mercurial

      Шейн всегда был человеком привычки. Ему неведом другой образ жизни. Шейну нравится бегать по утрам, каждый день есть один и тот же завтрак и пользоваться одним и тем же дезодорантом с пятнадцати лет.       А вот Илья Розанов постоянно нарушает привычный распорядок дня.       Как ни странно, его это не особо расстраивает. Илья ещё тот бунтарь, каким бы переменчивым ни был его характер. Он лучший хоккеист из всех, кого когда-либо встречал Шейн, и, несмотря на неловкость их соперничества, Шейн рад знакомству с ним. Игра против Ильи сделала его лучшим игроком, возможно, даже лучшим, чем он мог бы стать без него. Такой достойный соперник дал ему стимул, цель, на которой можно было сосредоточиться.       Да, не стоит забывать, что Илья хорош не только на льду, но и в постели.       За пределами катка между ними такая же — если не больше — химия.       Не то чтобы они были вместе. На самом деле между ними нет ничего такого. Но их это устраивает. Наверное.       Лето не за горами, и Илья как-то проговорился ему, что не собирается возвращаться в Россию. Шейн рассчитывал, что они проведут две недели отпуска вместе. Илья был непривычно уклончив — даже не дал Шейну договорить о том, что они могли бы поехать в его коттедж, сославшись на какое-то архиважное дело, и повесил трубку.       Ну… что ж.       Шейн решил, что у него ещё полно времени.       Но сегодня Шейн просыпается от сообщения от — кого бы вы думали — Скотта Хантера. СКОТТ: Привет, чувак. Ты это видел? [Ссылка]       Шейн с трудом садится, сбрасывает одеяло и переходит по ссылке.       Его сердце замирает, когда он читает заголовок.

      

ЗВЁЗДНЫЙ ХОККЕИСТ ИЛЬЯ РОЗАНОВ ПОКИДАЕТ НХЛ

      Ох чëрт!       Чëрт.       Ладно. Ладно, это ведь не по-настоящему. Илья бы не стал… он бы так не поступил. Они разговаривали по телефону всего два дня тому назад, и с ним всё было в порядке. Он был уставшим, но, в остальном, всё было в порядке. Шейну нравится думать, что он хорошо понимает Илью, что он знает его достаточно хорошо, чтобы заметить что-то подобное. Что-то настолько серьёзное, что заставило бы Илью бросить хоккей. ШЕЙН: Почти уверен, что это фейк. СКОТТ: Только что разговаривал со своим тренером. Он сказал, что это правда. Розанов ничего тебе не сказал? ШЕЙН: С чего бы он стал мне докладываться? СКОТТ: Извини. Не хотел задеть. Знаю, у нас негласная договорённость, но это важнее. Есть идеи, что могло произойти? ШЕЙН: Нет Извини, чувак. Правда, не знаю. Я ему позвоню. СКОТТ: Отлично. Дай знать, если я могу чем-то помочь. ШЕЙН: Спасибо       Руки трясутся, Шейн открывает контакты. Находит Лили и прижимает телефон к уху.       Гудки. Ещё гудки. И снова гудки.       Никто не отвечает.       Опустив телефон, Шейн смотрит на экран.       Это совершенно не в его характере, правда же. Илья с детства жил хоккеем, как и Шейн, и Шейн ни за что на свете не отказался бы от него. Они оба посвятили игре годы своей жизни, пожертвовали отношениями, углеводами и шансом на нормальную жизнь. Илья бы просто… он бы не отказался от хоккея. Верно?       Дело в том, что…       Шейн не совсем уверен, но…       Он не специалист в вопросах, связанных с сердцем и разумом. Шейн редко понимает собственные эмоции, не говоря уже об эмоциях других людей, какими бы сильными они ни были. Несмотря на то, что он сблизился с Ильёй физически и — в каком-то смысле — эмоционально, из-за секретности их отношений ему сложно заглянуть глубже.       Однако кое-что стоит отметить. Иногда, когда Илья должен был бы наслаждаться моментом, на его лице появлялось очень странное выражение. Его голубые глаза стекленели, губы сжимались, а выражение лица становилось таким непроницаемым, что становилось ясно: что бы он ни чувствовал, это совсем не то, что ожидают другие.       Раньше с этим легко справлялся быстрый поцелуй. Но в тех редких случаях, когда Илья не возвращался к Шейну, тот трижды сжимал его руку — так же, как делала его мама, когда он нервничал перед школой.       Три сжатия, три слова поддержки.       Но бывали случаи, когда ничто не могло вернуть Илью в прежнее состояние. Иногда они встречались, а Илья уже был где-то в другом месте. Где-то в темноте. Он двигался вяло, медленно реагировал на словесные и физические сигналы. В тех редких случаях, когда им удавалось провести ночь вместе, утром Илья не вставал с постели. Его слабая ободряющая улыбка казалась вымученной.       Это беспокоило Шейна. Конечно, беспокоило. Но, глядя на Илью на льду, никогда не догадаешься, что у него на уме. Он всегда играл так, будто у него задница в огне, и на лице всегда была широкая улыбка.       Но Шейн давно знает, что Илья держит свои карты при себе.       Как-то раз Шейн сидел рядом с ним. Полностью одетый и вне себя от беспокойства, он сидел с Ильёй в ванне и следил, чтобы шампунь не попал ему в глаза. — Скажи мне, что я должен делать, — прошептал тогда Шейн, прижавшись губами к бугристому позвоночнику Ильи. — Скажи, как я могу помочь тебе.       Повернув голову, Илья посмотрел на него полузакрытыми глазами. Как будто он отсутствовал. Как будто он был где-то далеко, вне досягаемости.       Это было несколько месяцев тому назад. Шейн думал, что дела у него идут лучше.       Пульс учащается, Шейн снова звонит Илье.       Ответа нет. — Это Илья. Я не буду слушать голосовую почту. Пока.       Поджав губы, Шейн ждёт гудка. — Илья, ответь на звонок, — говорит Шейн, стараясь, чтобы его голос звучал непринуждённо. — Я увидел этот… этот заголовок. Я знаю, что это фейк, просто хотел убедиться, что ты в курсе. Перезвони мне.       Он на взводе, адреналин бурлит в крови.       В статье явно ошибка. Статья неверна, и Илья сейчас спит в каком-нибудь гостиничном номере, пребывая в блаженном неведении, в отличие от Шейна, который не знает, как быть, и, возможно, немного паникует.       Что, если… что, если Илья навредит себе? Что, если он совсем один и никто не позаботится о нём? Что, если он уже возвращается в Россию?       Что, если он умер?       Шейн отгоняет эту мысль. Паника не сулит ему ничего хорошего.       Он нажимает на «Сообщения», контакт «Лили» находится прямо под контактом Скотта Хантера. ЛИЛИ: 1445 ;) ШЕЙН: Увидимся через 15 минут :)       Боже. Неужели это… всё? Конечно, они время от времени созванивались и на всякий случай удаляли у себя фотографии, даже безобидные, вроде снимка салата с халлуми, который Шейн прислал на прошлой неделе, но… неужели это были их последние сообщения друг другу?       Он вздрагивает, когда звонит его телефон.       Скотт.       Он отвечает на звонок, приложив кулак ко лбу. — Хантер, — говорит он дрожащим голосом. Ему нужно успокоиться. Скорее всего, ничего страшного не произошло, и он не хочет выглядеть… неуравновешенным. По крайней мере, в глазах Скотта Хантера. Возможно, позже Хейдену придётся его отчитать. — Холландер, — говорит Скотт. Затем, спустя мгновение, — Шейн.       Шейн нервно усмехается и отвечает: — Скотт. — Я, э-э, просто хотел узнать, как дела. — Скотт шаркает ногами на другом конце линии. Слышится звук закрывающейся двери. — Розанов что-нибудь сказал? — Он не ответил.       Пауза. Затем: — Чëрт. Серьёзно? — Серьёзно. — Ладно, — говорит Скотт. — План таков. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы с ним связаться? — Его… да. Светлана. — Шейн морщится. — Но у меня нет её номера. — Хреново. — Да. Хреново. — Продолжай попытки связаться с ним, — советует Скотт. — Я ещё раз поговорю со своим тренером, может, он что-нибудь выяснит.       План так себе. Но что ещё может сделать Шейн? Что ещё могут сделать они оба? Ни один из них не в дружеских отношениях с тренером Ильи, и вряд ли он что-то им расскажет, даже если бы они были в хороших отношениях. Такой внезапный уход игрока — это просто беспрецедентный случай. Шейн представляет, как бедный чувак разрывается между звонками, пытаясь понять, как собрать команду без её звёздного игрока. — Хорошо, — говорит Шейн. Даже для его собственных ушей это звучит мелочно. — Держись, малыш. — Спасибо, Скотт.       Звонок прерывается, и Шейн остаётся смотреть на чёрный экран. — Давай, — говорит он, желая, чтобы Илья позвонил ему. — Не поступай так со мной.       Илья не звонит.       Как оказалось, исчезнуть с лица планеты не так уж сложно, если как следует постараться. По крайней мере, Шейн так считает, учитывая, что за две недели никто на этой зелёной Божьей земле не видел Илью Розанова.       Он старался не обращать внимания на происходящее. Это было практически невозможно, учитывая, что он не мог скрыться от всеобщего обсуждения. Все говорили об уходе Ильи, особенно после того, как НХЛ опубликовала заявление — всего через два дня после исчезновения Ильи, сославшись на какие-то внезапные семейные обстоятельства.       Шейн не знает, к кому обратиться. В порыве отчаяния он даже отправил Светлане личное сообщение в Instagram, но у неё так много подписчиков, что он почти уверен: его сообщение затерялось где-то среди её запросов. И он даже не знает, что бы он сказал, если бы она ответила.       Мой любовник, который заодно и твой любовник, пропал, нужна помощь?       Илья жив, по крайней мере, насколько известно Шейну. Он просто… В отъезде. В отъезде, но живой, и этого должно быть достаточно для Шейна.       Но где там.       «Метрос» не выигрывают Кубок Стэнли.       На самом деле Шейн играет хуже, чем когда-либо за всю свою карьеру. Он подводит свою команду, на него орут, но ему поебать. Ему всё это до лампочки, потому что он не знает, где Илья.       Он знает только, что Илье больно.       Илье больно, и Шейн не может его найти.       Проблема в том, что он не может перестать представлять его себе. Его взгляд то и дело натыкается на пустоту в глазах Ильи, на то, что по утрам он как будто не просыпается вместе с остальным телом. А ещё он всё дольше и дольше принимает душ. Он запирается в ванной и просто сидит там, словно потеряв счёт времени.       И Шейн даже не знал, как спросить его об этом.       За последние пару месяцев Шейн собрал обрывочные сведения о том, как меняется поведение Ильи — в перерывах между встречами, играми, тренировками и обычной жизнью. У Шейна нет полной картины; он не знает, стало ли поведение Ильи лучше или, в среднем, хуже. Он не знает, не стал ли он невольным свидетелем и бесполезным наблюдателем медленного угасания Ильи.       Блядь. А что, если Илья болен? Шейн должен был знать. Он должен был уделять ему больше внимания. Он должен был, мать его, спросить.       Хейден догоняет его на парковке, когда тот собирается уходить, с сумкой через плечо. Они покидают каток последними из своей команды, и ни один из них не горит желанием смаковать поражение за кружкой пива. — Шейн, — говорит Хейден, поравнявшись с ним. — Шейн, что происходит, дружище?       Шейн продолжает идти. — Ничего не происходит. — Чувак, да ладно тебе, — вздыхает Хейден. — То, что там произошло, было… ужасно. Полный пиздец, если честно. Я думал, что случайно убил тебя, когда сбил с ног, а такого никогда раньше не случалось… — Хейден. — Шейн останавливается и тянет Хейдена за локоть, чтобы тот остановился вместе с ним. По выражению лица Хейдена он понимает, что тот не только расстроен, но и встревожен. Он чувствует укол вины — и знает, что за этим чувством скрывается что-то ещё, — но у него нет сил бороться с этим чувством, чтобы превратить его во что-то более приемлемое. — Мы облажались. Ладно? Я облажался. Я был рассеян, играл из рук вон плохо, и больше такого не повторится. Доволен?       Хейден смотрит на него так, будто у него выросла вторая голова. — Э-э… Нет? Я не… Шейн, что, чëрт возьми, происходит?       Шейн сжимает зубы. — Это из-за Розанова? — спрашивает Хейден, и на его лице появляется озадаченное выражение. — Я знаю, что он твой любимый враг или типа того, но его нет уже две недели. Не позволяй этому дерьму влиять на себя.       Шейн резко выдыхает, чувствуя, как сдавливает грудь. — Его нет уже две недели, и никто не знает, где он.       Хейден моргает. — Прости, что? — Никто не знает, где Розанов, — повторяет Шейн твёрдым голосом. — И… насколько мне известно, он не умер, но всё может быть. Он может умереть сегодня, и я об этом не узнаю. — Шейн, чувак. — Хейден колеблется, переминаясь с ноги на ногу. — Я уверен, что с ним всё в порядке. — Если бы с ним всё было в порядке, он бы ответил на мой грëбаный звонок! — У тебя есть его номер? — Я… — Шейн открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Боже, он так плохо умеет хранить секреты. Вот почему он никогда не говорит об Илье, даже вскользь. Он вечно всё портит. — Да, есть. — О. Ладно. — Хейден потирает подбородок. — Э-э-э… А зачем он тебе? — Боже, — едва не воет Шейн. — Неважно. Просто… у меня был стресс. Вот и всё. В следующем сезоне я буду играть лучше. — Эй, всё в порядке, — говорит Хейден, кладя руку ему на плечо. Он легонько встряхивает его и говорит: — Теперь, когда Розанов вне игры, у нас преимущество, верно?       У Шейна болит голова. И ноет сердце. — Это не поможет. — Тогда просто не думай об этом. — А если бы это была Джеки…       Шейн захлопывает рот, чувствуя, как внутри всё сжимается. Хейден смотрит на него с выражением крайнего удивления на лице. — Шейн…       Шейн проталкивается мимо него и направляется к такси. Он не обращает внимания на то, что Хейден зовёт его по имени, и захлопывает дверцу, как только забирается внутрь. Он уезжает, всё ещё дëргая ремень безопасности, и даже не пытается осознать свою оговорку по Фрейду.       Всё будет хорошо. Может быть, Хейден даже не понял, что Шейн имел в виду.       А может, Шейн просто бредит.       Измученный и уставший, Шейн вылезает из такси и бредёт к входной двери. Он оставил арендованную машину в аэропорту, а вместе с ней и пауэрбэнк. Придётся купить новый летом, если только у отца не завалялся запасной. Хотя, если подумать, скорее всего, завалялся.       Его телефон разрядился через двадцать минут после начала поездки, и, глядя на то, как устройство выключается, он задался вопросом, почему просто не попросил родителей забрать его.       Зайдя в дом, он съедает йогурт со вкусом груши, стоя прямо у раковины, и оставляет чемодан в коридоре.       Лето наступило.       И он один.       Чувствуя непропорционально сильную жалость к себе, Шейн бредёт в свою спальню.       Он заряжает телефон, чтобы включить режим «Не беспокоить», игнорируя пятнадцать сообщений от Хейдена и эмодзи в виде сердечка от мамы, которое, как он знает, означает, что она очень за него переживает.       Наконец он ложится в постель.       Завтра будет новый день. За две недели отпуска Шейн как следует обдумает, как ему выследить Илью. Наверное, ему стоит почувствовать себя немного виноватым из-за того, что он так непреклонен в своей решимости — и в том, что он собирается найти Илью, и в том, что это должен сделать именно он.       Даже если Илья не хочет, чтобы его нашли.       Прости, — думает Шейн, закрывая глаза. — Но я уже в пути, придурок.

***

      Шейн просыпается от непрекращающегося жужжания телефона на прикроватной тумбочке.       Он резко открывает глаза. Единственный, кто может дозвониться до него, несмотря на режим «Не беспокоить», — это…       Илья.       Шейн вскакивает, принимает вызов и прижимает телефон к уху. — Илья? — говорит он, тяжело дыша и широко раскрыв глаза. — Где ты? С тобой всё в порядке? — В порядке, — отвечает Илья. Его голос звучит глухо и прерывисто. Тембр одновременно успокаивает и тревожит Шейна. Но самое сильное чувство — это, конечно, тоска. — Хорошо, — выдыхает Шейн, чувствуя, как щиплет глаза. — Хорошо.       Он в этом не силён. С самого детства ахиллесовой пятой Шейна были его собственные эмоции. Сейчас он научился держать их под контролем, не позволять себе поддаваться им, но на случай неожиданных и сильных потрясений у него совсем нет плана действий.       Он резко вдыхает и открывает рот, чтобы что-то сказать. Но что он может сказать? Он не уверен. Он не был к этому готов.       Он даже не смог сам найти Илью. Илья позвонил ему.       Может быть, так и должно было случиться. Шейн знает, что с Ильёй иногда лучше всего просто подождать. Он и раньше позволял Илье разбираться во всём самому — в этом нет ничего необычного, учитывая, что они оба взрослые люди, — но на этот раз он чувствовал себя почти беспомощным.       А ещё… Шейн и не подозревал, насколько он зависим. Не от Ильи, конечно, а от уверенности в том, что с Ильёй все в порядке. А потом вдруг оказалось, что с Ильёй не всё в порядке, и мир Шейна рухнул.       Как ему сказать об этом Илье? Да и стоит ли? — Так что, э-э… — Шейн откашливается. — Ты уходишь из НХЛ? — Не навсегда, — отвечает Илья, и плечи Шейна сразу опускаются. — Статья была неудачной. Я даже не успел сделать заявление. — Кто-то слил информацию? — М-м, — подтверждает Илья. — Но, типа… ничего страшного. Я вне сети для всех, так что это не имеет значения.       Прижавшись лбом к прохладной стене, Шейн выдыхает. Его желудок всё ещё сжимается, а ладонь, держащая телефон, вспотела. — Ты не ответил, когда я позвонил в первый раз. — Шейн, — говорит Илья, с трудом подбирая слова. — Я не хотел тебя беспокоить. Я не думал, что… — Я, чëрт возьми, волновался! — громко и резко выпаливает Шейн.       Повисает напряжённое молчание. Смущённый Шейн выдыхает и прижимает руку к бешено колотящемуся сердцу. Сейчас Илье не нужно, чтобы на него кричали. Сейчас Илье нужно, чтобы он был сильным и надёжным. Шейн сможет. — Прости, — шепчет Шейн. — Прости, я не хотел… Я просто… Илья. Ты исчез.       На другом конце линии Илья прерывисто выдыхает. — Знаю. Мне нужно было это сделать.       У Шейна внутри всё переворачивается. — Зачем? — Я… — Илья вздыхает и ëрзает. — Я не в порядке, Шейн. В моей… в моей голове. Есть вещи, которые врачи не могут исправить.       Шейн готов умолять. Тогда позволь мне помочь, — хочет сказать он. Но прикусывает язык.       Он осторожно спрашивает: — Можно с тобой увидеться? — Ты хочешь со мной увидеться? — Конечно, хочу.       Молчание.       Затем: — Я могу прислать тебе адрес. Я пробуду здесь ещё неделю. — Я сейчас приеду.       Илья смеётся. Усталым, но искренним смехом. — Ты даже не знаешь, где это. А вдруг я в Дании? — С чего бы тебе быть в Дании? — По объективным причинам, — чопорно отвечает Илья. — С каких это пор ты стал приверженцем объективизма? — Уже две недели как, — отвечает Илья.       Они замолкают, и Шейн решает совладать с бушующим внутри него вихрем, который превращает его внутренности в кашу. Дело в Илье. Он справится. — Пришли мне адрес, — говорит Шейн. — И я скоро приеду.       Скоро. Скоро, скоро, скоро. Какое красивое слово. — Скоро, — тихо соглашается Илья. — Сейчас отправлю. Ты приедешь после обеда? А то у меня через час встреча. — Да, — немедленно соглашается Шейн. — Да, конечно. Увидимся через пару часов.       Как только Илья заканчивает разговор, Шейн пишет Скотту. ШЕЙН: Нашёл его. СКОТТ: Отлично! Где он, чёрт возьми? ШЕЙН: Долгая история. Не могу рассказать всего. Но с ним всё в порядке. СКОТТ: Понял. Спасибо, что сообщил, Шейн. ШЕЙН: Спасибо, что поддержал меня. СКОТТ: Для этого и нужны друзья. Даже пожилые.       Шейн со смехом выходит из мессенджера. Ему нужно спланировать поездку.

***

      Как оказалось, Илья находится всего в сорока пяти минутах езды от него. Он здесь, в Оттаве, и это застаёт Шейна врасплох. Все эти две недели Илья был здесь? Просто вне досягаемости?       Он специально спрятался так близко?       Всю дорогу Шейн ломает голову над тем, что, чëрт возьми, Илья делал эти две недели. Как ему это удалось? Как он уговорил тренера согласиться на его внезапный отъезд? Как он убедил начальство?       Неважно, — твёрдо говорит он себе, едва избежав выбоины на грунтовой дороге, по которой едет уже десять минут. Они могут поговорить об этом позже. Когда Шейн увидит Илью своими глазами и убедится, что тот жив и здоров.       Это красивая дорога, и лиственный полог защищает глаза Шейна от солнца.       Он сворачивает за поворот. Сразу за поляной начинается открытое поле. Такое красивое, покрытое сочной зеленью. Слева он замечает яблоневый сад, примыкающий к чему-то похожему на розовый куст. Между полем и садом стоит причудливый дом, а на крыльце сидит Илья Розанов.       Прямо на деревянных ступеньках в такой нетипичной для него фланелевой рубашке, что у Шейна неожиданно наворачиваются слëзы.       С трудом соображая, Шейн паркуется и, спотыкаясь, покидает машину, почти бегом поднимаясь по усыпанной галькой дорожке к дому. — Шейн, — устало произносит Илья. — Не злись, я…       Шейн заключает его в объятия. Он обнимает Илью и сжимает его, уткнувшись лицом ему в шею. Илья напрягается, неловко положив руки Шейну на бедра. — Шейн, — тихо и потрясённо произносит Илья. — Обними меня, — властно требует Шейн.       Илья нерешительно обнимает Шейна. Его руки медленно обвивают Шейна, он кладёт ладони ему на спину и отвечает на объятие. Так нежно, так осторожно. Сердце Шейна бешено бьётся о грудную клетку.       Вдыхая его запах, Шейн прижимается губами к шее Ильи. От него пахнет так же, как и всегда, только не парфюмом. Это просто Илья: чистый пот и кокосовый шампунь, пьянящий аромат натурального мускуса. — Боже, — шепчет Шейн. Его сердце вот-вот разорвётся, оно по-прежнему колотится о грудную клетку так, словно хочет вырваться наружу. — Боже, я так соскучился по тебе.       Илья прислоняется к нему, позволяя Шейну принять на себя его вес.       Они долго стоят на крыльце, покачиваясь на лёгком ветру. К тому времени, как они отстраняются друг от друга, шея Шейна уже горит от солнца. Он замечает почти испуганное выражение на лице Ильи, после чего тот наклоняет голову и жестом приглашает Шейна войти.       Внутри дом такой же уютный, как и снаружи, со старой бытовой техникой и мягкими шерстяными коврами. В нём чувствуется европейский стиль. — Садись, — говорит Илья, указывая на кухонный стол. Стулья деревянные, на них накинуты вязаные пледы.       Шейн сидит и смотрит, как Илья возится на кухне, заваривая чай для них обоих. Он по-прежнему двигается так же грациозно, как всегда, чувствует себя в своём теле как дома, даже когда его разум в смятении. Фланелевая рубашка, в которую он одет, ему велика и собирается складками на запястьях. От этого у Шейна сжимается сердце.       Поставив обе чашки с чаем на стол, Илья отодвигает стул и со вздохом опускается на него.       Над чаем в неподвижном воздухе клубится пар, крошечные капельки воды ярко сверкают в уютной комнате. — Илья, я… — Шейн упирается большими пальцами в бëдра. — Я не знаю, что сказать. — Сказать можно многое, — говорит Илья или, может быть, предполагает.       Шейн кивает.       И тихо признаëтся: — Ты меня напугал.       Ты до смерти меня напугал. Я чуть с ума не сошёл. — Я и себя напугал, — говорит Илья. — Я… перестал бороться.       Нервно постукивая по колену, Шейн спрашивает: — О чëм ты? — У меня депрессия, — говорит Илья, не отрывая взгляда от стола. В груди Шейна разливается боль, глубокая и мучительная. — Я в таком состоянии уже… много лет, Шейн. Для меня это не в новинку. — Но стало хуже? — спрашивает Шейн, отчаянно желая взять Илью за руки. Но он может подождать. Он подождёт, пока Илья не почувствует, что готов.       Илья, сидящий напротив, слегка пожимает плечами. — Всё стало очень плохо. Когда я понял, почему моя мама… когда я начал думать как она… я понял, что мне нужна помощь.       Шейна охватывает чувство вины. Илья, с которым он практически вырос и вместе с которым стал знаменитым, страдает. Как он мог этого не заметить?       С трудом сглотнув, Шейн спрашивает: — Твоя мама? — Она сказала мне, что хотела бы уснуть навечно. — Илья поднимает на Шейна грустный и ранимый взгляд. — А потом проглотила целую упаковку таблеток. — Ох, — выдыхает Шейн, чувствуя, как у него замирает сердце. — Илья. Мне… мне так жаль.       Илья снова пожимает плечами. — Это было давно.       У Шейна в горле встаёт ком. — Сколько тебе было? — Двенадцать. — Илья опускает уголки рта, словно по собственной воле, и добавляет: — Я нашел её.       Двенадцать. Илье было двенадцать, когда он нашёл свою маму мёртвой. И он… он чувствовал то же, что и она?       Илья тоже хотел умереть? — Илья, — дрожащим голосом говорит Шейн. — Я… ты всё ещё… — Нет, — отвечает Илья. Он теребит золотую цепочку на шее и часто моргает. — Нет, я не хочу умирать.       Шейн протягивает руку и берёт ладонь Ильи.       Долгую минуту они оба молчат. Шейн сидит и смотрит на Илью, испытывая невероятную благодарность за то, что тот жив. Что он здесь, с ним, разговаривает с Шейном. Что он впустил его в свою жизнь. — Я хожу к психотерапевту, — признаëтся Илья, глядя на зернистую столешницу. Его ладонь потеет в руке Шейна. — И теперь я принимаю лекарства. — Хорошо, — говорит Шейн, быстро моргая и кивая. — Это… хорошо. Я рад.       Илья слегка улыбается ему. Его пальцы сжимают кружку с чаем. Шейн гадает, не слишком ли она горячая, но Илья упрямо продолжает её держать. — Мне нравится, э-э… Мне нравится это место, — говорит Шейн. — Здесь как-то по-деревенски, по-простому. — Здесь тихо, — говорит Илья. — Это место хорошо помогает от стресса.       Сглотнув, Шейн снова кивает. Он избегает взгляда Ильи и осматривает комнату. Всё вокруг залито золотистым светом, проникающим через покосившиеся кухонные окна. — Могу я спросить… — начинает Илья, и Шейн снова обращает на него внимание. Он так красив, что Шейн едва ли может отвести взгляд. — Могу я спросить, что ты здесь делаешь?       Шейн часто моргает и хмурится. — Что ты имеешь в виду? Я приехал, чтобы найти тебя. — Ты приехал, чтобы найти меня… — медленно произносит Илья. — Как кто? Как мой друг? — Илья… — У меня их немного, — продолжает Илья. — У меня мало друзей.       В глубине души Шейн желал бы знать, правда ли это. Может быть, Илья так же одинок, как и Шейн. Это кажется невероятным, учитывая, как быстро он улыбается, даже когда просто болтает с кем-то. Он всегда обнимает кого-то за плечи и запрокидывает голову, смеясь.       Но Шейн знает, что есть разница между одиночеством и уединением. — Ты хочешь, чтобы я был здесь твоим другом? — спрашивает Шейн.       Он бы был им, если бы Илья этого хотел, если бы Илья в этом нуждался. И они друзья, теперь он это знает. Для него было бы честью стать другом Ильи в официальном качестве, но он понимает, что это нечто большее. Он не смотрит на Илью и не думает: «Он мне нравится». Он смотрит на Илью и думает: «Я люблю его. Я люблю его, он мне нужен, я хочу его».       В том, чтобы быть чьим-то другом и любовником одновременно, есть сила, о которой Шейн, возможно, даже не подозревал. Но теперь он знает. — Вот, кто ты для меня, да? Друг? — спрашивает Илья. Теперь он выглядит неуверенным. Неустойчивым. Как будто задал Шейну запретный вопрос. — Может, и нет, — тихо отвечает Шейн. — Думаю, я могу быть кем-то бóльшим. Думаю, ты тоже можешь быть для меня кем-то большим.       Илья кивает, его глаза наполняются слезами. — Я… — Илья замолкает и откашливается. — Спасибо. За то, что приехал.       Поглаживая костяшки пальцев Ильи, Шейн бормочет: — Было нелегко. — Знаю, — тихо говорит Илья. — Прости. Мне было неловко. Я не хотел знать, что ты об этом подумаешь. О том, что я ухожу. — Илья. — Шейн ждет, пока Илья поднимет голову. — Я понимаю, почему ты ушёл. Я не… Я не расстраиваюсь из-за этого. Просто хотелось, чтобы ты сказал мне, где ты.       Илья выглядит растерянным, на его лице отражаются противоречивые эмоции. — Серьёзно, — говорит Шейн, понижая голос, чтобы не нарушить интимность момента. — Пока с тобой всё в порядке, мне всё равно. Ты мог бы… мог бы завершить карьеру прямо сейчас и… и построить яблочную империю, и это было бы нормально. Лишь бы ты был жив, а остальному миру придётся смириться.       Илья слегка улыбается и говорит: — Думаю, мне было бы одиноко. — Даже со мной здесь? — Шейн, — говорит Илья с душераздирающей нежностью в голосе. — Ты не можешь рисковать всем ради меня. Хоккей это твоя жизнь. Хоккей это… — К чёрту хоккей, — перебивает его Шейн, с трудом сглотнув. — Илья, ты… ты завладел моим сердцем. Ты важнее хоккея, понимаешь?       Илья замирает. Его глаза, большие, как блюдца, мечутся по лицу Шейна. Тихо, едва слышно, Илья спрашивает: — Что?       Сердце Шейна опять бешено колотится, но он продолжает: — Ты же слышал. — Ты бы предпочёл меня хоккею?       Когда Шейна впервые задрафтовали в НХЛ, он был почти уверен, что хоккей это единственное, что может разбить ему сердце. Что получить травму или выбыть из игры и быть изгнанным из спорта это худшее, что с ним может случиться. Теперь он уже не уверен, что это так.       Травма или дисквалификация всё равно станут для него катастрофой. От этого никуда не деться. Но и играть матч за матчем без Ильи Розанова, без человека, которого он тайно любит, он тоже не хочет.       Что ж, он мог бы. Если Илья уйдет на покой раньше него, в будущем. Но не сейчас. Не сейчас, когда они оба в расцвете сил. Не сейчас, если это ещё не обязательно. — Если бы дело дошло до этого, — говорит Шейн, — я бы выбрал тебя.       Илья ещё мгновение смотрит на него, а потом опускает голову. Его лицо искажается, и Шейн, сам того не осознавая, вскакивает со стула, обходит стол и заключает Илью в объятия. Теперь Илья стоит на подкашивающихся ногах, уткнувшись лицом в шею Шейна. — Чëрт, — выдыхает Илья, зарываясь лицом в плечо Шейна.       Шейн чувствует, как сердце Ильи бьётся у него в груди, сильно и быстро. Он тёплый и живой, и Шейн думает, что мог бы делать это всю оставшуюся жизнь. Он мог бы стать той тихой гаванью, куда Илья будет возвращаться снова и снова. Он понимает, что хочет быть для Ильи таким же надёжным, каким Илья был для него самого — вольно или невольно — все эти годы.       Любовь сделает это с тобой. Любовь изменит тебя. Благодаря любви бескорыстные решения будут казаться лёгкими.       В конце концов Илья прижимается носом к шее Шейна, касаясь губами его подбородка. Шейн позволяет ему это, его лицо пылает от такого внимания, а кожа покрывается мурашками. Он любит его. Всё просто.       Илья касается губами уголка рта Шейна. Шейн наклоняет голову и целует Илью нежно и медленно. Илья вздыхает и кладёт руки Шейну на талию.       Полузакрыв глаза и едва касаясь губ Ильи, Шейн говорит ему: — Я люблю тебя.       Илья отстраняется, приоткрыв рот. Он выглядит потрясённым, как будто Шейн только что сказал ему что-то ужасное, но Шейна это не беспокоит. Он знает Илью. — Хватит уже этих громких заявлений, — хрипло выдыхает Илья, ошеломлённый и дрожащий. — Ты меня убьёшь.       Тихо рассмеявшись, Шейн снова заключает его в объятия. — Я люблю тебя, — говорит Илья. — Я люблю тебя, Шейн. Боже, это было так просто. Так просто было влюбиться в тебя.       Это признание бьёт Шейна под дых. Тело наполняется теплом, неверием и, самое главное, любовью. Шейн прижимает его к себе. Он не может подобрать ни одного подходящего слова, чтобы описать свои чувства.       Теперь, когда он это сказал, всё кажется каким-то… нереальным. Он сказал Илье, что любит его. Он произнёс эти слова. И Илья ответил ему тем же, его лицо раскраснелось, несмотря на то, что Шейн выбрал не самый подходящий момент.       Он думает, что мог бы остаться здесь навсегда, если бы Илье это было нужно. Хоккей был всей его жизнью, но Илья — всё остальное. Он хочет проводить с ним каждый день: летом, зимой, осенью и весной. Он хочет того же, что у них уже есть, но круглый год. Они не могут жить урывками, украдкой, тайными взглядами и тайными встречами. Больше не могут. Нет, если они оба серьёзно относятся к этому, серьёзно относятся друг к другу. — Шейн, — бормочет Илья, уткнувшись Шейну в шею, его ресницы щекочут кожу. — Да? — Я ещё не закончил с хоккеем, — говорит Илья. — Но мне нужно время. — Ладно, — просто и тихо говорит Шейн. Он трижды быстро сжимает руку Ильи. Дождавшись ответного сжатия, он обещает: — Я буду рядом.