84

      Жест Панталоне привычный, почти будничный, — датчик отзывается на ключ-карту, пикнув, и онемевшим от мороза мизинцем левой руки Панталоне дёргает дверную ручку. Толкает дверь плечом. Коробка с тортом опасно качается — кажется, ещё немного, и некрасиво сплющится.       Дома/в мастерской/убежище/чем бы помещение Зандику и многочисленным Дотторе ни приходилось — бардак. Если бы хоть один небольшой, редкий эксперимент служил бытовому удобству… но приходится сбивать снег с каблуков едва не о порог, балансируя на грани самоуважения. И уважения к дорогому другу, конечно же. С мехового воротника капает, и капает с манжетов; в глубине шкафа среди похожей одна на другую одежды находится одна кривоватая вешалка.       Панталоне чувствует на себе взгляд — где-то на уровне живота. В проход просунув макушку и два любопытных красных глаза выглядывает из-за угла сегмент, самый младший. Кажется, ему восемь.       — Вежливо было бы помочь гостю, — делает замечание ему Панталоне, и сегмент появляется в проходе целиком. Он морщит нос и коротко хмурится, невинное детское недовольство.       — Вы принесли с собой зиму.       — И торт. Будь добр — возьми.       Мальчик подходит тихо, почти крадучись. Привычки отвергнутых, ненужных детей. Мгновение Панталоне щемит сердце: за ребёнка, которым был Зандик, или же за того, кто сейчас перед ним — сам не знает. Детские горячие пальцы обжигают его, ледяные после мороза, и ленточки праздничной коробки теперь зажаты в не по-детски крепком кулаке. Панталоне потирает ладони, холод прогоняя, и наблюдает за тем, как сегмент подносит непрозрачную коробку к глазам, разглядывает со всех сторон. Как зверь потягивает воздух носом и не чует ничего, хотя было бы не удивительно... Дотторе во многих отношениях удивителен.       — Летника? Ягоды лакка? — пытается угадать.       Панталоне с едва заметной улыбкой качает головой:       — Персик зайтун.       Сегмент хочет что-то сказать, взгляд поднимает — передумывает. Губы поджимает, отводит взгляд, хмурится, что-то под нос говорит про «не доделал», и вскидывает подбородок, сообщая, что «главный» в кабинете.       Панталоне благодарит: кто-то должен учить ребёнка вежливости. Не потому, что считает, будто бы Дотторе лишен_ы деликатности, однако этот ребёнок держит в руках анатомические атласы и скальпель чаще, чем учебники литературы и карандаш. Впрочем, интерес теряет к нему сегмент быстро — пропадая из виду, переходит на бег, слышно по частым босым шагам.       Тянется за Панталоне пунктир талой воды, виляет вправо, влево, почти не остаётся следов у двери — стучит, зная, что не обязан. Выжидает и, ответа не получив, всё же без приглашения ступает за порог.       Зандик изломанной куклой уснул за столом: укатился на пол монокль, трость стоит пятой ножкой стола, к пергаментно сухой щеке прилип лист.       Каблуки стучат в такт тиканью настенных часов, сбивается ритм, когда Панталоне подходит к столу, мягко на плечо Зандика кладёт руку, чуть сжимает. Хмурится, не ощущая ответа, и внутри всё холодеет от страшного предположения так, как не морозит в метель. Неужели...? Медленно опускает руку к чужому лицу — отыскать тепло дыхания — и чувствует крепкую хватку на запястье. Выдыхает от облегчения так, что кружится голова.       — Феофан… что удумал?       Зандик приподнимается, отпуская ладонь его и упирая локоть в стол. Фокусирует сонный взгляд. Свежие записи неровными строчками отпечатались на его щеке.       — Кхм… мы не с того начали. Я пришёл поздравить тебя с днём рождения.       Восемьдесят четвёртым.       «Как твоё здоровье?» — в глотке застревает невысказанным. Острота скул, красные припухшие веки, выбеленная до розового радужка глаз, волосы теряют цвет… Как мора, что слишком долго была в обороте — потускневшая, повидавшая многое и исцарапанная временем. Зандик себя не бережёт. Никогда не был тем, кто чрезмерно озабочен здоровьем, однако Панталоне хотел бы верить, что друг его предпочтёт мягкость постели бумагам.       — Присядешь? — щурится Зандик на застывшего Панталоне. Сжимающего плечо его Панталоне. Непривычно растерявшего расслабленность и уверенность.       — Ах, да… — он вздрагивает, суетится, деревянный стул напротив ставит, успевает подцепить с пола монокль и полирует его шёлковым платком, садясь, почти — колени к коленам: — Я планирую задержаться на чай, если ты, конечно, не против. Погода разыгралась… К тому же полагаю, что ты будешь не против разделить с другом праздничный торт. Расскажи, что тебя так увлекло?       Панталоне протягивает начищенное стекло Зандику и втайне надеется, что рассказ его отвлечёт от жутких видений.       Смерть… Они оба бегут от неё так быстро, как могут, но друг его — недостаточно быстро. Пусть с одинаковой гордостью, как трофей, носит он молодость, а сам Зандик — старость, пусть и то, и другое, свидетельства экспериментов, на душе Панталоне тревожно. Он мог бы сказать себе, что жизнь Зандика — инвестиция в его собственное долголетие, однако слова эти фальшивка. Ему страшно потерять товарища, друга, партнёра. Будь он моложе, глупее, избрал бы слово «любовь».       Он слушает, слушает прерывающийся кашлем рассказ, хрипотцу голоса, тишину кабинета в момент, когда Зандик рот утирает платком. Он тянется к сигаретам, вертит, теребит одну в пальцах, почти в труху изминает её, не решившись прервать рассказ щелчком зажигалки. Смотрит в глаза, смотрит на губы, на сухие ладони ставшего таким хрупким и притом всё ещё непреклонного друга. Панталоне хочет то, чего сделать не может, не должен хотеть: быть рядом, спасти, поцеловать. Дождаться… верить в то, что дождётся: его Доктор от старости излечится сам.       — Ты не слушаешь, — в какой-то момент замечает Зандик, и Панталоне не сразу слышит и осознает, почему тот остановился.       Спотыкается о замечание:       — Я… меня тревожит кое-что, на самом деле. Не мне говорить, как ты халатен к своему здоровью…       Зандик усмехается. Тянется выхватить сигарету, перехватывает ладонь за запястье и демонстрирует Панталоне на его собственных пальцах въевшийся, желтовато-коричневый смоляной след. От сигарет.       — Не тебе.       Панталоне указывает на порезы Зандика:       — Не один я пренебрегаю нормами охраны труда.       — Вот и решили…       Панталоне пробивает на смех.       Они смеются, когда юный сегмент юрким хорьком-барахольщиком выскальзывает из-за двери. Вмиг оказывается у стола и ссыпает пред Панталоне конфеты из кулька, что-то говорит про «в Снежной принято… на день рождения… сделал сам…» и убегает столь же стремительно, отчаянно хлопнув от неловкости дверью, до щелчка.       Подцепив от веселья ещё дрожащими пальцами фантик, Зандик разворачивает принесённый сегментом «гостинец». Смотрит на свет, нюхает… И вновь звучит его каркающий смех:       — Феофан… — на раскрытой ладони подпрыгивает конфета, — никотиновая!