Далеко

Болит. Пульсируют внутри, выглядывая из глазной кровящей щели, несчастные порезанные сосудики. Края раны смаргивают набежавшие рубиновые пузырьки, плачут, красят предплечье красными слезами. Плачут за него, выражают то неземное желание закрыть бледное лицо холодными ладонями и рыдать, долго, с распадающимся чувством, в свою же безответную плоть. Слезы, разбиваясь, капают на пол, от которого вверх ползёт холод, сжимая уже сосуды ног, водя опухшим синим по уродливой оболочке над бледной фасцией. Больно. Жжется. Раздавленные лезвием живые клетки давят дрожащими останками ближайшие нервные окончания, тоже размазанные между потовыми железами, и все кричат пульсацией, воют чесоткой опухшего запястья, и плачут, крошечной толпой плачут, и он им несравнимо благодарен за все пролитые слезинки крови, за несущиеся вверх рыдающие крики безвылазно забитой в самый дальний угол боли в безразличный мозг. Скользящееся ровной, идеально прямой горизонтальной линией лезвие оставляет тёмный вдавленный след, который затем медленно, по наитию, идеальным рядком наполняют вздувающиеся капли тепла, жестоко спрятанного внутри, греющего его только когда оказывалось снаружи. И вечно ледяные руки сеткой окатывала долгожданная горячность горько выплаканных ручейков. Небо смеялось птичьими силуэтами, солнце смеялось колющими лучами, внутренности смеялись, сотрясая желеобразными защитными оболочками, пронизанными магистралями тепла мешочками жизни. И вмиг становилось легче, когда дрожащие ладони ложились на ссутулые плечи, когда тепло оказалось на нехотя, по проклятию вздымающейся груди, отдаваясь согревающими парами в смеющихся хохотом мертвых глазах. И свобода от жажды лезвия была так далеко. А тепло было так непозволительно, смертельно близко.