощь.
И тут же мозг прошила мысль, от которой Гарри едва не сел обратно. А кого можно позвать на помощь, оказавшись на другой планете? Эту мысль он тоже отогнал прочь. Сначала нужно осмотреться как следует.
Гарри прошёл к выходу. Выходом из зала служил коридор — футов двадцать в длину, узкий и тесный после огромного помещения с колоннами. Здесь пол был уже изрядно занесён песком, который задувало сюда ветрами снаружи, и Гарри шёл, утопая в этом жёлтом ковре, — мелкий, сухой песок проседал под ногами, набивался в ботинки, шуршал при каждом шаге.
Коридор заканчивался проёмом, выходившим сразу наружу. Через проём лился яркий, плотный, жёлтый дневной свет — такой густой, что после полумрака зала Гарри пришлось зажмуриться и идти последние несколько шагов прищурившись, прикрывая глаза ладонью.
Выйдя наружу, Гарри остолбенел от увиденного. Вокруг, во все стороны, сколько сколько видел глаз, раскинулась пустыня.
Песок. Один только песок — золотисто-рыжий, выжженный, уходящий к горизонту бесконечными пологими волнами. Барханы наплывали один на другой мягкими тяжёлыми складками, их гребни плавно перетекали друг в друга, без единого резкого угла, без единого пятна другого цвета. Кое-где из песка торчали скалы — обкатанные ветром обломки и валуны, — кое-где виднелись редкие сухие кусты, низкие, скрюченные, серовато-бурые, непонятно каким чудом цеплявшиеся за жизнь.
Ни деревьев, ни домов, ни дороги, ни дыма на горизонте, ни даже намёка на то, что в этом месте когда-нибудь бывал хоть кто-то живой.
Над пустыней висело небо, ярко-голубое у горизонта и белеющее к зениту. И в этом небе стояло солнце — белое, злое, безжалостное. Только сейчас Гарри по-настоящему ощутил, до чего здесь жарко: воздух над песком дрожал и плавился, у самого горизонта всё подёргивалось зыбким маревом, и кожу — лицо, шею, тыльную сторону рук — почти сразу же начало припекать, словно он подошёл слишком близко к открытой духовке.
Гарри ещё добрых пять минут стоял, глядя на пески, тянувшиеся до самого горизонта. Он не двигался — просто стоял на месте и обводил взглядом эту бесконечную, ровную, выжженную пустоту, пытаясь разглядеть хоть что нибудь.
Потом он почувствовал, что солнце сильно припекает. Гарри облизнул губы — они были сухие, шершавые, и язык по ним прошёлся, как наждак, — и понял, что нужно что-то делать. Стоять тут столбом, поджариваясь на солнце, было просто бессмысленно.
Прежде чем вернуться внутрь, Гарри ещё раз обернулся и оглядел строение, из которого только что вышел. И, к собственному удивлению, понял, что это пирамида.
Покатые стены, сложенные из массивных каменных блоков, сходились к верху, к обвалившейся, срезанной вершине, — форму ни с чем нельзя было спутать. Строение высилось на добрых полсотни футов, а ведь нижнюю его часть ещё и засыпало песком, так что на деле оно было куда выше.
И в Гарри вдруг осенило. Пирамиды есть в Египте. А Египет — это никакая не другая планета, это обычная страна на Земле. Жара, песок, древние пирамиды — всё сходится. Может, проклятая арка вовсе не зашвырнула их в космос. Может, она просто перенесла их далеко — через полмира, в Африку. Это ведь куда правдоподобнее всего того, что он успел себе навоображать.
А звёзды? А космический тоннель, в котором его растягивало и сжимало?
«Показалось.»
Гарри уцепился за это слово и держался за него обеими руками. Конечно, показалось. Его протаскивало через какую-то магическую дрянь, ему было дико страшно и больно, он почти не соображал — вот мозг и подсунул какую-то ерунду. Не бывает порталов на другие планеты. Не бывает космических тоннелей.
Он в Египте. Это плохо — но в тысячу раз лучше того, что он напридумывал. Гарри вздохнул с облегчением и поспешил обратно в зал к Сириусу.
Как оказалось, в полумраке зала на самом деле было ещё жарче, чем на улице.
Солнечный свет сюда не проникал, но нагретые стены, превращали этот замкнутый каменный мешок в духовку. Снаружи хотя бы изредка проносились дуновения ветра. Здесь жара просто стояла на месте, плотная и тяжёлая, и дышать ею было тяжело.
Гарри стянул с себя куртку. Футболка под ней промокла и липла к спине. Перекинув куртку через плечо, он подошёл к Сириусу и опустился рядом с ним на корточки. Крёстный по-прежнему был без сознания.
Затем он снова взглянул на арку. В проёме по-прежнему не было той тёмной вуали. Арка не работала. Гарри подошёл к ней и принялся осматривать и ощупывать — сам толком не понимая зачем. Он ничего не смыслил в порталах. Он понятия не имел даже, как работает Летучий порох в каминах, — просто бросал щепотку в огонь, чётко называл место и вываливался куда надо, и ни разу не задумывался, что там, собственно, происходит и как.
Закончив с осмотром Арки и так ничего и не поняв, Гарри решил, что нет смысла сидеть в каменном мешке и медленно поджариваться. Он ухватил Сириуса под мышки и перетащил к выходу, там где было чуть больше свежего воздуха. Аккуратно положив крестного, так чтобы тот оставался в тени коридора, Гарри уселся и стал думать что делать дальше.
Интересно, их с Сириусом уже ищут?
Он попытался представить, что сейчас творится там, в Отделе тайн. Ремус видел как его и Сириуса затянуло в арку, это ведь он пытался его остановить. Тогда почему никто не прошел вслед за ним? Наверно потому что арка закрылась сразу же.
И ещё — как, чёрт побери, он сумел колдовать без палочки?
Эта мысль возвращалась снова и снова, и каждый раз Гарри отодвигал её, потому что от неё становилось как-то не по себе. Он снял с Сириуса проклятие Беллатрисы Лестрейндж. Может это из за прохода сквозь арку?
Гарри устало потёр глаз. А ведь он применил магию — снова нарушил этот дурацкий закон об ограничении волшебства несовершеннолетних. Но к нему почему-то не летит министерская сова с письмом об исключении из Хогвартса.
Хотя нет... сова наверняка к нему летит. Просто от Лондона до Египта далековато, и ей нужно больше времени.
В прошлый раз, после Патронуса у дома Дурслей, Гарри выкрутился только потому, что за него вступился Дамблдор. Это Дамблдор тогда добился, чтобы вместо немедленного исключения назначили разбирательство; это Дамблдор пришёл на само разбирательство и развернул его так, что Гарри оправдали. А что будет теперь?
Гарри не знал, сколько он так просидел. Может, час, а может, и все два. Время в этой жаре тянулось странно, вязко, и он то проваливался в какое-то полузабытьё, привалившись затылком к нагретому камню, то снова выныривал и тупо смотрел на пески.
Немного подумав, Гарри решил, что никуда уходить от этой пирамиды нельзя.
Доводов было несколько, и все они склонялись к одному. Главное — арка. Если эта проклятая штука всё-таки заработает, если тёмная вуаль появится, — Гарри должен быть рядом. Должен оказаться на месте в нужный момент, должен успеть втащить туда Сириуса и пройти самому.
Все равно далеко он по такой жаре всё равно не уйдёт, даже если оставит Сириуса тут. А оставить он его не может.
И вообще. В какой-то магловской телепередаче он слышал, что если ты где-то потерялся, то самое разумное не идти куда глаза глядят, а выбрать приметное место и подождать пока не придет помощь. Значит решено. Он останется тут и будет ждать пока его не найдут.
Но время шло, а его никто не находил.
Солнце медленно ползло по выгоревшему небу, тени от пирамиды понемногу меняли длину, жара то отступала на полшага, то наваливалась снова, — а пустыня вокруг оставалась всё такой же безлюдной.
Гарри сидел, привалившись затылком к нагретому камню, и смотрел на пустыню — смотрел уже не то чтобы осмысленно, а просто потому, что глаза были открыты и упирались в неё. Жара, жажда и усталость сделали своё дело: он плыл где-то на грани, не то дремал, не то бодрствовал, и мысли в голове ворочались редкие, ленивые, обрывочные. Пустыня перед ним подрагивала в мареве, расплывалась, и Гарри смотрел в эту дрожащую пустоту без всякой цели.
И в какой-то момент заметил на горизонте несколько точек.
Поначалу он просто смотрел на них всё тем же пустым взглядом, не придавая им никакого значения. А потом до него медленно, с запозданием, дошло. Точки двигались.
Сон с Гарри слетел разом. Сердце глухо толкнулось в груди и заколотилось — быстро, тяжело. Он вскочил на ноги так резко, что в глазах потемнело, и пришлось на секунду схватиться за стену, чтобы переждать накатившую дурноту.
Гарри не стал раздумывать ни секунды. Он замахал руками — широко, размашисто, обеими сразу, вскинув их над головой и мотая ими из стороны в сторону. И заорал — во весь голос, не жалея и без того сорванного, севшего горла:
— Эй! Сюда! Я здесь! Эй!
И в какой-то момент он понял, что точки на горизонте сбились с шага. Они остановились — все разом. На мгновение замерли, сбившись в кучку. А потом — двинулись снова. Только теперь не вдоль горизонта, как раньше. Теперь они шли прямо к нему. И шли — быстро.
Они были ещё далеко, и Гарри пока не мог разглядеть их как следует — просто тёмные фигурки, дрожащие в мареве, быстро растущие по мере приближения. Он опустил руки, перестал кричать и просто стоял, глядя, как они приближаются.
Вместо облегчения Гарри начало понемногу грызть нехорошее предчувствие. Что-то было не так с этими фигурками.
Может, дело было в том, как они двигались. Они шли какой-то странной прыгающей походкой — покачиваясь вверх-вниз, словно при каждом шаге их слегка подбрасывало. Гарри смотрел и не мог понять, что именно его настораживает, — просто чувствовал, что так люди не ходят.
То, что это вовсе не люди, он понял, когда они приблизились футов на триста. На этом расстоянии уже можно было разглядеть кое-что, и того, что Гарри разглядел, хватило, чтобы по спине у него, несмотря на жару, прошёл холодок.
Высокие, все как один сутулые фигуры с ненормально длинными руками — и в этих руках было оружие. Мечи. Гарри разглядел их отчётливо: длинные, неровные клинки, тускло отблёскивающие на солнце.
Внезапно они бросились вперёд — разом, рассыпаясь широким фронтом, охватывая пирамиду с разных сторон. Они отсекали ему пути к бегству.
Вытянутые, продолговатые лица. Длинные носы с горбинкой. Ещё более длинные, заострённые уши, торчащие в стороны. Изо ртов выпирали чудовищного вида клыки — кривые, желтоватые, загнутые кверху, словно у моржей, так что губы, казалось, и не смыкались над ними никогда. Кожа — песочного цвета, желтовато-бурая, туго обтягивающая жилистые мышцы. Существа были на голову, если не на полторы, выше любого взрослого мужчины, и эта их сутулость делала их только страшнее — они нависали, кренились вперёд, как готовые к броску хищники.
Гарри стоял и смотрел, и в голове у него не было ни единой мысли — только звонкая, оглушительная пустота.
Никакой это был не Египет. Эта мысль пробилась сквозь пустоту первой — простая, окончательная, отменяющая разом всю ту хрупкую надежду, за которую он так старательно цеплялся последние часы. В Египте не водится такого. Такого вообще нигде не водится — ни в одной стране, ни на одном континенте, ни в одной точке той Земли, которую Гарри знал. Значит, и звёзды ему не показались. Значит, и тоннель был настоящий. Значит, он действительно — на другой планете.
А пятеро клыкастых существ с мечами уже сжимали вокруг него кольцо. Одно из них внезапно что-то сказало. Голос был низкий, гортанный, тяжёлый — звук словно зарождался где-то глубоко в горле и выкатывался наружу медленно, перекатываясь. Язык был совершенно непонятный: ни одного знакомого слова, ни единого, за что мог бы зацепиться слух, — просто череда чужих, рокочущих, лающих звуков.
Ему ответило другое — так же гортанно, отрывисто. Не то согласилось, не то возразило. Гарри не понял ни звука, но по интонации почувствовал — они обсуждают его.
Тот, что говорил первым, заметил Сириуса, лежащего без сознания в тени коридора, и, ткнув в его сторону толстым пальцем, что-то произнёс, обращаясь к Гарри.
Гарри растерянно замер, не понимая ни слова. Он только и мог, что смотреть то на палец, то на вытянутую клыкастую морду, и беспомощно ждать, что будет дальше.
Существо повторило только что сказанное — те же гортанные, рокочущие звуки, но теперь уже с отчётливо, недвусмысленно угрожающей интонацией. И чуть подалось вперёд, нависая над Гарри всей своей сутулой громадой.
— Эээ... Это Сириус, мой крёстный, — промямлил Гарри. Голос дрожал и срывался, и он сам себя почти не слышал. — Мы просто... мы попали сюда случайно, и...
Договорить он не успел.
Существо коротко, без замаха, без предупреждения ударило его наотмашь. Гарри едва успел вскинуть руки, прикрывая голову, — и удар пришёлся по предплечьям. Но даже так силы в нём оказалось столько, что Гарри сорвало с места, как тряпичную куклу: ноги оторвались от песка, мир качнулся, и он тяжело рухнул на землю, проехавшись плечом и боком по горячему песку.
Гарри, лёжа на песке, увидел, как один из них направился к Сириусу.
Существо подошло к лежащему в тени крёстному, присело рядом на одно колено и принялось его осматривать. Оно пощупало Сириусу лицо широкой трёхпалой ладонью, повернуло его голову из стороны в сторону, разглядывая. Подцепило когтем веко, оттянуло, заглянуло в глаз.
Существо поднялось на ноги и что-то сказало остальным — коротко, гортанно, кивнув длинной мордой в сторону Сириуса. Потом добавило ещё несколько слов, и на этот раз ткнуло пальцем в Гарри.
И тут же его рывком поставили на ноги.
Гарри даже не успел понять, кто и как, — просто чьи-то жёсткие, неожиданно сильные руки ухватили его, дёрнули вверх, и он оказался стоящим, покачиваясь, на ватных ногах. Ему завели руки за спину — резко, грубо, так что в плечах хрустнуло и боль прострелила до самых лопаток, — и стянули запястья чем-то жёстким и шершавым, не то ремнём, не то верёвкой. Затянули туго, до того, что сразу начало неметь в кистях. Гарри дёрнулся было — рефлекторно, бессмысленно — и тут же получил тычок в спину, от которого его качнуло вперёд.
А другое клыкастое существо тем временем наклонилось над Сириусом, без малейшего усилия подхватило его бесчувственное тело и взвалило себе на плечо — небрежно, одним движением, словно крёстный весил не больше пустого мешка.
Гарри смотрел, как голова и руки Сириуса безжизненно свесились существу за спину, как качнулись в такт его шагам, — и чувствовал, что сделать не может ровным счётом ничего.
Существо, которое осматривало Сириуса, снова произнесло несколько фраз — видимо, отдавая приказы остальным. Голос у него был всё такой же ровный, низкий, спокойный, и от этого спокойствия Гарри делалось только хуже: эти твари распоряжались им и Сириусом так буднично, словно занимались самым обычным делом, которое проделывали уже сотни раз.
Один из клыкастых, повинуясь приказу, отделился от остальных и вошёл в пирамиду — в тот самый зал с аркой. Гарри слышал его шаги, гулко отдававшиеся в каменной утробе, потом — недолгую тишину, потом шаги обратно. Существо вернулось и что-то коротко доложило главному, мотнув головой. Гарри понял: они проверяли зал. Осматривали — нет ли там ещё кого, нет ли чего полезного.
После этого они двинулись дальше.
Гарри на шею накинули верёвку и затянули петлёй. Не туго, но так, что любое движение её сразу напоминало о себе. Свободный конец верёвки держало в руке одно из существ, шедшее впереди. Со связанными за спиной руками, с петлёй на шее, Гарри ничего не оставалось, кроме как плестись следом.
Так его и повели. Впереди — клыкастый с концом верёвки в руке. По бокам — ещё двое. Позади — то существо, что несло на плече Сириуса; Гарри постоянно оглядывался на него, насколько позволяла петля, и каждый раз видел одно и то же: безвольно свисающие руки крёстного, мотающуюся в такт шагам тёмноволосую голову.
Постепенно процессия удалялась от пирамиды. Гарри в отчаянии оглядывался на нее, понимая, что шансы на спасение стремительно убывают. Если эти клыкастые твари утащат его и Сириуса неизвестно куда — то как Дамблдор и Орден их потом найдут?
А ещё — арка. Если вуаль вдруг заработает, если откроется — а его не будет рядом, чтобы пройти. Откроется, повисит, погаснет. И всё. Может, единственный шанс — и тот мимо.
Гарри сглотнул сухим горлом. Он оборачивался снова и снова, выворачивая шею, насколько позволяла петля на горле, и смотрел на пирамиду — как она делается всё меньше, как тает в дрожащем мареве, — и старался хотя бы запомнить направление. Хоть что-то. Солнце вон там, значит, идём мы туда, значит, обратно — вон туда. Он повторял это про себя, цеплялся за это, как за спасательный круг.
Довольно быстро выяснилось, что Гарри был совершенно не приспособлен для путешествия по пустыне — ни физически, ни психологически.
Он был уроженцем Британских островов, где небо вечно затянуто облаками, где солнце — редкий гость, где самая большая жара за всё лето — это пара душных дней, когда тётя Петунья обмахивается журналом и жалуется на мигрень.
Уже спустя каких-то полчаса он начал выбиваться из сил. Ноги при каждом шаге утопали в песке, делая ходьбу по нему совершенно изматывающей. Он понял, что гораздо легче было бы пробежать десять миль по ровной и твёрдой поверхности, чем пешком пройти одну милю по пустыне.
Солнце нещадно жгло кожу, страшно хотелось сесть и попить. Он начал всё чаще спотыкаться и падать. Клыкастый, что тащил его на верёвке, со злостью дёргал за неё всякий раз, как Гарри падал. Дёргал грубо, нетерпеливо — петля впивалась в горло, передавливала дыхание. Существо при этом что то раздраженно говорило. Гарри ни слова не понимал, но догадаться было нетрудно. Наверно он требовал пошевеливаться, угрожал чем то страшным.
Пару раз когда он падал, существо больно било его кулаком по спине, между лопаток и силой поднимало на ноги. Гарри стискивал зубы, сглатывал злые, бессильные слёзы и заставлял себя идти.
Когда он в очередной раз упал и скатился вниз по песчаному склону, то перевернувшись на спину, просто остался лежать.
Его поводырь тут же подскочил. Существо нависло над ним, заслонив небо, и пнуло его ногой в бок что то рыча сверху. Боль вспыхнула под рёбрами, отдалась в спину, и неожиданно вызвала приступ ярости, которой он сам не ожидал.
Он резко сел и закричал, раздирая глотку:
— Я никуда не пойду, ясно?! Можете сколько угодно избивать — больше я шагу не сделаю, пока не дадите воды!
Это, однако, не произвело на клыкастых никакого впечатления. Его поводырь зло ощерился, обнажив кривые жёлтые клыки ещё больше, проговорил очередную фразу на своём непонятном гортанном языке — и неторопливо, почти лениво вытащил меч из ножен. А потом приставил клинок к горлу Гарри.
Металл коснулся кожи — горячий от солнца, тяжёлый, настоящий. Гарри почувствовал его всей шеей, прямо над верёвочной петлёй.
И снова — он сам не понял, откуда это в нём бралось, — Гарри не испугался. Ярость от унижения, от боли, от бессилия пересилила страх. Где-то очень глубоко, под этой яростью, страх, конечно, был — холодный, настоящий, — но он был придавлен, отодвинут, и до сознания не доставал. Гарри поднял голову, насколько позволял прижатый к горлу клинок, и посмотрел существу прямо в глаза — в маленькие, тёмные, посаженные глубоко под тяжёлыми надбровьями глаза.
— Я... — голос сорвался, и Гарри сглотнул, чувствуя, как при этом движении кожа на горле скользит по лезвию. — Я не пойду! Ясно вам?! Можете убить, если хотите. Только перестаньте издеваться...
Вожак клыкастых — тот, что отдавал распоряжения, — внезапно что-то отрывисто произнёс.
Голос у него был не такой, как раньше: не спокойный, по-хозяйски размеренный, а резкий, предупреждающий. Все остальные тут же обернулись к нему. Существо с мечом у горла Гарри замерло, тот, что нёс Сириуса, остановился — про Гарри будто разом забыли.
Вожак оглядывался по сторонам. Он стоял, пригнувшись, и медленно обводил взглядом пустыню — гребни барханов, дрожащее марево, небо. Ноздри его раздувались, уши подрагивали, поворачиваясь из стороны в сторону, как у насторожившегося зверя. Он что-то почуял — и теперь пытался понять, что именно.
Внезапно где-то впереди, прямо по курсу их движения, песок вспучился. Из-под него выскочили три фигуры — стремительно, разом, словно их выбросило пружиной, — и тут же атаковали клыкастых. Двое из существ почти сразу повалились на песок, издавая мучительный хрип. Гарри в первый момент даже не понял, что произошло, — всё случилось слишком быстро. Только позже, когда было время сообразить, он догадался: те, кто прятался в песке, метнули ножи.
Одна из выскочивших фигур оказалась мужчиной — с мечом в одной руке и круглым щитом в другой. Не давая клыкастым ни секунды времени чтобы опомниться, он тут же бросился в атаку.
Бой Гарри запомнил отрывками — слишком быстро всё случилось и слишком мутно было в голове от жары и жажды.
Мужчина с мечом и щитом дрался впереди, тесня клыкастых, выкрикивая что-то, заставляя их разворачиваться к себе. Двое уцелевших существ так и сделали — обернулись к нему, вскинули клинки, и всё их внимание оказалось приковано к одному этому крикливому, напористому противнику со щитом.
Чуть позади, сбоку, двигалась женщина. Она не лезла вперёд, наоборот держалась в стороне, и ждала своего момента. И когда один из клыкастых, отбиваясь от мужчины, на долю секунды открыл бок — она скользнула вперёд, неуловимо, как тень, и ударила кинжалом, под ребра. Существо ещё рычало, ещё замахивалось на воина со щитом — а женщина уже отступала назад, и клыкастый оседал на песок, сам ещё не поняв, что с ним покончено.
Гарри только и успевал переводить взгляд. Эти двое работали слаженно, без слов, привычно: один отвлекал и связывал боем, вторая била из тени. Так дерутся не случайные попутчики. Так дерутся те, кто делал это вместе много раз.
А была ещё и третья. Третья — тоже женщина, но до того странная, что Гарри, даже в этой неразберихе, на мгновение задержал на ней взгляд. Очень низкорослая — она не достала бы Гарри даже до плеча, — и при этом широкая, кряжистая.
Последний из клыкастых, что тащил Сириуса, уже сбросил его на песок и вытащил меч. Но с ним разделались так же быстро, как и с остальными. Воин принял его удар на щит, провернулся, оттеснил — а женщина из тени поставила точку. Бой закончился.
Его неожиданные спасители переговаривались между собой — тоже на незнакомом языке, но другом, не на том гортанном рычании, что у клыкастых. Этот язык был мягче, быстрее, и звучал почти по-человечески, хотя Гарри по-прежнему не понимал ни слова.
Они деловито обшаривали тела клыкастых существ. Перетряхивали тряпьё, заглядывали в пояса и сумки, перебирали те самые костяные подвески и ожерелья из зубов. Двигались спокойно, без спешки и без брезгливости. Так обыскивают мёртвых не в первый и не во второй раз.
Мужчина не стал убирать меч. Вместо этого он переходил от одного тела к другому — и спокойно, методично вонзал клинок в каждое. Подошёл, наклонился, проткнул. Отошёл к следующему.
Гарри с ужасом понял, что он просто добивает клыкастых, чтобы ни один не выжил. Его замутило от этого зрелища. Запах пролитой крови ударил ему в нос, тяжелый и сладковатый с металлическим привкусом.
Желудок скрутило. Гарри согнулся, насколько позволяли связанные руки и петля на шее, — и его вырвало прямо на песок. Вырвало мучительно, до спазмов, хотя выворачивать было толком и нечего; тело просто содрогалось, выталкивая из себя горькую желчь, снова и снова, пока не осталось совсем ничего.
***
Блай пронзил мечом сердце последнего противника и обтёр клинок об его грязную одежду. Так-то лучше. Тролли очень живучие. Если их не прикончить сразу, то он чуть позже они оклемаются и будут как новенькие. Раны у них заживают чуть ли не на глазах. Где-то он слышал, что некоторые тролли способны даже отращивать отрубленные конечности — отхватишь руку, а через месяц-другой она снова на месте, как ни в чём не бывало. Правда ли это, он не знал. Кто их разберёт, этих ублюдков. Равен и Мурта уже обыскивали трупы — деловито, сноровисто, переворачивая тяжёлые троллиные тела и перетряхивая их тряпьё в поисках хоть чего-нибудь, что представляло бы ценность. — Ну что там? — буркнул Блай, доставая бурдюк с водой и делая короткий, скупой глоток. Вода была тёплая, отдавала кожей, но в горло легла хорошо. Он повесил бурдюк обратно на пояс, — пить вволю в пустыне непозволительная роскошь, и Блай давно отучил себя от такой роскоши. Равен выпрямилась, отряхивая ладони, и покачала головой. — Один мусор, — сказала она. — Даже медяков нет. Впрочем неудивительно. У этих песчанных троллей отродясь ничего ценного не водилось. Дворфийка Мурта, осматривавшая оружие убитых троллей, скривилась и сказала: — И сталь у них дрянная. Только на переплавку и годится. Она тяжело вздохнув повертела в широких ладонях кривой тролльский клинок, провела пальцем вдоль выщербленного лезвия и с пренебрежением воткнула его в песок. — Если у троллей и появляется что-то ценное, — продолжала она, — то это сразу забирают себе их вожди. Те, что сидят в Зул'Фарраке и носа оттуда не высовывают. Вот у них-то да. У них есть и золото, и оружие лучшее, и побрякушки дорогие. А этим что достаётся? Объедки. Их послали на караванную тропу, и велели грабить всех подряд. Блай поморщился. Всё это они обсуждали уже не раз — и сегодня, и вчера, и неделю назад. Мурта могла заводить эту песню всякий раз, как им попадался очередной отряд, с которого и взять почти нечего. Он взглянул на людей которые были пленниками троллей. Мужчина был в отключке — лежал на песке там где его бросили. А молодой паренёк блевал — согнувшись в три погибели, со связанными за спиной руками, выворачивая нутро так, будто пытался выплюнуть собственные кишки. Блай нахмурился. Странно. Что это с ним? Да и выглядели эти двое тоже странно. Одеты совсем не для пустыни. Чудно как то одеты. На мальчишке была какая-то короткая туника с дурацкими куцыми рукавами, обрезанными у самых плеч, — так что руки оставались голыми от плеча до запястья. Блай оглядел её и только головой покачал. Где это, интересно, такое носят? А на лице у мальчишки были очки. Не то чтобы стёкла в оправе были такой уж диковинкой — но Блай за всю свою жизнь встречал такие штуки всего несколько раз. В Лордероне где он вырос, их носили библиотекари, чиновники, писари, те кто просиживал всю жизнь за бумажками, портя при этом зрение. Хороший инженер за эти стеклышки драл приличные деньги, так что парень явно не из простолюдинов. Он взглянул на мужчину без сознания. — Проверь, что с ним, — сказал он, обращаясь к Мурте. Дворфийка коротко кивнула, сунула за пояс отобранные у троллей клинки и вперевалку направилась к лежащему. Мурта вовсе не была настоящим, обученным лекарем. Будь она им — не шныряла бы сейчас по пустыне, гоняясь за нищими троллями. Но кое-что она всё-таки умела. Она могла снять какой нибудь простенький сглаз, унять боль, залечить легкие ранения. В своё время она пыталась стать жрицей Света в Стальгорне, при храме. Пару лет проходила в послушницах, училась, постигала молитвы и обряды. Чем там у неё кончилось дело и почему дворфийка в итоге сменила храмовое облачение на дорожную кожу и меч — об этом Мурта говорить не любила. Сам Блай подошёл к мальчишке. Тот уже перестал содрогаться в рвотных позывах и теперь просто сидел на коленях, тяжело дыша, уставившись в песок перед собой. Бледный, мокрый, обмякший, выжатый досуха. Блай достал из голенища сапога нож и перерезал путы на его руках. Мальчишка принялся растирать запястья. Затем Блай снял с пояса бурдюк с водой, откупорил и протянул парню. Тот уставился на бурдюк так, словно не верил своим глазам. Потом осторожно, всё ещё не до конца веря, потянулся обеими руками, взял бурдюк — и начал пить. Пил он, конечно же, неправильно. Торопливо и жадно, большими глотками, захлебываясь и проливая драгоценную влагу. Она текла у него по подбородку, капала на грудь, на песок. Так пьют болваны, не знающие настоящую цену, которую имеет вода в пустыне. Блай скривился и отобрал бурдюк, выдернув его у мальчишки из рук прежде, чем тот успел оставить его пустым. — Хватит с тебя пока что, — сказал он с раздражением. — Тут вода с неба не капает вообще то. Как тебя зовут? Мальчишка пару секунд молчал, глядя на него, — а потом что-то пробормотал. На незнакомом языке. — Чего? — Блай не понял ни единого слова. Звуки были чужие — не оркские, не эльфийские, непохожие ни на что знакомое. — Что ты там лопочешь? Парень осёкся, нахмурился. Видно было, что и он не понял Блая — точно так же, как Блай не понял его. Потом мальчишка попробовал снова. Заговорил — медленнее, отчётливее, старательно выговаривая каждый звук, словно от этого его слова могли вдруг сделаться понятными. Равен, заинтересовавшись, подошла ближе. — На каком языке он говорит? — спросила она, склонив голову набок и вслушиваясь. — Никогда такого не слышала. — И я не слышал, — Блай пожал плечами. — Вообще первый раз встречаю человека, который не говорит на всеобщем. Среди тауренов и троллей очень много кто не знает всеобщего. Среди орков тоже бывают, хотя и редко. Но чтобы человек на всеобщем не говорил... в первый раз такое вижу. — А парень-то не из простых, — заметила Равен. — Ты его руки видел? Он в жизни ничего не держал тяжелее пера и бумаги. Небось из какой-то знатной семьи. Блай задумался.Если парень и впрямь из знатной семьи, то за его спасение можно содрать денег с его родственников. Если он наследник рода, то за него заплатят, и заплатят прилично, лишь бы вернуть его целым и невредимым. Сколько именно — пока было непонятно. Всё зависело от того, насколько семья богата, и насколько далеко она сидит, и есть ли вообще кому за мальчишку платить. Может, выйдет пригоршня серебра. А может — и что-нибудь посерьёзнее. Но почему он не говорит на всеобщем? Он повернулся к Мурте, которая возилась с мужчиной. — Ну что там с ним? Можешь привести его в чувство? — Не знаю я, что с ним, — раздражённо отозвалась дворфийка. Она всё ещё сидела на коленях возле бесчувственного тела. — Состояние стабильное, помирать вроде не собирается. Но в сознание не приходит. Это похоже на последствия тяжёлого тёмного проклятия. Когда проклятие уже сняли, сама порча ушла, а тело остается в отключке. Восстанавливается значит. Неизвестно когда он в себя придет. Может, через несколько часов. Может, через день. А может, и вовсе не скоро. Блай пожал плечами. Нескоро так нескоро. Придётся взять мальчишку и идти дальше. Торчать тут, посреди песков, ради незнакомца он не собирался. Тащить его на своем горбу тем более. До Гаджетана больше половины дневного перехода, и воды у них с собой впритык. Этот человек не первый и не последний, кого бросают беспомощным в Танарисе. Пустыня всегда так и делила людей — на тех, кто может сам идти, и на тех, кто не может. Если незнакомцу повезёт — он умрет не приходя в сознание, и не успеет даже понять, что его бросили. А не повезёт — приползут скорпиды и сожрут его заживо. — Хорошо, — сказал Блай. — Приводим себя в порядок, собираемся и уходим. Он подошёл к мальчишке, который сидел возле тела незнакомца, и обратился к нему: — Как тебя зовут? Тот, конечно же, снова не понял. Поднял голову, посмотрел снизу вверх — настороженно, непонимающе, — и Блай мысленно махнул рукой. Толку спрашивать словами, когда слова для парня ничего не значат. Тогда он зашёл с другого конца. Блай вытянул руку и указал на дворфийку, всё ещё возившуюся возле бесчувственного мужчины. — Мурта, — сказал он медленно и раздельно. Перевёл руку на вторую спутницу. — Равен. Потом ткнул себя пальцем в грудь. — Блай. И замолчал, выжидательно глядя на мальчишку. Парень сообразил. Блай увидел это по тому, как у того дрогнуло лицо, как в усталых глазах что-то прояснилось. Мальчишка приподнялся, выпрямился чуть-чуть, поднёс руку к собственной груди — повторяя жест Блая — и проговорил, старательно, отчётливо, чтобы наверняка расслышали: — Гарри Поттер. Блай чуть наклонил голову, повторяя про себя. Имя было такое же чужое, как и весь этот парень, как его речь и его одежда, — но имя есть имя, его хотя бы можно было запомнить и произнести. — Гар-ри, — выговорил он, пробуя на язык. — Поттер. Мальчишка торопливо закивал. Знакомство знакомством, а время шло, и солнце не собиралось ждать, пока они тут раскланиваются. Блай выпрямился, повёл рукой — широким, понятным без слов жестом — в ту сторону, куда им предстояло двигаться, потом показал на самого мальчишку, потом снова вдаль. Пора. Поднимайся. Идём. Гарри понял жест — это было видно. Но вместо того чтобы встать, он торопливо обернулся к лежащему на песке мужчине, положил ладонь ему на плечо и, глядя на Блая снизу вверх, отчётливо произнёс: — Сириус. Блай лишь пожал плечами. Какая теперь разница как его зовут? Его в любом случае придется бросить. Мальчишка, похоже ещё не понимал этого. Он смотрел на Блая с какой-то отчаянной надеждой, будто, назвав имя, он делал незнакомца важнее, нужнее, будто это слово — «Сириус» — должно было заставить Блая передумать. — Никто не будет тащить твоего приятеля, — сказал он равнодушно — Тут тебе не королевский тракт. Мальчишка непонимающе смотрел на него, ожидая непонятно чего. Блай уже начинал злиться. Он жестами начал указывать на солнце, на бескрайнюю даль пустыни, он указывал на мужчину без сознания и отрицательно качал головой. Снял с пояса бурдюк с водой и встряхнул его, показывая мальчишке, что внутри почти ничего не осталось. Мальчишка как-то странно посмотрел на бурдюк будто что то прикидывая, а потом произнёс непонятную фразу на своём языке. — Да, именно так, — раздражённо сказал Блай, по-своему истолковав и взгляд, и слова. — Воды у нас почти нет. Идти без воды непросто даже налегке — не то что тащить кого-то на горбу! Мальчишка решительно протянул руку, глядя на бурдюк, и что-то сказал. — Я же сказал, что воды мало, — буркнул Блай. — Чего тебе непонятно? Но мальчишка не отступился. Он заговорил снова — быстро, настойчиво, — и при этом тыкал пальцем то в бурдюк, то себе в раскрытую ладонь, повторял что-то, чего Блай не мог разобрать, но что парню, судя по всему, казалось страшно важным. В глазах его горела решимость. — Хрен с тобой, — процедил он, снимая бурдюк с пояса и протягивая мальчишке. — Допивай и пошли уже. И так потеряли кучу времени. Блай ждал, что тот сейчас запрокинет флягу и высосет последнее, — а парень вместо этого положил бурдюк перед собой на песок, обеими руками, бережно, будто там было не на два глотка тёплой воды, а что-то ценное. Потом расправил плечи, выдохнул — и занёс над бурдюком раскрытую ладонь. — Агуаменти! — произнёс мальчишка, глядя на бурдюк и явно волнуясь. Блай нахмурился. Слово было непонятное — что-то на его наречии, выговоренное с нажимом. Парень меж тем поднял бурдюк, заглянул в него — и явно воспрял духом. Лицо у него просветлело, плечи расправились; он быстро, обрадованно заговорил что-то на своём языке и протянул бурдюк обратно Блаю. Блай взял и по его весу понял что тот полон. Он поднес горловину к лицу и понюхал. Немного помедлив сделал маленький, осторожный глоток. Вода. Свежая, прохладная даже. Блай медленно опустил бурдюк и задумчиво посмотрел на мальчишку. — Так ты, стало быть, маг, — протянул он. Подошедшая Мурта спросила: — Ну что, может, пойдём уже наконец? — Мальчишка оказался магом, — сказал Блай, кивнув на бурдюк. — На вот, глянь. Он протянул дворфийке флягу. Она тоже сначала принюхалась прежде чем отпить. А сам Блай задумался. Не то чтобы маги были такой уж редкостью. Магов в Азероте полно: и боевых и ученых.Их было много и в Восточных Королевствах, и в Калимдоре. Просто в Танарисе они никогда не задерживались. Им в этой дыре попросту нечего было делать. Маг — он, как и жрец Света, без дела не сидит. Человек, который умеет то, чего не умеют другие, всегда найдёт, где приложить своё умение и как на нем заработать. Городам нужны маги. Гарнизонам, караванам, богатым домам, гильдиям — всем нужны маги. За услуги мага хорошо платят, его везде уважают друзья и боятся враги. А значит магу нет никакого смысла тащиться в эту титанами забытую задницу мира. — Может, эти двое отстали от какого-нибудь каравана? — предположила Равен. — Потерялись во время пыльной бури. Или, может, их караван разграбили тролли. — Это вряд ли, — Блай покачал головой. — Торговые караваны ходят с хорошей охраной, троллям они не по зубам. Да и потом — ты глянь, как они одеты. Кто в таком виде в пустыню-то собирается? — И что с того, что он маг? — буркнула Мурта. — Ты теперь будешь с ним нянчиться? Тащить его через пустыню? Блай помолчал, глядя на мальчишку. — Может быть, — сказал он наконец. Туманно, не торопясь, обкатывая мысль про себя, прежде чем выпустить её наружу. — Если он может создавать воду — то над этим стоит подумать. Воды в Танарисе ни у кого нет вдоволь, и гоблины этим пользуются. Все водные скважины в пустыне им принадлежат. И все платят этим жадным ублюдкам за воду. А теперь представь что у нас есть маг который воду создает из воздуха?! Он взглянул на своих спутниц — и увидел в глазах у обеих интерес. Мурта перестала хмуриться. Равен подалась чуть вперёд. — Вот то-то и оно, — кивнул Блай, видя, что зацепил обеих. — Как минимум — мы больше не будем платить за воду. Это уже немало. А как максимум... Как максимум — мы сами можем начать на воде зарабатывать. Гоблины дерут за воду три шкуры, потому что скважины ихние и деваться людям некуда. А у нас будет свой источник. — Так уж прямо и свой, — засомневалась Равен. — Как только парень освоится, поймёт, как он ценен, то тут же и сбежит. — Не сбежит, — Блай усмехнулся. — Он на всеобщем не говорит. Первое время он точно никуда от нас не денется. А там посмотрим. Он качнул головой в сторону лежащего без сознания мужчины. — И ещё. Видали, как он трясётся за своего компаньона? Если всё с умом сделать — этим самым приятелем мальчишку можно держать при себе. Покрепче любой верёвки. Пока тот при нас — и маг при нас. Мурта. Можешь ты сделать так, чтобы этот не очнулся внезапно? Мурта нахмурилась. Несколько мгновений она молчала, переводя взгляд с Блая на бесчувственного мужчину и обратно. — Если до Гаджетана его дотащим, то попробую, — сказала дворфийка. — Раньше он вряд ли очнётся. А вот потом придётся его чем нибудь поить. В Гаджетане у одной гоблинши есть алхимическая лавка — продает она гадость разную, но дело своё знает. Загляну к ней, придумаю что-нибудь. — Отлично, — сказал Блай. — Тогда собираемся — и в путь. Хватит уже время тратить, уже почти вечер. Дальше всё пошло быстро. С мёртвых троллей сняли кожаную броню, и разрезав ее соорудили волокушу. Кривую, неказистую, но крепкую: тащить по песку сгодится. На неё уложили бесчувственного мужчину — Сириуса, устроили его так, чтобы не сваливался, и тронулись в путь. Тащили парами, сменяясь по очереди. Равен в паре с Муртой брались за волокушу, проходили своё — и уступали место. Блай впрягался вместе с мальчишкой. От последнего было мало толку. Спустя совсем немного времени он выдохся — начал спотыкаться, едва переставлял ноги, и волокуша от его рывков только дёргалась и зарывалась в песок. Блай, скрипя зубами, был вынужден тащить в одиночку, а парень просто плёлся рядом, повиснув на своём ремне скорее для виду, чем для дела. Винить его Блай не винил — мальчишка и так держался дольше, чем можно было ждать от такого заморыша, — но и легче от этого не становилось. Спина у Блая взмокла, плечо саднило под ремнём, и каждый шаг по сыпучему песку отдавался в ногах тупой тяжестью. От того места, где они нашли мальчишку, до Гаджетана было половина дневного перехода. Блай очень надеялся, что они успеют дойти до темноты и ночевать в пустыне им не придётся. Потому что ночью пустыня оживала. Днём она казалась мёртвой — пустой, выжженной, безмолвной. Всё живое в это время пряталось, зарывалось в песок, забивалось в тень, пережидая дневную жару. Но стоило жаре немного спасть, как из своих укрытий вылезали хищные твари, для которых ночь была временем охоты. Скорпиды, рухи, пустынные гиены. Последние были особенно опасны, поскольку охотились и нападали стаями. С волокушей, на которой лежал этот самый Сириус, они двигались вдвое медленнее обычного — и потому несколько раз делали привал. Мальчишка старался как мог. Тянул он, конечно, плохо — сил у него не было ни на что, и Блай перестал на него рассчитывать по части тягловой работы. Но в остальном парень не отлынивал: шёл, не ныл, не отставал, когда приходил его черёд вставать в упряжь — вставал, хоть руки у него уже едва держали ремень. И главное — на каждом привале охотно наполнял бурдюки. Вода у мальчишки получалась свежая и прохладная — в отличие от гоблинской из скважин, которая по вкусу больше напоминала мочу. Впервые за очень долгое время они пили столько, сколько хотели, а не сколько было можно. И Блай твёрдо решил: отпускать от себя мальчишку нельзя ни в коем случае. Теперь уже плевать было, из знатной он семьи или нет. Даже если и удастся получить награду за его спасение, то это будет разовый куш. А вот на продаже воды они могут заработать гораздо больше! Интересно, конечно, откуда он тут вообще взялся. И почему не знает языка. И что за странная одежда на нем и его спутнике. Но по большому счёту Блаю на это было плевать. Он всегда был человеком практичным. Не любил забивать себе голову вопросами, не требующими немедленного ответа. Откуда взялся — выяснится со временем, либо сам расскажет, когда выучится говорить, либо так и останется тайной. Солнце медленно уходило за горизонт, и Блай решил, что нужно поторапливаться. У них было еще около часа до того как окончательно стемнеет. Если больше не делать привалов, то до Гаджетана идти еще около двух-трех часов. Вобщем то не так уж плохо. Если повезет то не придется отбиваться от гиен. — Прибавили шагу, — бросил он коротко, не оборачиваясь. — Привалов больше не делаем. Мальчишка, который тащил волокушу в паре с ним, что-то сипло проговорил. Блай снова не понял слов, но догадаться было нетрудно, он жаловался на усталось. Парень держал на плече ремень волокуши — но почти не тянул. Блай покосился на парня и буркнул: — Давай-давай, тяни. Это между прочим твой приятель там лежит, так что не ной. Или наколдуй себе что-нибудь для бодрости. Кто из нас двоих маг — ты или я? — Я слышала, что у жрецов есть такие фокусы, — подала голос Равен, не оборачиваясь. — Они могут придать сил. Сделать так, чтобы открылось второе дыхание, или что-то вроде того. — Некоторые это и впрямь умеют, — раздражённо отозвалась Мурта. — Да только работает оно лишь для самого жреца. А я даже не закончила обучение. Кто-то из старших сестёр в храме хвастал, что может и на других — но я таких сама не видала, может, и врут. Он уже начал беспокоиться, когда наконец где-то впереди показались огни башен Гаджетана. Гоблины ставили их вокруг поселения уже давно — кривобокие, наспех сложенные вышки, разбросанные на подступах. Днем они служили дозорными башнями, с которых была видна вся округа, а ночью в них разжигали огонь и они становились маяками для путников. Назвать Гаджетан городом значило сильно ему польстить. Небольшое поселение, окружённое глинобитной стеной в два человеческих роста, состоящее из сотни таких же глинобитных построек разного размера, было населено в основном гоблинами. С южной стороны в стене был проём, служивший входом, у которого дежурили двое охранников-гоблинов. Вооружены они были утыканными гвоздями дубинами. Блай, как опытный солдат, был твёрдо уверен, что для настоящего боя это оружие не годится. Как и сами гоблины. Малый рост, малая физическая сила, короткие руки — какие из них бойцы? Потому и таскают с собой эту дрянь в качестве оружия. С гвоздями она хоть смотрится устрашающе. Один из охранников узнал его и оскалился в широкой щербатой ухмылке. — Доброй ночи, друг! — окликнул он с гоблинским присвистом. — Что, выпотрошил ещё парочку несчастных троллей? Он увидел тело, которое Блай тянул на волокуше, и прищурился. — А этот чего сам не идёт? Небось на солнышке перегрелся? — Гоблин ухмыльнулся собственной шутке. — Не совсем, — буркнул Блай. — Мы спасли его от троллей. Его и мальчишку. — Ишь ты. От троллей, говоришь. — Он ещё раз скользнул взглядом по бесчувственному телу, потом по Гарри, и в маленьких хитрых глазках у него опять защёлкали невидимые счёты. — А они ведь не местные как я погляжу. Откуда они тогда? — Не знаю, — огрызнулся Блай. — Как узнаю расскажу. Так мы можем идти? Нам вообще-то отдохнуть не помешает. Он не стал дожидаться разрешения и просто протащил волокушу через ворота. При этом краем глаза он заметил, как мальчишка странно пялится на гоблинов, будто не уверен видел ли их раньше или нет. Они протащили волокушу по одной из узких кривых улочек — мимо запертых на ночь лавчонок, мимо тлеющего костра у входа в какой-то кабак. Прошли ещё немного и остановились у небольшого конусообразного домика, прилепившегося к стене какой-то лачуги покрупнее. Здесь жил Вигил. Гоблин, с которым Блай вёл кое-какие дела. Не сказать чтобы друг — у гоблинов друзей не бывает, у гоблинов бывают деловые партнёры. И не сказать чтобы Блай ему полностью доверял. Гоблинам стоит доверять ровно настолько, насколько им выгодно иметь с тобой дело. Но сейчас без гоблина не обойтись. Открывать своё дело и вести бизнес в Гаджетане могли только гоблины. Да и то не все. Он трижды и громко постучал в дверь. Спустя какое то время дверь наконец приоткрылась. За ней послышалось ворчание, шарканье ног по глинобитному полу, чья-то возня с засовом. Потом дверца приоткрылась — на ладонь, не больше, — и в щели показалось узкое, недовольное, с заспанными глазами лицо. — Блай? — прошипел Вигил, не открывая шире. — Ты бы еще под утро приперся! Чего тебе надо? — Пусти, — коротко сказал Блай. — Нам ночлег нужен. На пятерых. — Пятерых? — гоблин недовольно скривился. — Кого ты там с собой притащил? Я твоих дружков бесплатно кормить и поить не собираюсь. И ночлег давать тоже. — Бесплатно никто и не просит, — отозвался Блай, не повышая голоса. — Я за всех заплачу. Обещание заплатить подействовало на Вигила просто-таки волшебным образом. Только что гоблин стоял в дверной щели, недовольный, сонный, готовый ворчать ещё четверть часа подряд, — а тут как подменили. Глаза у Вигила разом сделались живые и внимательные, а на лице, словно по команде, проступила улыбка. Он немедленно завозился открывая дверь и впуская гостей. — Так бы сразу и сказал, — доброжелательно проворковал он. — А я-то стою, не пойму, чего ты так стучишь. Мужчину подняли с волокуши и занесли внутрь. Вигил пропустил их в коридорчик, потом — в крошечную комнатушку, и сам пошёл следом. В доме было сумрачно, пахло гоблинской снедью, какой-то прогорклой травой и старым тряпьём. На стене горел один жёлтый фонарик — света от него хватало едва-едва, чтобы не разбить лоб о косяк. Равен и Мурта устроили Сириуса на низком топчане у дальней стены. Вигил при этом отступил в сторонку, и оценивающе взглянул на бесчувственное тело. Потом взглянул на мальчишку. Тот стоял у топчана и едва держался на ногах. Плечи у него ссутулились, голова свесилась, на лице застыла та смертельная усталость, когда человеку становится безразлично где он и что с ним происходит. Блай подошёл к гоблину, наклонился, чтобы говорить негромко, и сказал тихо, так, чтобы услышал только он: — Есть серьёзный разговор. И деловое предложение.***
Хогвартс. Кабинет директора. Альбус Дамблдор сидел за широким столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно — туда, где над Шотландскими горами начинался рассвет. На полированной столешнице, под левой рукой, лежала тёмная длинная палочка, и Альбус, сам того не замечая, время от времени касался её кончиками пальцев, словно ища поддержки. Он устало потёр глаза. В последнее время старость начала давать знать о себе всерьёз. Альбус всегда относился к ней спокойно, зная, что время неумолимо. Он не боялся её и был к ней готов. Дряхление пока ещё не затронуло разум. Мысли оставались такими же ясными, как и тридцать, и сорок лет назад: память не стала хуже, способность видеть связи, какие не видят другие, не оставила его. Но тело уже начало подводить. Он стал быстрее уставать. Его реакция перестала быть молниеносной. Боевые заклинания уже не были такими сокрушительными, как двадцать лет назад. И вчера это дорого стоило им всем. В прямом столкновении он не сумел одолеть Тома Реддла, известного как Лорд Волдеморт. Их поединок в Атриуме закончился тем, что его бывший ученик ретировался, решив не вступать в бой с десятками авроров. Альбусу, не помогла даже Бузинная палочка. По правде говоря, если бы не она, если бы он сражался любой другой палочкой, то Том вчера, вероятно, вышел бы из этого поединка победителем. Он вчера упустил возможно единственный шанс если не уничтожить Волдеморта, то как минимум снова его развоплотить — заставить опять существовать в виде бестелесного духа. Это не было бы окончательной победой, вовсе нет. Если Воландеморт вернулся один раз, то сможет сделать это вновь. Но это были бы выигранные годы. Драгоценные годы за которые Альбус мог бы разыскать крестражи, и не теряя людей составить новый план. Этот шанс был — и Альбус его упустил. Второй попытки Волдеморт ему не предоставит. Он осторожен. Он слишком много вложил в собственное бессмертие, чтобы рисковать им впредь. Главный вопрос, который вставал перед Орденом Феникса: что им теперь делать? Вчера они потеряли Гарри. Больше нет смысла уповать на пророчество Сивиллы Трелони. А ведь Альбус поставил всё именно на него. С того самого дня, в октябре 1981 года, когда он стоял на Тисовой улице и держал на руках чудом уцелевшего мальчика, с ещё кровоточащим шрамом в виде молнии на лбу. Тогда, четырнадцать лет назад, Альбусу казалось, что пророчество — это путь к победе над Волдемортом. Том ведь был им одержим. Том сам создал того, кого боялся, сам выбрал себе равного. Он сам своими руками, придал словам Сивиллы ту силу, которой у них поначалу, может быть, и не было вовсе. Теперь же выходило, что они оба ошиблись. Люди, подобные Тому, всегда придают слишком большое значение некоему мистическому Провидению. Видят знаки Судьбы там, где их нет. Альбус сидел неподвижно, глядя в окно. Он вспомнил одиннадцатилетнего Гарри, пришедшего в Хогвартс. То с каким восторгом мальчик тогда смотрел на окружающий его волшебный мир, частью которого только что стал. И с каким доверием он смотрел на самого Альбуса. С тихой уверенностью, что директор Хогвартса всегда знает, что делает. Подвёл ли он Гарри Поттера? Однозначно да. Виноват ли он в его смерти? Безусловно. Альбус ответил себе на оба эти вопроса сразу, без попыток смягчить ответ — потому что лгать самому себе в его возрасте было занятием постыдным. Но он, Альбус Дамблдор, был слишком хладнокровен, слишком стар и опытен, чтобы упиваться чувством вины. Чувство вины не поможет ему выиграть эту войну. Чувство вины не вернёт мальчика из-за Завесы. Чувство вины не предотвратит новых трагедий, которые теперь обязательно произойдут. Пора было думать о том, что делать дальше. Ясно одно — всех их ждут тяжёлые времена. Фадж не удержится в кресле министра. Однако не стоило рассчитывать, что новый министр сумеет справиться с Пожирателями Смерти. Время было безнадёжно упущено. А значит — следовало готовить Орден Феникса к уходу в подполье. Скрипнула дверь, и в его кабинет без стука вошла Минерва. Видно было, что она тоже провела бессонную ночь. Спину она держала прямо, как всегда; тёмно-зелёная мантия сидела безупречно. Но Альбус, знавший её много десятков лет, отметил нездоровую серость под глазами и неестественную собранность, когда человек держится напрягая все силы. Она остановилась в нескольких шагах от стола и просто посмотрела на него. — Доброе утро, Минерва, — тихо сказал Альбус. — Я бы не сказала, что оно доброе, — отозвалась она так же тихо. Повисло молчание. Минерва подошла к директорскому столу но не села. — Каково состояние мисс Грейнджер и мистера Лонгботтома? — спросил Альбус. — Состояние мисс Грейнджер тяжёлое, но стабильное, — сказала Минерва. — Я держу связь с целительницей Дэрри из Святого Мунго. Она говорит, что угрозы для жизни уже нет — но девочке потребуется лечение. Пока неясно, насколько длительное. Мистер Лонгботтом сейчас в нашем лазарете. По словам Поппи, он выйдет оттуда завтра. Мисс Лавгуд и дети Уизли отделались лёгкими ушибами и синяками. Им требуется не медицинская помощь, а психологическая. Повисло тяжёлое молчание. Минерва смотрела Альбусу в глаза, как будто ожидая что тот сам все обьяснит. Но тот молчал. — Что именно произошло в Отделе Тайн Альбус? — спросила декан Гриффиндора. Голос у неё был ровный и выверенный. — Как погиб Гарри Поттер? Альбус помолчал, собираясь с мыслями. — Я ценю твою деликатность, Минерва, — сказал он наконец и тяжело вздохнул. — Но ты ведь уже знаешь что там произошло. Ремус уже все тебе рессказал — и о том, как Волдеморт заманил Гарри в Отдел тайн, и об Арке Смерти, и о том, как Гарри упал в неё вместе с Сириусом. Ты ведь не за этим пришла. Ты хотела спросить — как я всё это допустил? Минерва не отвела взгляда. — Да, Альбус. Именно это я и хотела спросить. Директор опустил взгляд на собственные руки, лежащие на столе. Помолчал ещё немного. — Ты ведь уже знаешь, что его весь год мучили сны об Отделе тайн? Волдеморт посылал ему эти видения заманивая в ловушку. Любой взрослый на его месте догадался бы, что эти видения не случайны. Я слишком понадеялся на благоразумие мальчика. Это моя вина, Минерва. Я забыл, что ему всего пятнадцать. Я забыл, как импульсивны бывают молодые люди в этом возрасте. — Я не верю в твою забывчивость, — Минерва холодно взглянула на своего директора. — Как насчёт первого курса, Альбус? Когда он отправился спасать от Квиррела философский камень? Ты тогда тоже надеялся, что он проявит благоразумие? Или второй курс? Разве он был благоразумным, когда спускался в Тайную комнату? Альбус смотрел ей в глаза и молчал, давая высказаться. — Третий курс, — продолжала она. — Когда он сам, без всякого сопровождения, отправился разыскивать Сириуса Блэка — которого тогда считал убийцей своих родителей. Четвёртый курс. Когда его имя без всякого объяснения вылетело из Кубка Огня, и ты позволил ему участвовать в турнире — в четырнадцать лет, Альбус, в четырнадцать. Он тогда принял свое участие в турнире как само собой разумеющееся. — Гарри Поттер всегда был импульсивным юношей, и благоразумие не было его сильной стороной. И ты прекрасно знал об этом. Ты ничего не забыл. Ты попросту использовал его как орудие против Того-Кого-Нельзя-Называть. Раз за разом ты сталкивал их друг с другом в надежде... В надежде на что, Альбус? На то, что Тот-Кого-Нельзя-Называть рано или поздно погибнет, пытаясь его убить? Ведь именно об этом говорилось в том проклятом пророчестве? — Да, — тихо сказал Альбус. — Именно на это я и надеялся.Ты очень умна, Минерва. Из всего Ордена ты одна сумела обо всём догадаться. Честно говоря я думал что это будет Аластор. Минерва не сразу заговорила. Несколько долгих секунд она смотрела ему в глаза. — Мы преподаватели Хогвартса, Альбус, — сказала она наконец. — Мы отвечаем за наших учеников — перед их семьями, перед всем волшебным миром и перед собственной совестью. Это наша работа. И ты не имел никакого права приносить Гарри Поттера в жертву! Ты вообразил себя военачальником? Стратегом, который двигает фигуры по доске? Который сберегает одних и приносит в жертву других? Тогда тебе не стоит быть директором Хогвартса. Повисло тягостное молчание. — Правильно ли я тебя понял, Минерва? Ты настаиваешь на моей отставке? Альбус смотрел ей в глаза. Минерва отвела взгляд. — Я этого не говорила, — произнесла она. — Решать в любом случае ты должен сам. Конечно, я могла бы поднять вопрос об отставке на собрании Попечительского совета. Но делать я этого не буду. Теперь, когда вернулся Тот-Кого-Нельзя-Называть, когда выяснилось, что ты был прав с самого начала, а Министерство и "Пророк" ошибались, — Попечительский совет тебя не снимет. Ни сейчас, ни через месяц, ни через полгода. Сейчас ни у кого нет для этого авторитета и влияния. Альбус медленно поднял на неё глаза. — Неужели ты так плохо обо мне думаешь? — холодно спросил он. — Что я превратился во властолюбца, который будет цепляться за свою должность? Разве я когда-нибудь злоупотреблял своим влиянием для того, чтобы остаться на посту? — Насколько я знаю таких случаев не было, — ответила Минерва — Но я также не припоминаю чтобы ты сознательно подвергал опасности наших учеников. — Ты ведь хорошо меня знаешь, Минерва, — тихо произнёс директор. — Я не безгрешен. Но я всегда исходил из лучших побуждений. Даже если позже выяснялось, что я ошибался. Да, я виноват в смерти Гарри. Но разве жизнь одного мальчика не стоит жизней десятков и сотен других? Разве лучше было бы, если бы Волдеморт победил? Разве лучше было бы, если бы Хогвартс оказался в его власти? Минерва вскинулась. — Я не наивна, Альбус! И я знаю, что из двух зол принято выбирать меньшее. Но с чего ты взял, что у тебя есть право взвешивать чужие жизни и решать, кем можно пожертвовать, а кем нет? — А что бы ты сделала на моём месте? — поинтересовался Альбус. — Как бы ты поступила с Гарри Поттером? Минерва замолчала. Альбус видел, как она ищет ответ. Видел, что она хочет найти его — потому что давать обтекаемый ответ не в её привычках. Минерва никогда не любила людей, которые красиво обличают, но не могут предложить ничего взамен. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Не буду тебе лгать, Альбус. Я не знаю, как нужно было поступить с этим мальчиком. Я не Дамблдор, я не глава Ордена, я не вижу всей картины, которую видишь ты. Возможно, на твоём месте я бы наделала ещё больше ошибок. Снова повисло долгое молчание. Альбус тяжело вздохнул. — Это бессмысленно, Минерва. Мы можем спорить весь день и так ни к чему и не прийти. Поэтому мы поступим следующим образом. Я покину пост директора. Видимо, я совершил ошибку, когда попытался возглавлять одновременно и Хогвартс, и Орден Феникса. Минерва посмотрела на него подозрительно. — Когда ты принял это решение, Альбус? До нашего разговора или во время? — Во время. Я вижу, что после того, что произошло с Гарри, твоё доверие ко мне подорвано. Между нами уже не будет того взаимопонимания, что прежде. Минерва молчала, поджав губы. Не знала, что ответить. — Не стоит принимать это близко к сердцу, — посоветовал Альбус. — Мы оба знали, что рано или поздно именно ты займёшь моё место. Даже если никогда не говорили об этом вслух. — Я пришла не за тем, чтобы требовать твоей отставки, Альбус. Я хочу понять, почему ты делал то, что делал. Почему ты поступал так жестоко с Гарри Поттером. Альбус не ответил сразу. — У меня были для этого причины. Более чем серьёзные. Но я не буду их сейчас озвучивать. Эта информация попросту опасна, Минерва. И она может убить любого, кто ею владеет. — Я знаю, что это имеет отношение к его шраму на лбу, — сказала она. — Возможно... Тот-Кого-Нельзя-Называть как-то связал себя и Гарри Поттера. Дамблдор смотрел на неё ничего не выражающим взглядом. — Возможно, — сказал он. — А возможно, и нет. Не стоит тебе выяснять подробности, Минерва. Ты теперь директор Хогвартса, и у тебя будет полно иных забот. Минерва отошла к окну и долго стояла там молча. Альбус видел только её прямую спину. За окном уже совсем рассвело; солнце поднялось над горами, и в кабинете стало светло — той ровной, безжалостной утренней светлотой, при которой все вещи видны как есть, без полутеней. — Я хочу, чтобы ты забрал с собой своего ручного зельевара, — сухо сказала Минерва, по-прежнему глядя в окно. — Я говорила с Рональдом Уизли, и он рассказал мне об уроках окклюменции, которые Снейп давал Гарри. И о том, как они закончились. Этот человек вёл себя непрофессионально. Он не умеет и не хочет преподавать, и ему здесь не место. Ты прекрасно знаешь, что ни я, ни остальные преподаватели никогда ему не доверяли. Мы мирились с его присутствием в школе только потому, что ты за него поручился. — Понимаю, — Дамблдор кивнул. — Думаю, с этим проблем не будет. Я поговорю с Северусом и объясню ему ситуацию. Пользуясь случаем, я хочу предложить несколько кандидатур на освободившиеся места преподавателей. — Говори, Альбус, — сказала она. — Я слушаю. — Полагаю, что ты сама подберёшь того, кто будет преподавать трансфигурацию вместо тебя, — сказал Альбус. — А вот на должность преподавателя Зелий я бы хотел предложить Горация Слизнорта. — Слизнорта? — удивлённо переспросила Макгонагалл. — Не ты ли мне говорил, что он отказался возвращаться в Хогвартс? — Да, — кивнул Альбус. — Я несколько раз писал ему письма. Гораций отвечал вежливо, но неизменно отказывал. Но думаю, что при личной встрече я смогу его убедить. Минерва помолчала, обдумывая предложение. — Я не против, — сказала она наконец. — Что ещё? Как насчёт должности преподавателя Защиты? Разговор принял деловой вид. Они потратили еще минут двадцать на утрясание деталей, после чего Минерва покинула кабинет и Альбус остался один. Некоторое время он неподвижно сидел, оглядывая кабинет, и прикидывал, что именно стоит забрать с собой. Взгляд остановился на насесте с фениксом. Огненная птица сидела, как обычно, неподвижно — крупная, тяжёлая, сверкающая золотисто-алым, склонив голову набок, смотрела на него тем своим спокойным взглядом. — Вот и всё, Фоукс, — тихо пробормотал он, глядя на своего питомца. — Вот и все... Наше время прошло старый друг. Какую память мы оставим о себе? Феникс склонил голову набок и посмотрел на него своим спокойным, очень древним взглядом — так, как Фоукс смотрел всегда, когда у Альбуса не находилось толкового ответа на собственные вопросы. Портреты директоров прошлого о чём-то тихо перешёптывались между собой. Они притворялись спящими во время разговора с Минервой — это была их давняя, заведённая ещё кем-то из его предшественников традиция: при особенно щекотливых беседах живых обитателей кабинета, портреты обычно прикрывали глаза и якобы спали. На самом же деле, они слышали каждое слово. Из общего сдержанного шепотка первым пробился голос — острый, надменный, с тем характерным растяжением гласных, какое в Блэках можно было опознать с одного звука. — Я был лучшего мнения о вас, Дамблдор, — неодобрительно произнёс Финеас Найджелус Блэк, сложив на нарисованной груди тонкие нарисованные руки. — Вы первый директор на моей памяти, который позволил собственному заместителю выжить себя из школы. — Спасибо Финеас, — сказал он негромко, — Я и сам был лучшего мнения о себе. Он ещё некоторое время сидел молча. Финеас Найджелус продолжал ворчать что-то со своего портрета, остальные директора снова прикрыли глаза, делая вид, что спят, и в кабинете повисла та особенная утренняя тишина, какая бывает только в очень старых зданиях после очень долгого разговора. А потом Альбус внезапно произнёс: — Талли. Раздался хлопок трансгрессии — и перед ним появилась домовая эльфийка. Маленькая, в чистенькой наволочке, перевязанной по-аккуратному, с большими, всегда чуть встревоженными глазами. Она отвесила короткий поклон и почтительно произнесла: — Директор Альбус вызывал Талли? — Да, Талли, — мягко отозвался Альбус. — Разыщи пожалуйста профессора Снейпа и скажи ему что я хочу его видеть. Прямо сейчас. Эльфийка снова поклонилась. — Талли сделает. Раздался ещё один негромкий хлопок — и эльфийка исчезла так же быстро, как появилась. Кабинет снова опустел. Альбус откинулся на спинку кресла в ожидании. Северус вошёл к нему спустя десять минут. Точно так же — без стука, и точно так же молча встал напротив, ожидая. Высокий, в неизменной чёрной мантии, с тем самым выражением лица, какое у него было всегда — наполовину раздражённое, наполовину закрытое, ничего не выдающее окружающим. Альбус помолчал, глядя в сторону, на окно за которым наступал рассвет. — Есть новости? — сухо спросил директор. — Пока нет, — ответил зельевар. — Я не получал вызова от Тёмного Лорда. Альбус кивнул, будто и не ждал иного ответа. — Я ухожу с должности директора Хогвартса, — просто сказал Альбус, продолжая смотреть в сторону. Северус не выказал никаких эмоций, услышав это. — Из-за смерти Поттера? — коротко осведомился он. Альбус посмотрел на своего зельевара и тихо сказал: — Из-за того, что я больше не считаю уместным оставаться на этом посту. — Значит, из-за Поттера, — Северус скривился. — Я всегда подозревал, что он кончит именно этим. И вам тоже следовало это знать. Из года в год он только и делал, что испытывал удачу. История с Квирреллом, с василиском, турниром. Не говоря уже о множестве других его выходок. Редко кому выпадает столько везения, сколько выпало этому глупому мальчишке. Похоже что свои запасы везения он исчерпал. — Я не ждал, что ты будешь оплакивать Гарри, — холодно произнёс Дамблдор. — Но ты мог бы проявить хотя бы деликатность. Нравится тебе это или нет, но ты был его учителем. Ты нёс ответственность за него. — Уж не хотите ли вы, господин бывший директор, сказать, что я виноват в его смерти? — раздражённо процедил зельевар. — По-вашему, это я виноват, что мальчишка оказался совершенно бездарен в изучении окклюменции? Тогда вам следовало бы учить его самому! — Да, следовало, — согласился директор. — Я совершил ошибку когда поручил это тебе. Ты со своей стороны сделал всё для того, чтобы мальчик ненавидел эти уроки и ни в коем случае не научился у тебя ничему. Снейп зло ощерился. — Не нужно меня стыдить, Дамблдор, — выплюнул он. — Вы прекрасно знаете, что я терпеть не могу преподавание. Я сдесь не ради вашего Ордена. Не ради этого замка и не ради этих детей. Все эти годы я был с вами ради мести! Мести за Лили! Он шагнул вперёд, ближе к столу, и теперь смотрел Альбусу прямо в глаза. — Я помню, Северус, — мрачно сказал Дамблдор. — Хотя, признаться, я ожидал от тебя большего. — Ты не единственный, кто желает отомстить, — продолжил он. — Не первый и не последний. Есть сотни людей, которым твой Тёмный Лорд сломал жизнь. Сотни тех, у кого он отнял любимых, у кого он отнял родителей, детей, братьев, сестёр. Кто потерял из-за него всё, что у них было. И мне не нужен был еще один мститель. Их и без тебя вокруг предостаточно. Мне был нужен защитник для мальчика! Северус не выглядел ни виноватым, ни смущённым. — Ваш мальчик мёртв, — сказал он сквозь зубы. — Что вы хотите от меня теперь, Альбус? Дамблдор помолчал. И в самом деле — чего он добивается этим разговором? Северус не был хорошим человеком, и уже никогда не будет им. Если даже в нем внезапно проснулась бы совесть, это ничего уже не изменит. Гарри этим не вернуть. Совесть, впрочем, не проснётся. Бесполезно воспитывать взрослого человека, рассказывая ему, что хорошо, а что плохо. Директор вздохнул. — Я хочу, чтобы ты освободил свой кабинет от личных вещей, Северус, — сказал он. — Ты покинешь Хогвартс вместе со мной. Зельевар несколько секунд молчал, обдумывая услышанное, а потом усмехнулся. — Вот как? — проговорил он. — На этот раз вы даже не спрашиваете, хочу ли я остаться? — Не вижу смысла, — Альбус пожал плечами. — Моё место займёт Минерва. Я уже поговорил с ней, и она ясно дала понять, что не желает видеть тебя в Хогвартсе. Северус кивнул. — Хорошо. И что же мы собираемся делать дальше? — Дальше? — Альбус пронзил Снейпа удивленым взглядом, словно сам вопрос был до смешного нелепым. — Мы продолжим бороться. Смерть Гарри это трагедия для всех нас. Для меня особенно. Но на этом ничего не закончилось. Я не сдамся. И Орден Феникса не сдастся, пока я его возглавляю. Он тяжело вздохнул и продолжил: — Хотя я думаю, что после сегодняшней ночи Орден сильно уменьшится в числе. Минерва позаботится об этом. В ближайшее время нам придётся придумать новый план. Новую стратегию. Решить как именно мы продолжим борьбу. Они проговорили ещё около часа. О том, как смерть Гарри повлияет на дальнейшие планы Волдеморта. О том, как извлечь из их ухода из Хогвартса максимум пользы. Северусу предстояло разорвать связь с Орденом и полноценно влиться в ряды Пожирателей Смерти. Они обсудили как сделать это с наименьшими подозрениями. Наконец Альбус устало махнул рукой: — Иди, Северус. Остальное потом. Северус коротко кивнул, поднялся и вышел. Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Лорд Волдеморт стоял у окна и теребил палочку в руках. Старая привычка — всегда, по возможности, держать оружие наготове. Даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости. За окном медленно вставало серое утро. Канал лежал внизу неподвижный, тяжёлый, серо-стальной, и на нём не было ни единого паруса до самого горизонта. Это было приятное зрелище. Остров был небольшим и безлюдным — всего полторы мили в длину и одна в ширину, — так что он сумел наложить на всю его территорию заклятие Фиделиуса. То самое, под которым прятались в своё время Поттеры. Лорд Волдеморт не считал зазорным учиться у своих врагов. Каменный дом в викторианском стиле принадлежал маглам, которые приехали сюда доживать свои последние годы. Старик и старуха. Лорд Волдеморт от них избавился, и их тела теперь лежали на дне пролива. Он посчитал, что с точки зрения безопасноти, остров хорошее место для встреч со своими Пожирателями Смерти. С моря к нему было непросто подобраться незаметно, а с воздуха ещё сложнее. И таких мест для встреч у него было несколько. Он повернулся к присутствующим в комнате. Десять человек. На лицах застыло выражение тревожного ожидания, словно они не знали, в какую сторону подует ветер. Мальчишка Поттер был мёртв, и разве Тёмный Лорд не должен быть доволен? Конечно, несколько Пожирателей Смерти оказались глупы и нерасторопны и потому не сумели уйти из Министерства. Люциус Малфой оказался под арестом. Но никто не считал это такой уж проблемой. У них теперь было достаточно сил и влияния, чтобы не считать Азкабан серьёзным препятствием. Если Темный Лорд посчитает нужным, то все арестованные окажутся на свободе хоть завтра. Лорд Волдеморт ещё раз медленно обвёл их взглядом — каждого отдельно, по секунде, как обводят взглядом строй, — и снова отвернулся к окну. На первый взгляд всё было в полном порядке. Мальчишка Поттер мёртв. Угроза, связанная с пророчеством, устранена. Тринадцать лет он, Лорд Волдеморт, носил в себе тревогу — мысль о том, что где-то растёт ребёнок, который, возможно, рождён, чтобы его уничтожить. Он давил эту тревогу в себе. Своим Пожирателям Смерти он всегда говорил, что мальчишка не представляет для него никакой опасности, что он сотрёт его в порошок при первой возможности. Иногда ему приходилось убеждать в этом даже себя самого. Но тревога никуда не исчезала; она просто отступала вглубь, как отлив, чтобы вернуться в следующую ночь. И вот мальчишка мёртв. Но он не почувствовал облегчения или удовлетворения. Не ощущал триумфа. Вместо этого было чувство незавершённости, словно этот триумф у него украли, — ведь мальчишка пал не от его руки. Будто из-под носа увели добычу, на которую он охотился тринадцать лет. Где-то глубже, под раздражением, под нетерпением и беспокойством, сидело ещё одно чувство — настолько непривычное для Тёмного Лорда, что он не торопился признавать его за собой. Надежда. Он надеялся на то, что Поттер на самом деле жив. И тогда у него будет возможность убить его лично. Завершить дело так, как было должно с самого начала. — Мой Лорд... — осторожно произнёс Яксли. — Осмелюсь спросить — но чего или кого мы ждём? Яксли сидел на другом конце стола, по обыкновению сцепив пальцы рук перед собой. Наверное, точно так же он вёл себя в своём министерстве: раздражённо постукивая большим пальцем по костяшке, спрашивая у подчинённых, чего все ждут, почему до сих пор не подан отчёт, и не пора ли уже переходить к делу. Вот только здесь ему было не министерство. А Лорд Волдеморт не был министром. — Ты куда-то торопишься, Корбан? — равнодушно спросил Тёмный Лорд. — Быть может, у тебя есть более важные дела, чем сидеть тут и ждать неизвестно чего? — Нет, мой Лорд, — глухо ответил Яксли. — Я никуда не тороплюсь. — Уверен? Я могу тебя отпустить, если есть необходимость. Министерство, должно быть, ждёт тебя на службе. Утреннее совещание, отчёт о вчерашних событиях. Фадж, я полагаю, в эту минуту мечется по своему кабинету и зовёт всех, кого может. Тебя там, наверное, тоже не хватает. — Я взял выходной на сегодня, мой Лорд. Меня там не ждут. — Какая предусмотрительность, Корбан.— съязвил Темный Лорд, — Замечательно. В таком случае будь добр, прояви терпение и помолчи. Снова воцарилось молчание. Тёмный Лорд вновь погрузился в свои мысли. Дисциплина. Строжайшая дисциплина — вот что он пытался им всем привить. Во время этих встреч имеет значение только его время, только он решает, кто и сколько будет ждать. Дисциплина и порядок были краеугольным камнем их организации, и только он один мог её установить. С улицы раздался хлопок трансгрессии, и спустя минуту — звук шагов, поднимающихся по лестнице. В комнату вошёл Август Руквуд и тихо затворил за собой дверь. — Мой Лорд, — тихо произнёс он, обозначая своё присутствие. — Садись. Тёмный Лорд указал на свободный стул рядом со своим, и когда Руквуд уселся, приказал: — Что удалось выяснить? — Я провёл на Тисовой улице несколько часов, мой Лорд. Дом номер четыре я так и не нашёл. Дома идут по порядку — два, три, пять, шесть, семь. Между третьим и пятым ровно столько места, сколько и между остальными. Я обошёл улицу с разных сторон, несколько раз. Пробовал держать номер четыре в голове, сосредоточиться на нём. Бесполезно. Между третьим и пятым домом — пустота, которая воспринимается как продолжение улицы. — Орден эвакуировал маглов Поттера? — Не могу сказать, мой Лорд. Маглы или там, или нет — этого я установить не смог. Но если дом по прежнему защищен то это по большому счету неважно. Главное это то что кровная защита матери Поттера по прежнему действует. Гарри Поттер жив, — где бы он ни находился. На несколько секунд воцарилась мёртвая тишина. Её нарушил Яксли. — Это могла быть имитация, — произнёс он осторожно. — Для того чтобы ввести нас в заблуждение. Что, если защита всё-таки исчезла, но Дамблдор явился туда и наложил новые чары? Например, Фиделиус? Все присутствующие воззрились на Руквуда. Тот помолчал, затем тихо сказал: — Это маловероятно. Магия всегда оставляет следы. Фиделиус может надёжно скрыть жилище, но само его наличие легко определить по остаточным эффектам. Кровная защита по-прежнему действует. А значит, Гарри Поттер жив. Присутствующие тихо зашептались между собой, обсуждая услышанное. Тёмный Лорд, сцепив пальцы, переводил взгляд, прислушивался, ждал — выскажет ли кто-нибудь свои соображения. Никто, однако, не рискнул. И он негромко сказал: — Вы все можете идти. Кроме Августа. Все тут же начали вставать и по одному выходить из комнаты. Тёмный Лорд молча следил, как они выходят — один за другим, в порядке, который сложился у них сам собой за прошедший год. Когда последний из Пожирателей вышел, Тёмный Лорд взмахом палочки запер за ним дверь. Не спеша прошёлся по комнате, обдумывая полученную информацию. Половицы под его ногами поскрипывали — старые, чисто магловские, никогда не знавшие магической пропитки. Он прошёл до камина, постоял у него секунду, развернулся и пошёл обратно к окну. Руквуд сидел неподвижно и ждал. — До меня доходила кое-какая обрывочная информация об Арке в Отделе тайн, — тихо произнёс Тёмный Лорд. — В основном слухи и домыслы. Но в свете событий прошлой ночи я хочу знать о ней всё. Итак, Август? Что ты можешь мне поведать как бывший Невыразимый? Руквуд помолчал. — Должен сразу предупредить, мой Лорд, — сказал он наконец. — Я не работал с Аркой непосредственно. Этим занимался отдельный сектор, и допуск туда имели всего четверо или пятеро человек на весь Отдел. Я в этот круг не входил. Всё, что я расскажу, — это либо общее, известное всем Невыразимым, либо подслушанное в коридорах, либо то, что я сам сумел сопоставить за пятнадцать лет работы рядом с ними. Документального знания у меня нет. — Говори. — Тогда начну с самого общего, мой Лорд. Как вам, полагаю, известно — Отдел тайн гораздо старше Министерства Магии. Ему больше тысячи лет. В те давние времена это место называлось Пещерой Тайн. Арка стояла там уже тогда. Собственно, и первые Невыразимые появились именно тогда — задолго до того, как кому-то пришло в голову учреждать Министерство. Это многое объясняет. В частности, ту автономию и относительную независимость от остального министерства, которая есть у Отдела Тайн. Так сложилось исторически. Сначала была пещера в которой находилась Арка. Вокруг этой пещеры был выстроен Отдел Тайн. А уже над Отделом было выстроено министерство магии. — Архивы Невыразимых, к которым мне в своё время удалось получить доступ, говорят следующее, мой Лорд. Арку пытались изучать в течение всей тысячи лет, что существует Отдел. И за эту тысячу лет почти ни в чём продвинуться не удалось. — Достоверно не удалось выяснить даже её возраст. Гипотезы расходятся в широких пределах — от нескольких сотен лет до создания Отдела, до нескольких десятков тысяч. Единого мнения нет ни в одном поколении Невыразимых. Каждое новое поколение, садясь за архивы и начиная новые исследования, как правило, склоняется к более старым датам — чем больше времени и наблюдений, тем неувереннее звучат осторожные оценки и тем правдоподобнее смелые. — Что физически она представляет собой? — Это прямоугольное строение, мой Лорд. Высота — десять футов, ширина — шесть. Состоит из неизвестного минерала, который более нигде в мире не встречается. По свойствам он более всего напоминает гранит, но намного прочнее. — В проёме Арки находится тёмная субстанция неизвестной природы. Исследователи назвали её Вуалью. Что она собой представляет — неясно. Это не газ, не жидкость, не плотное тело и не их сочетание. Это нечто, что выглядит как ткань, колышимая ветром, — но ткани там нет, и ветра тоже нет. Никакие диагностические, следящие и любые другие заклятия на неё не действуют. Они либо не проходят сквозь Вуаль вообще, либо проходят, но не возвращают никакой информации. Так, словно за Вуалью нет ничего, что можно было бы измерить — или, наоборот, словно там есть что-то, что отказывается быть измеренным. Тёмный Лорд молча обдумывал услышанное. — То есть, — произнёс он наконец, — за тысячу лет лучшие умы магического мира не выяснили об Арке ровным счётом ничего. — Именно так, мой Лорд. Но кое какие выводы Невыразимые все же сделали. Они заключили, что Арку построили те, кто обладает силой и возможностями на порядок превышающими наши сегодняшние. И у нас попросту недостаточно знаний, чтобы разобраться в её устройстве. Тёмный Лорд медленно повернул голову к Руквуду. — А как насчёт экспериментов с живыми существами? Руквуд помолчал. — В сороковых и пятидесятых годах нашего века они проводились. Тогда в Министерстве магии вообще и в Отделе тайн в частности ещё работали настоящие учёные — с живым умом и незашоренными взглядами. Они добились разрешения от Визенгамота на проведение эксперимента с людьми. Для этих целей взяли преступников, приговорённых к поцелую дементора. — Сколько человек? — В архивах есть информация о четверых, мой Лорд. Скорее всего их было больше, и я просто не имел доступа к полным записям. Не все четверо шагнули в Арку добровольно. Двоих пришлось заталкивать силой. Третий был в невменяемом состоянии. И только четвёртый вошёл в Вуаль самостоятельно. Все это впрочем не сыграло никакой роли. Назад не вернулся никто. Хотя исследователи подошли к делу основателтьно. На подопытных были наложены следящие чары, у них были средства связи, зачарованные Протеевыми чарами. Но и это ничего не дало. Как только подопытный пересекал Вуаль, следящие чары попросту теряли след. Парные амулеты с Протеевыми чарами тоже умолкали. Позже исследования пришлось временно прекратить. В конце пятидесятых годов произошло то, что в Министерстве происходит регулярно. Какой-то выскочка в Визенгамоте — имя я уже не помню, — разнюхал о приговорённых к поцелую дементора, которых сталкивали в Арку. И воспользовался этим против своих противников, которые дали разрешение на использование приговоренных. Скандал успели замять до того, как о нём узнала общественность. Но Отдел был вынужден прекратить эксперименты, по крайней мере временно. У меня есть основания думать, мой Лорд, что они позже продолжились. Без санкции санкции Визенгамота и без записей в архиве. Я не знаю использовались ли в дальнейшем люди, в качестве подопытных или же экспериментировали с животными. Однако я знаю точно что результатов нет и по сей день. Лорд Волдеморт молчал долго, обдумывая услышанное. По большому счёту, Август не рассказал ему ничего такого, о чём он либо не слышал сам, либо не смог бы догадаться без посторонней помощи. Что собой представляет Арка — по-прежнему неизвестно. Куда исчез Гарри Поттер — тоже. Но было одно соображение, которое за время разговора с Августом понемногу выкристаллизовалось у него в голове. Если Арку построили те, кто несравнимо сильнее и могущественнее нас, — то не ведёт ли эта Арка к своим создателям? Лорд Волдеморт медленно выпрямился на стуле. Если Поттер попал к ним — то что он им сейчас рассказывает? Свои пять лет в Хогвартсе, наполненные приключениями, в которых ему почему-то всё время противостоял один и тот же человек. Своих мертвых родителей, которых этот человек убил. Он конечно же он попросит у них помощи. И где гарантия что он ее не получит? Ту самую "силу о которой он лорд Волдеморт не знает"! О которой говорилось в том пророчестве! Лорд Волдеморт медленно встал из за стола и прошелся по комнате. Было ясно, что теперь ни в коем случае нельзя закрыть глаза на всё произошедшее. Нельзя отмахнуться от Поттера, сказав себе, что мальчишка безвозвратно исчез. Если существует хотя бы малейшая вероятность того, что он встретит создателей Арки — этим нужно заняться немедленно и бросить на это все силы. — Мне нужно узнать больше, Август, — тихо прошипел Тёмный Лорд. — Мне нужно знать всё об этой Арке и как можно быстрее. Мне нужны имена Невыразимых, которые работали с Аркой в пятидесятых годах. Все их имена. Кто из них ещё жив. Где они живут и чем занимаются сейчас.
