на полях тетрадки

i

но я без тебя не хочу

мечтать,

играть вничью

я тебя не отпущу, никогда не отпущу

разве честно? да ничуть

я тебя не отпущу

— Banev!, «Коллекционер»

      — Вставай, ну?       «Пёсель», как его едва не уничижительно привык звать Поз, на слова не отреагировал. Антон и не то чтобы ждал, а потому и сам остался сидеть на траве рядом. В первый раз, когда они набрели на эту полянку, вот так валяться было страшно, конечно, но теперь все уже привиты, земля проверена на отсутствие муравьёв и других ползающе-кусачих — по крайней мере, на них никто так и не напал, — да и в целом облюбовали землю здесь они на уровне постоянного места отдыха. В общем, ни травинки не оставили, всё перекопали — с помощью собаки, конечно. Антон и не вспомнит, в чём Пятка помогал больше: в изничтожении травы или в культивировании почвы.       Ладонь так приятно лежала на холке, изредка медленно поглаживая, что Антону не хотелось двигаться вообще. Казалось, стоит ему даже вдохнуть чуть глубже, как вся эта картинка растворится и окажется, что он тут никогда не был, не было у него Пятки и вообще ничего и никогда не было — ни полянки, ни города, ни моста через речушку в лесу неподалёку, ни одного человека. Поз уверял, что это всё — «не окей», что так отрываться от реальности без видимого на то повода могут позволить себе только обитатели «дурнушных» — тоже его словечко, Антон такого нигде не слышал. Что он мог ему на это ответить? Что у него есть повод? Дима всегда продолжал уверять, что это и не повод вовсе. Ну и место Антону тогда в дурнушке, соответственно.       Но у Антона, вообще-то, всё было хорошо. А такие отлёты… да, случались, бывало, и не без повода — в противовес мнению Поза. Хотя, может, это в реальность Антон выходил только по поводу, а без повода действительно шатался где-то во вне. Вне чего-то, вне себя, вне дома и полянки, и Пятка, чувствовавший это состояние и нехватку заряда энергии, тоже становился унылым. Да, приуныли они что-то. Оба.       Встать и пойти домой получилось только через полчаса, когда поднялся ветер и небо потемнело. Сидеть на земле под дождём не улыбалось ни одному из них, так что вскочили как миленькие и почапали. Пятка периодически даже порывался разнообразить прогулку, но особо и не настаивал: явно сам не понимал, зачем это кому-нибудь из них нужно.       Дома они поели и легли.       Собственно, как-то так теперь и проходили их выходные.

ii

в жизни музыку от и до

не сыграть никому из нас

до конца,

ибо дело в том,

что господь ненавидит джаз

в той же степени, что и блюз,

равносильно — обоих нас

— pyrokinesis, «Бог ненавидит джаз»

      Они познакомились лет десять назад. Антон не запоминал точную дату, да и Арс навряд ли помнил тоже: кто из них знал, к чему это приведёт?       Как-то банально совсем, но оно случилось: Антон занял последний свободный столик в кафешке — остальное пространство оккупировали школьники и студенты, может, это праздник какой был, — а потом прибежал Арсений и из всех компаний наиболее подходящей ему показалась только Антонова. Тот благородно пустил его приютиться к себе, а потом как-то разговорились — будто бы слова пошли сами по себе, без цели или команды. Ни о чём, по сути: какой чай здесь вкуснее, какие места в городе стоили посещения, какая из булочек получалось у местных кулинарных колдуний лучше всего. Пробки на съезде на мост, потому что ремонт и открыта только одна полоса. Тяжёлые тучи на небе, из-за которых по утрам не хотелось вставать… Антон уже потом, много позже, осознал, сколько всего о себе Арсений рассказывал вот так, мимоходом: что и тучи будто бы в голове, что пробки — иногда хорошая возможность остановиться не столько на дороге, сколько мыслями, потому что лучше уж такая крайность, чем гнать под двести; что чай — как фломастеры, каждому свой. Конечно, тогда все эти детали не значили ничего, потому и прошли мимо; было тепло и спокойно, но этот миг был перевалочным пунктом на тропинке жизни — его нельзя забрать с собой, нельзя продлить дольше положенного, иначе никуда не придёшь, ничего с ним нельзя, только прожить и напитаться…       Антон вспоминал иногда эту встречу. Очень редко, когда события в жизни напоминали что-то, о чём они успели поговорить — не специально, а только к слову. Как вспоминал бы любую другую встречу с любым другим незнакомцем. Забыл со временем детали, мелочи, точные интонации, имена, голос, лицо…       А потом ему показалось, что макушка Арсения проскользила мимо в толпе. Точнее, показалось, что прошёл мимо кто-то знакомый — и в профиль, и по голосу, и по кинетике движений и пластике, — и долго пришлось думать, знакомый откуда. Думать-то думалось, а вот итогов не было, так что и то забылось. Как Антон потом понял, это Арсеньева суперспособность: будучи той ещё зажигалкой, при этом быть и существовать где-то, не создавая в пространстве и времени искажений. Многие, если не все люди в целом, в мировоззрении Антона были факторами отвлекающими и раздражающими — раздражающими больше в плане жизнеописания реактивного поведения какой-нибудь не особо многоклеточной жижи, без которого трудно понять, что эта жижа из себя представляет и на сколько процентов она жива. В общем, он маялся. И не то чтобы был недоволен своей жизнью: Антону нравился этот неторопливый и спокойный темп; нравилось, что ему от рождения было совершенно наплевать, что подумают люди, а потому понятия достигаторства, эффективности и ценности собственного вклада в мироустройство и благополучие оного его не трогали; нравилось, что он просто выбирал себе место и обустраивал его.       А потом Арсений обустроился в городе, облюбил, кажется, все местные заведения и пошёл по второму кругу, завернув в ту же самую кафешку. Случилось это чуть больше чем через полтора года с момента их первой встречи, и все столы вслед за Антоном позанимали уже семейства разных сортов и разливов, и Арсений либо увидел и узнал, либо не захотел присоединяться к столикам, скреплённым родственными узами — и подсел, вежливо уточнив, может ли присоединиться.       Антон узнал его не сразу. Что-то такое произошло с лицом напротив, что отпечатанный в тёмных углах сознания образ никак не мог проидентифицироваться — даже ощущения какого-то знакомства или всполоха воспоминаний не возникло. Арсений сам напомнил, что они уже, кажется, виделись; тогда это, наверное, судьба-судьбинушка — ещё бы, когда на фоне играл Ансамбль Золотого кольца, — которая так забавно изогнулась буквой «зю» и свела их снова. На последующий вопрос про лицо даже не пытался отговориться, просто сделав вид, что никакого вопроса и не было. И начал рассказ про собаку, которую взял на передержку. Свалившийся на голову пятнистый хотоши с тувинскими предками, с которым новый дом они осматривали и исследовали вдвоём. От него отказалась семья, которая уже после покупки узнала, что пятнистые представители — не комильфо, а Арсений не смог пройти мимо.       Это вообще его фишка какая-то. Работавшая избирательно и очень двинуто, но фишка: не мог он пройти мимо. Точнее, мог, но не всегда. Его мозг создавал удивительный набор фильтров для отнесения ситуации в категорию тех, куда надо влезать. И ладно собака. Даже ладно, что он сорвался через полстраны в какие-то откровенные ебеня, потому что на заводе не хватало технологов, которые были бы в курсе, что производственный контроль — это не просто согласиться с тем, что сказали, а мероприятия, которые надо осуществить. Просто Арсений ведь соглашался на вещи куда более колоритные: позировать в одомашненной художественной школе для взрослых нагишом, прикрывая бёдра шляпой и — почему-то — держа у головы листок бумаги на манер козырька кепки; пытаться организовать мини-версию сталелитейного завода на заднем дворе, потому что что-то там кому-то где-то за три пизды отсюда захотелось проверить; кропотливо каждый год чуть пододвигать соседский забор, чтобы сбежавшая облепиха росла на родном участке, хотя ничего не мешало с соседом побазарить и решить всё одним днём — учитывая, что ему это дерево вообще не всралось, — ведь кто-то где-то уже пытался проворачивать что-то такое, но тамошний сосед заметил, как же теперь не помочь знакомому в споре с собственной совестью и не проверить, будет ли это зависеть от скорости продвижения забора вглубь чужой территории. Антон был не уверен, что хотел бы знать вообще всё, что Арсений когда-либо делал. Хотя бы потому что домашний сталелитейный завод чуть не завёл его под административку, оставив как напоминание немаленький шрам на предплечье. А разозлившаяся проводница чуть не оставила его в какой-то там то ли тундре, то ли просто лесу — Антон так и не понял, — потому что Арс очень яро защищал права плохо говоривших по-русски туристов.       Наверное, тогда бы они не встретились.       Но они встретились. Когда Окси потащила Антона в клуб, а потом пропала в толпе. Он всегда страшно пугался, когда не мог найти её слишком долго; ещё в школьные времена Окси так же пропала на новогодней дискотеке, и ничего, слава богу, не случилось, но, наверное, только потому, что Антон тогда впервые подрался. Потом ходил с фингалом в школу. И Оксана обещала, конечно, что не будет так делать, но толку? Она приходила в клуб расслабиться, затем и тащила с собой Антона: чтобы он в каком-то смысле её охранял. Так им обоим спокойнее. Негласная игра, по сути, они ведь ничего не обсуждали, и всё-таки продолжали, будто так и было надо.       Оксана была самой-самой. Невероятно яркая, прямая, но участливая. Светила и никогда не подпускала к себе тьму, продираясь сквозь любые тернии своим светом. Добрая и заботливая. В её объятиях Антон чувствовал себя так, будто его накрыли лёгким, но тёплым одеялом в холодный вечер. Уют, спокойствие и безопасность. Ходили везде, как близнецы, вместе; универ и подработку выбрали когда-то одинаковые, проводили по меркам некоторых людей слишком много времени рядом, но Антон не понимал — не знал даже, как можно по-другому. Ксанька — его часть, всегда ею была. Была в его первых воспоминаниях о своей жизни, была в детском саду, была в началке и в средней школе, была, когда разводились его родители, и оставалась, когда расходились уже её; они, будто вечные потеряшки, бродили везде, но всегда находили дорогу друг к другу.       Пусть в последнее время всё немного изменилось… Антон без труда пережил её первого мужа, который, кажется, не особо Ксаньку и любил, но теперь она состояла в отношениях с новым мужчиной… и Антон с ним, пожалуй, сравниться не смог бы. Не то чтобы чего-то он требовал, или Окси, или Антон — сам от себя, но всегда, когда перед Оксаной стоял выбор, провести время с ним или поехать к своему, Антон со спокойной душой — и немного тоскливо, что ли, но куда же без этого? — отправлял её домой наслаждаться новыми отношениями с нормальным парнем. Они стали встречаться реже, и всё же что-то между ними осталось связывающей нитью — потерявшись, они снова побредут друг к другу.       Антон просто делал вид, что он ни капельки не потерян.       Что ему нереально нравилось в клубешнике — ничего там, кроме крафтового коктейля со смородиной, особо хорошего и не было, — что ему в кайф тусить одному, пока Окси где-то там, что его не раздражали подвыпившие люди, пытавшиеся с ним заговорить. Поэтому и хотел найти её — не только потому что волновался. Хотел признать своё поражение и поехать домой, наверное. Шёл сквозь толпу, ища дорогу; думал, что, может, это и есть настоящий путь через тернии — вот так продираться сквозь живое, не знающее статики нечто, это и будет финал — получить где-нибудь у столиков кулаком в глаз и отчалить с фингалом. Завидовал Ксаньке, потому что она могла прожигать ночь где угодно, а кто-то там всё равно её ждал. Было куда идти — да и Антону тоже, только вот к кому? Он мог бы потеряться на улице, ну или остаться ночевать где-нибудь здесь под стойкой бара — и кто бы стал его искать?       Он давно убедил себя, что это отчаянное желание кого-то рядом — просто животное и больное. Антон просто болел. Давно, как-то нескончаемо, туго и тупо. В конце концов, это не самая большая проблема. Ни в целом в мире, ни в части его жизни.       Антон думал, что увидел где-то сбоку нужную макушку, и настроился отключить мозг и просто идти — не хватало ещё разреветься прямо здесь от убогой жалости к себе, — но живое и не знающее статики нечто толкнуло его в очередной раз. И что-то, наверное, замкнуло: может, мозг соединил картинку, может, нос учуял знакомый запах, может, где-то на подкорке тепло тела показалось знакомым, но Антон в этот раз не проигнорировал толчок и развернулся.       Может, лучше было бы и идти ему дальше, добраться до Оксаны, сбежать от телесного домой, в свой мир работы мысли, где рукам достаётся скучная автоматика, пока горшочек варит. Впрочем, что толку?       Толкнул его Арсений, обернувшийся тоже. В тонкой дымке, под ритмичный клубный микс какой-то песни авторства Muse, в эпицентре движения и жизни, он, растерянный, смотрелся несуразно. Замер под отсветами софитов, скрываемый иногда в тени и темноте, и почему-то просто смотрел. Антон приподнял руки в извиняющемся жесте, пролепетал неслышное «прости» и развернулся, чтобы уйти.       Ему показалось, что Арсений не особо рад его видеть. Да, навряд ли он ожидал увидеть его тут, но было что-то ещё: не то смущение, не то вина — отчего бы ему смущаться или за что бы чувствовать вину? Два человека, которые немного знакомы и не то чтобы знают друг друга, просто случайно пересеклись — дело ли в том, где это произошло? Но Антон и не задумывался о том, как Арсений проводил время в своё удовольствие. Как хотел, так и проводил; они друг другу никто, и Антон навряд ли правильно интерпретировал то, что увидел, и, может, на самом деле… может, просто сбежал. Сложно поспорить: картинка ему понравилась. И ещё сложнее поспорить с тем, что никаких разговоров Антон не хотел. Пошли в пень и чужая вина, и чужое смущение, и всё остальное, что там только могло быть, и ни в коем случае это не было его заботой, не имело к нему никакого отношения, и Антон умел убеждать себя в том, в чём ему нужно было себя убедить.       Он всё-таки отпросился у Оксаны и поехал домой. Если вычеркнуть эту странную встречу, то вечер прошёл очень даже ничего. Вернулся себе, поужинал, раскидал вещи по местам, почитал и спать лёг. Проснулся чуть раньше будильника, потому что у Поза такая привычка — названивать с утра пораньше; продрал глаза под ворчливый бубнёж в ухо, выпил кофе, наконец-то услышал, зачем Дима позвонил, и, согласившись ехать своим ходом, бросил трубку со спокойной душой. Было бы с чего трезвонить ни свет ни заря, но он привык и ценил эту черту в друге: тот не то чтобы оправдывался, но искренне переживал, что подводит, пусть и случился пустяк по сути своей. Давал максимально широкое описание картины, чтобы Антон вдруг не подумал, что всё случилось специально. Если бы Поз жил в его голове, то для нередкой тревожки стал бы буквально главгадом: так эффективно применял превентивные меры в виде замусоливания ещё сонного мозга только он — потому что знал, какого лишнего Антон мог бы надумать, даже если и не собирался. А он точно не собирался. Искать подвох в том, что нужно один раз воспользоваться маршруткой или троллейбусом? Может, Антон немного и того, но не так же сильно.       А вечером, снова сев в троллейбус, он подумал, что можно выйти чуть раньше и пройтись. Но где думы и где реальность?       Вышел всё равно на своей. Домой шёл, правда, долго; всё рассматривал кусты и деревья, плитку под ногами, сквозь тяжёлые тучи пробивавшийся свет уходившего солнца, дышал и ворочал ноги, шёл, шёл и шёл, повернул недалеко от дома, чтобы сделать крюк, и шёл дальше.       Думал, казалось, чего хотел, а потом обнаруживал, что думал о чём-то другом; пытался вспомнить, чего хотел, и вспоминал что-то совсем другое — и было не хорошо и легко, но как-то обычно и так, как оно и бывало иногда, наверное. Так, что сошло бы за норму, а потому и не напрягало.       Всё же что-то изменилось. Антон вряд ли мог вспомнить или, даже покопавшись в воспоминаниях, понять когда. Просто в какой-то день он оказался сидящим в дурацкой кафешке с дурацким Арсением и, по-дурацки торопясь, забивал его дурацкий номер в свою дурацкую… в свою ебучую телефонную книгу. В которой «Арсений» оказалось единственным именем на «А». Первым в списке. Трепавшим нервы, изводящим разум, заставлявшим пальцы тянуться бездумно и первым делом. Просто в какой-то день Антон оказался в своём кошмаре: ему до ужаса хотелось поверить, что рядом кто-то был.

iii

ай-яй,

я так скучаю по тебе,

можно, ты мне подашь знак, что ты тоже:

я не один в этой страшной клетке —

я так скучаю по тебе,

где ты?

— R.A.SVET, «СКУЧАЮ»

      Арсений, пусть и со своими приколами, был очаровательно непосредственным в общении — и, даже если некоторые разговоры оказывались неловкими или раздражающими, был приятным. Сам по себе. Не собеседником, не товарищем, не другом или приятелем; «приятный человек» — это уж точно не про него… и с ним было хорошо. Время, проведённое в его компании, ослабляло внутри Антона то, что трещало по швам от напряжения, и позволяло отпустить — заботы, проблемы, вопросы, мысли, себя. Арсений не заигрывал, не пытался флиртовать, не изображал из себя этакого манкого парня, зазывавшего раствориться в удовольствиях, а Антон всё равно под его взглядами чувствовал себя так, будто его пытались — настойчиво и очень упорно — склеить. Иногда они пересекались в баре, и тогда со стороны раздавались почти исключительно разговоры про члены. Славно, что Арсению удалось найти благодарного слушателя и незаменимого собеседника в этом деле, потому что Антон — как сказал Арс — в теме недостаточно глубоко. Впрочем, это не помешало ему выяснить график Гриши, заранее получив согласие проводить часть смены, когда посетителей и заказов не слишком много, исключительно болтая о высоком. И Антон не знал, зачем это всё делал. Ему нравилось, что Арсений мог так открыто делиться опытом, обсуждая и обсасывая бывших с головы до кончиков — не только пальцев ног, ага, — что у Гриши было, вероятно, с рождения отключено чувство стыда, из-за чего тот вообще не смущался, что они, два вот таких человека, нашли друг друга, азартно схватываясь в мелких несуразных перепалках, но это будто бы было в ущерб самому себе. Не только потому, что Антон внутренне зачастую скукоживался, словно изюм, улавливая часть их разговоров, но и потому, что не мог отделаться от мысли, что когда-нибудь Арсений добьётся своего, а потом будет точно так же с кем-нибудь совсем левым обсасывать Антона. Арсений ни разу не сказал чего-то действительно плохого или, по крайней мере, незаслуженно плохого о своих бывших партнёрах — что неудивительно: выбирал же он их за что-то? — а Антон просто сидел рядом и не мог понять, почему его так волнует то, что будет после того, как закончится то, что даже ещё не начиналось.       Была ли это вообще его тактика? Приманивать людей на разговоры про длину, толщину, рельефность — Арсений, оказалось, однажды получил выговор за то, что его «жопа недостаточно чувствительна, чтобы оценить все достоинства» какого-то мужика — пресловутых членов, имитаторов и предметов, в теории годившихся на звание имитирующих. Или это он так всю жизнь друзей заводил?       Несмотря на разговоры, Антон мало о нём знал. Они вроде и говорили, но какие выводы — глобальные, насущные и важные — можно было сделать? Что Арсений как-то связан с производством чего-то, что он постоянно окружён людьми, что он самоидентифицировался как гей и не бросал друзей, близких и всех, кто мог претендовать на эти звания, в беде? Антону, конечно, нравилось слушать, вникать и спрашивать, хотя хотелось узнавать не про слона, державшего земной шар, набитого на ягодице у одного знакомого типчика, в своё время державшего весь район в страхе, а про что-нибудь более сокровенное. Но подвешенное состояние собственной персоны в рейтинге ценностей Арсения останавливало. Антон мог быть излишне аккуратен, однако здесь он даже не понимал, существуют ли границы и где они пролегают или в самую глубину нутра можно просто постучаться и впустят? Арсений говорил о себе — как потом стало понятно, о своём прошлом — слишком открыто, чтобы можно было учуять, какие темы лучше не затрагивать или чем он интересовался больше всего.       И пусть Арсений нравился — закрытый сегодня, открытый вчера, отпускавший тысячу и одну похабную шутку в диалоге с Гришей в минуту, — сложнее было оценить, насколько всё это того стоило. Да и было ли это вообще чем-то, кроме простого желания утолить свой бесконечный голод, которому, в целом-то, было плевать, кто оказался бы рядом?       По крайней мере, за столько лет он много к кому прикипал вот так не совсем отчаянно, но как-то немного нервно, что ли. Разве что — все они были девушками.       Гриша как-то тоже поинтересовался у Арсения, пробовал ли он когда-нибудь встречаться не с парнями. Аргументировал тем, что не всегда так просто себя принять и смириться, из-за чего следуют попытки вписаться в окружение — глупые, в сути своей, поступки. Арсений в ответ кинул странный взгляд, задумался, помолчал — красивый, в чёрном костюме-двойке с бежевой футболкой под пиджаком, — дождался новой порции коктейля и всё-таки ответил, что, как бы ни пытался себя убедить в том, что пытался «встать на правильную дорожку» — «и что делать, если вставало только на «неправильную»?!» — на самом деле все его попытки в отношения с девушками были скорее результатом безграничного и жестокого любопытства. Он ничего к ним не чувствовал и знал, что не смог бы взрастить что-либо, но интерес толкал вперёд. В разговор мягко включили Антона, который отмахнулся: «Главное, чтоб человек нравился. И любить его». Гриша нахмурился, а Арсений приподнял брови в немом удивлении и отвёл взгляд. Показалось даже, что он что-то не то совсем сказал; Гриша уточнил про «нравиться» и «любить», и Антон растерянно пожал плечами:       — Ну, может же человек просто нравиться? Типа импонировать словами и поступками… но это не будет автоматически означать, что ты в него с головой упадёшь. И наоборот. Можно любить, но при этом беситься с каждого действия и каждого мнения.       Гриша помолчал ещё немного, потом похихикал как-то скомкано, объяснив тем, что разговор из разряда «по приколу» очень неожиданно перешёл в «по душам». Притихший Арсений сказал, что с Антоном согласен, и перевёл тему, а вскоре и отчалил.       И потом сливался с каждого следующего приглашения встретиться.       Со временем Гриша привык, что Антон стал приходить в одиночестве; они нашли немало тем для обсуждений, коротая вечера и ночи, и кто бы мог подумать, что среди них будут «Великолепный век» и «Чародейки». Было бы интересно узнать, кого из «Чародеек» больше всего любил Арсений — Арсений, который исправно отвечал на сообщения и даже сам подкидывал темы для бесед, но стал будто бы существовать только там, в мессенджере, исчезнув из реальности. Может, с ним что-то случилось, а разговаривала с Антоном его цифровая копия?..       Сначала он просто писал, что нет времени, потому что завал на работе; потом сообщил, что уезжает на энное количество времени, и действительно уехал; Антон ждал, когда он вернётся, потому что его очень хотелось увидеть и услышать, прикоснуться к нему хоть как-нибудь, снова посидеть в баре с Гришей, и даже всех его историй, от которых Антон обычно хотел сквозь землю провалиться, не хватало. Оставалось гадать: привезёт ли он что-нибудь новенькое? Или, может, сразу кого-нибудь?       Его волновали все эти не совсем, наверное, нужные подробности его жизни, и Антон плохо понимал, что именно скрывалось за этим волнением: благодарность вперемешку со смущением, неосознанное отторжение, или разочарование, или даже неприязнь, или просто неприятная впечатлённость — он ведь не просил узнавать всё это, и в то же время сложно было попросить остановиться. Сложно настолько, что в итоге Антон сам искал встречи, внутренне содрогаясь в ожидании того, что суждено услышать, и не мог от этого отказаться. Навряд ли про кого-либо он знал столько, сколько узнавал про Арсения и то, как шла его жизнь. Пусть это были знания непрошеные, но ценные.       Антон просто надеялся, что у него хватило бы сил на разговор. Что Арсений, шумный и яркий, нужный, чертовски важный — ставший полноценной частью жизни, — не стал бы бегать, что объяснился бы… не молчал бы. Но с каждым днём эта вера в нужду решить проблему адекватно уходила всё дальше в темноту, и это мучило. Антон не понимал, было ли у него право пытаться залезть в душу и мысли, а когда получал ответы на свои вопросы, не был уверен, было ли у него право получать на свои вопросы честные ответы.       И жизнь не стояла на месте. Время текло, и скучать Антон начинал лишь сильнее. Иногда хотелось согласиться оставить это непонятно что и предложить сделать вид, что ничего не было. Неплохо бы понять чего, конечно.       Мог ли он рассказать Арсению, как сильно скучал? Что без него не оставалось целей выходить из дома или чем-то интересоваться. Что без него новости пролетали мимо, потому что их не с кем было обсудить. Что голос в голове, поднимавшись из воспоминаний, начинал давать сбои и звучать не совсем правильно. Что голосовых и фотографий было недостаточно, потому что Антон хотел его, настоящего, живого, материального, рядом и в прямом эфире.       Исправно ждал. Уточнил, когда Арсений собирался вернуться, и просто ждал. Не стал — впервые, наверное — строить планов, писать сценарии диалогов, продумывать действия; главным было просто его увидеть, побыть немного рядом, а остальное — неважно и без разницы. Уболтал на встречу — Арс, казалось, сопротивлялся чисто из вредности и не очень охотно, потому что потом написал, что «в целом-то, если так подумать, наверное, может быть» соскучился тоже.       На улице вроде была весна. Или что-то около: Антон помнил себя в лёгкой рубашке поверх футболки, помнил кеды на ногах и Арсения в джинсовке. День был солнечный, и они забились в самый тёмный уголок какого-то кафе, чтобы глаза не слепило. Арсений рассказал про командировку: ездил на один из филиалов, проверяли что-то по технологии изготовления, потому что в последнее время получалась отборная хуетень с кучей брака и ещё пришло время переписывать всю официальную документацию по выпуску, а количество работников там вводило в уныние, в то время как их качество заставляло глаза, руки и другие части тела нервно дёргаться. Так Арсений и провёл всё своё время там, таким же и вернулся: унылым и в трясучке. Антон заметил и слегка осунувшееся лицо, и мешки под глазами, и в целом тусклый вид — и наблюдал, как собирались ветвистые морщинки у глаз, когда выходило удачно пошутить или просто заставить улыбнуться; хотелось — нервно, отчаянно и безвыходно — сказать ему, какой он красивый, даже когда сильно уставший и откровенно заёбанный, потому что красота его была не только на коже. Увлечённый, открытый, харизматичный, пусть и шедший не всегда понятными Антону путями, искренний в стремлениях и — бо́льшую часть времени — стремительный в своей искренности. Прямой на грани грубости, завораживающий, так и хотелось смотреть ему в рот — узнать бы, откуда столько силы и смелости жить. За всё это, может, стоило не простить, но отнестись с глубоким пониманием к тому, что иногда он отмахивался, закрывался или, может, даже боялся, не горев желанием что-то объяснять. Антон хотел всё это — и всё себе, чтобы уметь обращаться с ним.       Рядом с Арсением становилось дурно, но в самом хорошем смысле. Антон ведь думал и гадал: сольют его или нет. Поэтому, наверное, и неважно было, как встреча прошла бы — лишь бы она была.       И она была.       Арсений сидел, скинув джинсовку и оставив её на спинке стула, рассказывал и каждый раз ярко радовался, когда получал вопросы — ещё, ещё и ещё; он так бережно относился к тому, что Антону действительно было интересно его слушать, будто никто и никогда его в жизни ни о чём не расспрашивал вот так: вкрадчиво, по теме, осознанно. Было даже неловко немного, ведь не такое уж это большое было дело: проявить уважение и интерес к человеку, который нравился. Позволить ему полностью завладеть своим вниманием, в подарок получив мягкие улыбки, довольство во взгляде и встречные вопросы. Странно было знать, каким он становился при Грише, когда рассказывал истории из другой части своей жизни. Странно было знать всё это о нём — и быть совершенно неспособным уловить эту почти ложку дёгтя в момент, когда Арсений так увлечённо искал фотографию страуса, которую сделал кучу лет назад, потому что кто-то на табличке исправил «эму» на «эмо» и пририсовал к портрету животного дорожку слёз. Ведь это он, этот самый Арсений, делился тем, что получал кучу претензий в духе «ты только и делаешь, что мне мозги», и сознавался, что отчасти это действительно правда: в моменте это не приходило в голову, но чуть позже, прокрутив в мыслях ситуацию, он понимал, что вёл себя «ну, мягко говоря, не очень, как еблан, короче». Антон замечал, что чего-то совестливого в интонациях и не проскальзывало — впрочем, это было и не его дело.       Казалось, попрощались они на хорошей ноте — довольные, с улыбками и с планом о следующей встрече: Арсений сказал, что пока больше не хочет притрагиваться к алкоголю, поэтому к Грише, во избежание искушения, им лучше не заходить, поэтому видеться собирались там, где придётся. И виделись же. Гуляли в парке, ещё не раз бывали в кафе, прогуливались по ТЦ — когда Антон согласился помочь выбрать подарок какой-то Арсовой подруге, — даже забрели в кино и библиотеку; всё к чему-то вело, и Антону сложно было не думать и не храбриться, поняв, что все мысли сводились к тому, как нестерпимо хотелось на очередное прощание просто взять и Арсения поцеловать.       Но, может, как уже позже решил для себя Антон, Арсений не был бы собой, произойди всё так легко. Легко, конечно, грубо сказано: стоило учитывать все эти танцы друг вокруг друга, обилие разговоров при полнейшем отсутствии тактильности, которую нарушить хотелось обоим — иногда удавалось осознать себя самого или его движения только в моменты, когда шаг назад становился до ужаса неловким, но безропотно делался, — они обхаживали друг друга не просто на цыпочках, а остервенело бережно, как не было смысла даже кружить над раненым зверем, загнанным в угол, когда любое чуть резкое движение в теории могло стоить жизни. И всё же: это ещё было легко. Антон, пожалуй, не знал, почему не отказывался от чего-то посложнее.       Арсений был чутким, иногда — просто чудовищно, и ему не составило бы труда почувствовать, будь Антон против участвовать в этих играх — тогда бы, наверное, он просто забил и сделал так, как захотел бы Антон?.. как делал всегда? В этом-то и была проблема. Пусть поначалу это злило и расшатывало, оно всё-таки было не играми — разве что подсознания Арсения с ним самим. Антон тоже был чутким — по крайней мере, Арс в этом старался его убедить, — но сердобольности ему хватило только на то, чтобы все претензии оставить при себе до поры до времени, пока не припёрло бы, когда Арсений стал внезапно очень занятым, далёким, недоступным и, может, вёл себя «ну, мягко говоря, не очень, как еблан, короче» — об этом ли говорили все они, неизвестные павшие в боях за право с ним быть? Антон много чего понимал поздновато, и всю эту «тусовку с чужими тараканами» — как сказал Поз — понял тоже слишком не сразу. И всё-таки достаточно непоздно — во всяком случае, раньше, чем претензиям припёрло обильно вытечь наружу.       Сначала дело было действительно в том, что Арсений был — и его вдруг не стало. Антон не знал его друзей, и ему не у кого было спрашивать или узнавать, куда тот делся. Он, конечно, и не обещал ничего, но это всё-таки будто было не в его стиле. Поскандалить, может, или устроить поножовщину ложками в качестве профилактической меры — что угодно, наверное, походило на Арсения больше, чем то, как он себя повёл. Антон попеременно утешал себя то тем, что он действительно успел Арса узнать — хотя бы немного — и что-то просто произошло, то тем, что ему и не стал бы нужен кто-то, кто убегал от проблем. Иногда что-нибудь срабатывало, иногда утешение находилось в том, как развитие мысли уходило в, казалось, бесконечный поток сознания, который рано или поздно сворачивал за тридевять земель в Тридесятое царство.       Антон скучал. Переслушивал иногда старые короткие голосовые — сам не знал зачем. Он скучал, но всё ещё помнил: и голос, и интонации, и некоторую певучесть в моменты глубоких рассуждений, которую так ни разу и не уловил в записях, а хранил лишь в сыром виде где-то в памяти. Арсений звучал совершенно по-разному в жизни и в этих сообщениях, и Антон хотел бы, чтобы сообщений было достаточно, чтобы не нужно было больше; хотел бы не хотеть, чтобы не винить себя за то, как сильно хотелось — больше, больше и больше. Главное — живее.       Иногда, просыпаясь по утрам, Антон думал, что ничего и не было. Разве могло? Не было ни встреч, ни голоса, ни Гриши в баре, ни Арсения — в мессенджере, в реальности, рядом, вообще. Глупый сон, может, но не больше. От этого становилось легко и просто жить и дышать, пока осознание не накатывало: потом становилось тягуче тоскливо — от понимания, что ему могло показаться, что не было ничего, и только позже просыпались стыд и вина — оттого, как это ненастоящее нравилось. Антон ведь не хотел, чтобы всё действительно было так: чтобы не было ни встреч, ни голоса, ни Арсения — и всё равно то секундное помутнение, глупость спросонья, вызывало радость. Радость, которая потом нависла мрачной горечью, и тогда, только тогда Антон понял, что пора уже притормозить.       Отчаянно вдруг захотелось верить, что он сам — это то, про что Арсений иногда вскользь упоминал. «Да, мы встречались, даже жили вместе, но я всё равно понимал, что это не то, так и оно и не было». Мог ли Арсений бояться быть рядом так же сильно, как Антон боялся, когда он пропал? Когда вдруг оказалось, что его рядом больше нет. Или так было со всеми? Так он и «делал мозги» им всем?       Он ведь нравился Арсению, да? Может, в этом и была проблема: толком-то друг с другом о друг друге они так и не говорили. Надо просто поговорить — что могло быть легче?       Найти Арсения — что могло быть тяжелее?       Антон даже не думал, что мог бы перестать так скучать — это уж точно было просто невозможно.

iv

ты нравишься мне:

твоё отражение в стеклянных витринах,

на снимках в движении;

ты нравишься мне штрихами за гранью,

ты пахнешь травой, табаком и печалью

— Линда, «Ты нравишься мне»

      Антон пересматривал недельный отчёт, когда вдруг подумал, что они с Арсением даже не целовались. Мысль показалась откровением. Странно, что он мог испытывать так много всего к человеку, которого даже толком и не касался ни разу. Как навеянный сон, в один миг всё начинало рушиться, распадаться на куски, и хорошо бы знать: было ли это клеткой или надёжными стенами дома? Приходила только растерянность; ни радоваться, ни грустить не получалось — а потом, когда короткий миг кончался, мир возвращался в привычные рамки давно знакомой картины, и всё оказывалось, как прежде: он всё ещё чувствовал что-то к Арсению — намного больше, чем, ему казалось, можно бы было взрастить в себе при их формате общения. Оно не уходило, не переставало, ждало и теплилось, и с ним навряд ли можно было что-нибудь сделать; и Антон не знал, хотел ли на самом деле.       Долго ли можно было бояться? Наверное, всю жизнь. И даже после.       Антон украдкой надеялся: ну, может, когда-нибудь потом… пусть пройдёт много лет, но когда-нибудь они пересекутся случайно снова. Если это всё, на что ему оставалось рассчитывать; ведь так тоже было неплохо: греть внутри ожидание встречи, хоть какой-нибудь.       Странно, что со временем это действительно стёрлось. Антон теперь и не помнил, сколько ему пришлось ждать и как он ждал; помнил только, что что-то было — а потом Арсений появился у него на пороге.       Просочился в открытую дверь, и с него дунуло морозом; краснющий нос горел на бледном лице, и кожа рук, державших перчатки, ничуть не уступала в яркости; ресницы и волосы от тепла стали мокрыми — в подъезде-то климат-контроль вечно держал планку улицы. Он упал спиной на дверь и просто молча смотрел исподлобья. Антон привалился боком к комоду в небольшом коридоре; молчал тоже, потому что не ждал, оказался даже будто бы не готов и не знал, что мог бы сказать.       — Привет, — всё-таки начал Арсений.       Тихий, хриплый после мороза голос, а в голове Антона раздался оглушающим колоколом — так, что одно это «привет» прошло с ним сквозь года.       — Привет, — ответил тоже тихо.       Арсений всё смотрел куда-то перед собой, потом прикрыл глаза и зажмурился; прятал руки, надсадно дышал — готовил себя. Антон следил за ним, и в голове, кроме него — Арсения, стоявшего за порогом его квартиры, — не было ничего. В какой-то момент что-то переломилось, и Арсений глянул на него воровато, так и не показал рук, но задышал спокойнее и наконец-то сказал:       — Я сейчас спрошу. А ты мне… ну, «да» или «нет». Ладно?       Антон пожал плечами.       — Ладно.       Ему даже не пришло в голову, что можно было бы подумать, о чём Арсений хотел спросить. Бесконечный бой мысли застопорился, и своих ответов он так и не нашёл — знал ли он Арсения хотя бы чуть-чуть? — и было бесполезно пытаться разгадать человека напротив. Оставить свои мысли себе, а его — ему. Антон ведь будто бы уже попрощался. И внутри даже немного всколыхнулось обиженное горе: нужно было переживать утрату, а она — вот она, здесь. Снова здесь. Пришла, но вернулась ли?       — Поцелуешь меня?       Арсению явно было неловко. Он бросал короткие взгляды и снова опускал их в пол, но после непрерывной тишины чуть нахмурился и стал смотреть исподлобья.       Антон так и не поймал ни одной толковой мысли: просто не знал, что и думать. «Да» или «нет» — казалось бы, что может быть легче? И он хотел же. Даже сам не мог оценить, насколько велико было это желание; хотел и поцеловать, и прикоснуться, и взять его ладонь в свою, и обнять, и прижать к себе. Но сейчас Антон не мог сказать ему «да»: Арсений был таким потерянным, когда только зашёл, и как узнать, почему он спрашивал? Выглядел отчаянно нуждавшимся — и заблудившимся в этой нужде. И Антон не мог сказать ему «нет», потому что не видел смысла врать, не хотел врать.       — Пойдём, — махнул головой в сторону кухни, — только разуйся. Чай, кофе?       Арсений пришёл не сразу. Стоял тихо в прихожей, так и не разувшись, и Антон только слышал иногда рваные вдохи, когда сам за кухонной суетой затихал. Решил сварить им обоим кофе, чтобы потянуть время. Он не чувствовал особого волнения или трепета, не чувствовал и радости или облегчения — была только ясная мысль, что Арсению нужно время собраться, и Антон вдруг понял, что это всё — конечная. Как если бы жизнь разделилась на ветки метро: где-то здесь пора была сходить с поезда, чтобы продвинуться дальше, иначе их ждал только тупик.       Может, Арсений потому и пришёл, что Антон позволил вагону докатиться до последней остановки. Глупо считать, что встреча состоялась только потому, что Арсений устал ждать: была какая-то причина, заставившая его сглотнуть своё упрямство и заговорить. Он мог бы ждать вечность, обрекая на вечное ожидание и Антона. Они бы оба были несчастны. А так — может, и выйдет чего? Было бы хорошо.       Арсений опустился на стул. На Антона не смотрел; наверное, если бы считал это достаточно приемлемым, отвернулся бы совсем, чтоб видно только спину. Оставалось только вручить ему чашку. И — молчать.       Должен ли кто-то начать первым?       Антон всё ещё не знал, что мог бы сказать, и надеялся только, что вопрос, заданный в прихожей, исчерпал себя сам. Ни «нет», ни «да» — молчание — это тоже ответ. Большего пока что Арсению получить и не светило. Он, наверное, это понимал: так ничего и не сказал по этому поводу.       — Я снова поступил, как уебан, — усмехнулся криво. Антону стало за него больно. — Не знаю, чего я хочу… в смысле, ну… я знаю, чего хочу в целом, но не знаю, зачем пришёл сейчас.       Антон подумал: хорошо, что Арсений не пытался оправдываться. Потом передумал: понимал ли он вообще, что делал — в принципе — и с Антоном — в частности? Потом подумалось: он же сказал, что уебан. Наверняка понимал, но всё равно не начинал этих рассказов про почему, когда и кто. Соснул бы хуйца, как говорится, — вот там от разговоров про подробности не отвертелся бы.       И вдруг реальность ударила по чувствам слишком чисто: ни хуйца, ни кого-либо ещё, ни подробностей не было. Не было бара, не было и Гриши рядом. Был только необычно серьёзный Арсений с полной кружкой кофе.       — Должен же я когда-нибудь сделать что-нибудь нормально? Хоть и начал-то как обычно, но… чёрт. Я, знаешь, тот ещё ни в чём не уверенный слабак, когда дело касается важных вещей. Во мне нет этой смелости, я ничего не говорю, но сказать-то надо. Я снова уезжаю в командировку, в которую ехать не хочу, потому что она, скорее всего, неебически затянется. И нечестно оставлять тебя с этим, но я уже опоздал. И я просто…       Арсений вздохнул и замолчал. Стал вдруг таким маленьким в окружении этой мебели, что боязно было его потерять. Антон как будто бы и не понял всего, что ему хотели сказать, но и будто бы понял; может, ему больше сказали интонации, жесты и взгляды, чем слова, и безмолвие и бездействие, последовавшие за ними. Арсений действительно потерялся, несмотря на то, что сидел здесь сейчас перед Антоном. И не вернулся же, по сути; и думал, что опоздал, и, наверное, из-за этой уверенности так и тянул, опаздывая всё больше, и пришёл, потому что подумал, что поезд-то мог давно уйти и, скорее всего, ушёл. Как Антон мог объяснить ему, что этот поезд по цели своей был создан только для одного человека — и не стал бы без него двигаться? Даже захоти он опоздать нарочно, Арсений просто не смог бы.       Антон ничего не придумал. Просто подошёл поближе, провёл пальцами по волосам и прижал Арсения к себе. Несильно, но тот сам тут же ухватился за него и вжался, будто хотел спрятаться.       Антон почему-то подумал о том, что когда-то ему за один день пришлось научиться быть взрослым. Родители разошлись, и, оставшись с матерью, он пообещал — не ей, а себе, — что станет в их семье настоящим мужчиной. Он до сих пор не знал, что это за фрукт такой — настоящий мужчина, а тогда не знал тем более, но постарался стать для мамы опорой: сначала — достаточно хрупкой, но матеревшей с течением времени и постепенным осознанием новых обязанностей. Они были, впрочем, не в тягость — всё-таки он сам этого пожелал и сам взял на себя эту ответственность в своих же глазах. И взрослая жизнь текла в его детском теле, чтобы однажды потом он смог побывать ребёнком снова, позволив себе выплакаться в объятиях мамы.       Что-то такое и происходило с Арсением сейчас. Он отпускал личину взрослого, потому что иначе не принять, что существовали вещи, которым он не успел научиться. Что в жизни необходимо иметь человека, на которого можно опереться, когда всё начинало давить и хотелось просто ни о чём не думать и быть. Что сама жизнь догоняла и обрушивалась на голову, сколько бы от неё ни бежал.       Вот он. Уставший бежать, искавший свой уголок и нашедший его здесь, в кухне Антона, в его руках.       Антон кинул взгляд в окно. Пожалуй, было не так уж поздно, чтобы справедливо не отпускать Арсения домой. Впрочем, ультиматумов он ставить тоже не собирался: великое ли это дело — спросить? Настоящие мучения уготованы тем, кто не знал, чего хотел. Антон в этот момент про себя знал всё.       — Останешься на ночь?       Секунд через десять Арсений весь замер — даже не дышал, — медленно приподнял голову, носом всё ещё вороша футболку Антона, и из всполоха волос и ткани видно было один лишь глаз: раскрытый чуть больше, чем обычно, но и не то чтобы от сильного испуга.       Что бы это ни значило, Антон подумал, что подумает над этим потом. Отвечать никто не спешил, и, дабы избежать излишних тревог, ему следовало оставлять голову совершенно пустой в ожидании ответа — каким бы тот ни оказался. Просто смотрел в этот глаз, смотрел, смотрел и смотрел…       Если б не смотрел, возможно, и не понял бы, что Арсений ответил: тот только покивал мелко головой, как болванчик на торпеде, и без картинки перед глазами можно было подумать, что у него зачесался подбородок.       — Только пожрать у меня — шаром покати, — Антон задумчиво окинул взглядом кухонный гарнитур, как будто бы помнил, где что стояло.       Арсений промычал что-то в футболку. Антон мог бы подумать, что он настолько голоден, что начал жрать футболку, озвучивая процесс весомым «ням-ням-ням», но навряд ли кто-либо из его рода вида Арсениев питался футболками. К тому же, она была только из стирки: с неё разве что ополаскиватель слизывать, а так — ни тебе даже намёка на пятнышко какого-нибудь соуса. Никчёмная, по сути, вещь для питавшихся футболками.       — Когда уезжать?       Антон осмелился спросить только на следующее утро, когда Арсений стал выглядеть более спокойным и собранным, не таким потерянным по жизни и в целом просто стал больше походить внешним видом на человека разумного, чем на человека покалеченного. Слегка и исключительно духовно. И навряд ли такого уж разумного.       В ответ он ожидал чего угодно: Арсений мог расстроиться, уйти от ответа, закрыться, съязвить, отшутиться, бросить ему в лицо полотенце, которое держал в руках, подсушивая волосы после утреннего душа, или стакан и мог даже просто уйти — из квартиры, из этого города с концами, из его жизни. Мог всё-таки ответить нормально, конечно, но общая линия поведения подсказывала, что и в этом случае не удалось бы избежать напряжения и скованности: таким уж он был человеком — и таким уж человеком для него был Антон: больше чужим и незнакомым, чем кем-то близким.       Арсений всё же смог кое-что другое: не оправдать всех ожиданий разом:       — Если честно, я бы понахлебничал ещё немного. Накормишь меня и сегодня ужином? — потому что, видимо, думал совсем о другом и искренне, от всей души вопрос понял не так, как задавал его Антон.       Тут-то Антон и подзавис.       Нужно было выбрать, о чём порассуждать первым делом. Арсений хотел остаться с ним на целый день? Хорошо, что выходной. Он подбирал слова в голове с просьбой ли, предложением ли продлить их совместное время? Совсем не думал про командировку? Был ли ему этот момент настоящего важнее, чем другие проблемы, или, может, работа оказалась не настолько важна, что на её фоне что угодно становилось весомее? Не мог же он сыграть это всё вчера? Ведь тогда получалось, что ему ценнее быть с Антоном сейчас. Или он просто не хотел решать ничего? Не мог? А тогда что, не переживал по этому поводу? Ерунда. Арсений же переживал. И Антон ему верил.       — Накормлю, конечно. Если честно… — Антона смущало то, что он хотел сказать, но смущалось не так сильно, как хотелось, и после недолгой паузы он всё же продолжил: — Если честно, можешь нахлебничать столько, сколько захочешь.       Арсений вмиг изменился, но едва уловимо: взгляд стал чуть недоверчивым, напрягся подбородок, глаза сощурились. Антон решил добавить:       — Правда. Ну, только если ты сам захочешь.       Вдруг подумалось, что это желание исключительно реактивное — получалось никак не искренним. Что угодно, лишь бы не наткнуться на стену снова: держать близко, под самым боком, чтобы нельзя было спрятаться и исчезнуть. Антон и спросил себя сам: что, будь его воля, на поводке бы Арсения держал? Раз уж попался. Нет, не держал бы. Но смалодушничал бы, ответь, что не хотелось. Человеку вообще много чего могло хотеться. И что теперь…       Антон бы хотел, да, на поводке его держать. Просто потому что в голову не приходило лучшего описания того, что он чувствовал: Арсений пришёл, потому что ему нужно было остановиться, замереть, подышать, что-то решить, и внутри всё горело и злилось, и что-то неуловимое металось в мыслях. Антон его не жалел. И не хотел запереть в стенах — такой, как Арсений, просто засох бы моментально. Его не было смысла пытаться удержать, от этого он становился бы только дальше. Антон просто хотел, чтобы он был. Пусть чаще где-то там, но иногда — рядом. Антон хотел, чтобы у них было что-то общее; пусть даже поводок, растягивавшийся на сотни метров и километров, но чтобы либо никто не держал его в руках, либо — оба. Не просто общее, не столько и не только общее — это была нужда, отчаянная и эгоистичная, знать или видеть, что у них есть что-то обоюдное.       Может, Арсений мог хотя бы заглядывать иногда. Пусть были бы у них ужины — редкие и тихие, будто бы украденные, но они были бы и были бы их.       Арсений только улыбнулся. Остался на обед и на ужин. Изучал его коллекцию книг, спрашивал про обои и квартиру в целом, помог испечь творожное печенье, иногда хотел будто что-то сказать, но говорил явно не то, что хотел, или молчал вовсе. Больше не спрашивал про поцелуй — и Антон не задумывался об этом тоже: и так было хорошо. Притереться боком, привалиться к плечу, просто обниматься, сосуществовать друг вокруг друга и друг друга просто чувствовать — может, всё это было украденным у вселенной длинным моментом. Взятым взаймы. Не хотелось особо думать, что будет потом, но Арсений, видимо, уже тогда подумал за них обоих — это Антон тоже понял сильно потом.       Сначала почудилось, что Арсений его тоже просто украл. Сказал, что теперь было надо попробовать понахлебничать у него в квартире — ну так, сравнить, что ли. Был он после того, как успокоился, весь какой-то на приколе, других слов и не подобралось бы. Димка, когда услышал, сказал, что такому типчику пора уже отъезжать — жаль, что пока непонятно: то ли от старости, то ли от вредности. В первом случае отъезжать ему полагалось — как Поз потом благодушно уточнил, взглядом укорив Антона за то, что тот там себе сам надумал — к людям, которые тоже были все каждый на своём приколе, а во втором — к тем, кто приколов не понимал, не принимал и осуждал, в том числе крайне действенно, а не только словесно или мысленно. Потом Димка благодушно пояснил, что он это про дурнушку и места не столь отдалённые — тут уж действительно, из окна, куда он кивнул, видно было тюрьму. Дурнушку видно не было, так что под боком было не всё.       Так Антон оказался у Арсения в гостях. Они будто оба примерялись, где им вместе было место: толкались среди кухонной мебели или перед зеркалом, неумолимо склеивались плечами в положениях сидя и всяко по-другому — лёжа. Арсений увёз его на работу и забрал обратно к себе, а потом умудрился заснуть на его коленке, сидя на полу у дивана и подложив под щёку ладонь.       Потом всё-таки заговорил про командировку. Рассказал, куда и когда, что свалил бы оттуда обратно уже через пару дней, потому что чего он там не видел, всё и так ясно. Объяснил, что за собакой — пёс с Антоном переглянулись — обычно присматривал кто-нибудь с работы или соседка. Соседка — случай крайний, потому что ей всё казалось, что Арсений так проявлял знаки внимания, на почве чего он однажды не выдержал и поделился с ней, что для него нет ничего лучше мужского члена в заднице, на что та не растерялась и выдала, что не в заднице, конечно, но они, очевидно, слишком хорошо друг друга понимали — чем не пара и счастливая будущая семья? Но в таком союзе Арсению светил только один член в заднице — свой собственный, на что согласиться он не мог. Потому с соседкой старался больше не пересекаться в принципе.       Антон потом думал, что где-то в моменте рассказывания этой истории всё и решилось. Точнее, Арсений будто бы наткнулся на то, с чем предпочитал тихо мириться после неуспешных боёв, и дело было не только в соседке: с собакой приходилось гулять далеко, да и места ей не хватало, до работы ехать неудобно, постоянно проблемы то с водой, то со светом, то ещё с чем, весь дом обслуживался почему-то только одним провайдером, который любил раз в месяц устроить неполадки — после почти полугода жизни в этом доме Арсений начал верить, что это всё точно неспроста и то ли у них там все косорукие, то ли какой обиженный бывший сотрудник не просто вставлял палки в колёса, а спиздил те самые колёса и подсунул вместо них что-то не то треугольное, не то квадратное. В общем, углов было явно недостаточно, чтобы повозка могла ехать долго, и она и не ехала — так, плелась между делом. Вести бои с провайдером Арсений и пытался дольше всего, но потом просто привык. Антон и спросил как-то, почему не переехал оттуда, на что получил как будто бы смущённо пожатые плечи и короткое: «Не было зачем». Понял, как часто это бывало, не сразу: да, было много всяких почему, а зачем — не находилось.       Они не списывались, когда Арсений уехал. Звонили друг другу по любому поводу, могли проговорить тридцать секунд, могли — два часа. Арсений всё фыркал на работу, Антон — на его пса, а пёс — на голубей, примостившихся на карнизе. Тот самый пятнистый хотоши, который когда-то попал на передержку да так и остался у Арсения, большую часть времени вёл себя прилично и даже слишком по-умному, но и ему не чуждо было всё собачье, поэтому игры никто не отменял. Больше всего ему понравилось от Антона бегать по квартире и ловить его за пятки из-за углов.       Сильнее прочего Антона удивляло то, что у пса не было имени. Димка и предлагал звать его «пёсель» и только — больше от раздражения, чем от приязни, — но Арсений всё смеялся и говорил, что надо назвать его Пяткой, раз ему так нравилось. Предложение откровенно странное, чем-то напоминавшее давно для Антона прошедшие твиттерские времена, когда любого человека разбирали по частям тела: правый глаз, левое ухо, нога, жопа — и всё чьё-нибудь. Чьей бы был пяткой Пятка? Самого Антона, что ли?       Зато со временем стало понятно, что, если кричать призывное «Пятка!», пёс не нападал из-за угла, а выбегал и садился в ожидании — позвали же. И квартира Антона ему, видимо, приглянулась: за полтора месяца совместной жизни собака не позарилась вообще ни на что, кроме теннисного мячика, который сочла за свою игрушку. Антон посмотрел, подумал и купил себе новый, потому что разминать спину и ступни было надо; одного уверенного «моё» в сторону мячика при попытке его захватить оказалось достаточно, чтобы Пятка продолжал играться со старым.       Антонов двор Пятке понравился тоже: там, помимо площадки, было интересное местечко, напоминавшее лес, куда захаживали все местные собачники. Невиданный в этих краях доселе хотоши стал любимцем у большинства хозяев других различных менее специфических пород, хотя питомцы со своими владельцами соглашались нечасто. Так Антон познакомился с семьёй из первого подъезда, у которой невыполнение графика выгула болонки каралось генеральной уборкой лишь в пару рук провинившегося; с женщиной на пенсии, выгуливавшей свой потешный набор из корги и добермана чуть ли не целыми днями; с парнем, который оказался его соседом через стенку, но жившим в соседнем подъезде, — этот радостно шагал, закуривая сигару, на пару с не менее радостным мопсом, которому на зиму надевал на голову шляпу. Спрашивать, почему не шапку, Антон не стал: парень явно был на какой-то своей волне и всё рвался рассказывать про философию бытия деревом. Становиться бревном пока что не хотелось.       Арсений прилетел ночью. Отнекивался от того, чтобы Антон его забрал, но Антон всё равно приехал. Пока курили и шли до машины, дальняя парковка совсем опустела. Фонари горели только на проезжей части, а они передвигались в плотной тени, разве что тлеющие сигареты на вдохе чуть вспыхивали. Антон ничего не думал и ничего не хотел, потому что уже было слишком хорошо, но Арсений взял его за руку, заставив на себя обернуться. Что там можно было увидеть? Мелкие тусклые блики фонарей в глазах — да и только. Но Антону казалось, что здесь, в этой темноте, он видел яснее, чем при свете дня.       Антон потянул его к мусорке, продолжая изредка поглядывать на его лицо. Арсений был уставшим, из-за чего казался недовольным и раздражённым. После того, как они выкинули окурки, его даже передёрнуло, и в этот момент Антон подумал, как хорошо это было — держать его за руку и чувствовать. Как же хорошо это было — иметь возможность к нему прикоснуться, услышать его дыхание и голос, поговорить в этой темноте или в ней же просто молчать.       Там, у мусорки, на дальней парковке аэропорта, Антон Арсения впервые поцеловал.       Долго, медленно, не имев никакого желания оторваться и прекратить.       По дороге Антон сказал, что оставил ужин на столе, полотенце Арсения всё так же висело на крючке, а ложиться, возможно, стоило без него, потому что Пятку ещё нужно выгулять — собака на улице активничала вне зависимости от времени суток. Но Арсений уселся на скамейку у подъезда, отправил Антона за псом и сообщил, что подниматься не собирался, чтобы не уснуть раньше времени.       У Антона сложилось ощущение, будто прошёл не месяц, а пару лет. Арсений вдруг сделался каким-то другим, и это отличие невозможно было заметить в моменте. Уже позже, накапливаясь и складируясь на задворках сознания, мелкие детали собрались во что-то более осмысленное, но сделать чёткого вывода так и не получилось. В целом, и не его это было дело — пытаться отрефлексировать поведение другого человека. И всё же так нежно, ценно и тепло было с Арсением, что меньшее, что Антон мог сделать, — это попытаться понять в нём всё то, что он уже безоговорочно принимал.       Дело было не совсем в действиях или словах. Наоборот: Арсений не отличался от того человека, с которым Антон успел немного пожить вместе до его отъезда. Он говорил и делал всё то же самое, но, может, интонациями, паузами или плавностью жестов, глубиной взгляда и наклоном головы позволял открыто считывать то, что раньше казалось смутным и даже придуманным. Или это осознанная разлука так прочистила Антону восприятие? Но за месяц о человеке можно столько всего забыть, особенно если знал совсем мало.       Арсений не был идеальным, как и не был бы кто-либо другой. У него, конечно, были свои заскоки, и Димка всё смеялся, что пора бы ему в дурнушную ехать, на что Арсений обычно отфыркивался с долей какого-то снисхождения — и спасибо всей вселенной, что Поза это только веселило ещё больше. Антону нравилось узнавать Арсения и узнавать себя рядом с ним; наблюдать, как привычный мир изменялся от того, что рядом был важный и нужный человек; смотреть, как он взаимодействовал с тем, что так долго принадлежало только Антону и было для него и о нём. Нравилось, даже когда Поз с Арсением лениво ругались из-за какой-нибудь ерунды, когда Арсений раздражался или злился, потому что они с Антоном всё-таки разные люди и не могли читать мысли друг друга, когда в их дом приходили осень и зима и делалось временами совсем апатично и безрадостно, на фоне чего уже Антон с Арсением переругивались — так же апатично и безрадостно.       Самым важным — простым и из-за того тяжёлым до невозможности — открытием для Антона стало то, что Арсений совершенно не умел делать кому-либо мозги. Кроме, вероятно, себя самого — уж с этим он точно справлялся хорошо. Подсознательное всё артачилось и кривилось в ожидании: ну когда же, ну вот когда? Не зря ведь Арс рассказывал все эти истории и бессовестно винился в том, что творил делов. Да, начиналось у них всё не очень красиво. Продолжалось получше, но и не обходилось без слёз и обидных злых слов, которым лучше бы было остаться несказанными. Антон узнал, что от усталости и непонимания мог чуть ли не взрываться.       И узнал, что Арсений всегда шёл извиняться первым.       Антон узнал, что внутри мог таить желание больно уколоть, когда сам чувствовал за себя обиду и досаду.       И узнал, что Арсений умел прощать так, будто сам был не прав. И умел, стесняясь и жутко боясь, выражать свою нужду в близости. Умел честно сказать, что его сентиментальное отношение ко многим вещам в отношениях, в том числе к сексу и даже любым другим физическим контактам, не преминули использовать против него же достаточно часто, чтобы уверенность он начал исключительно играть — и никак не ощущать. Арсений вообще много чего мог: придумывать дурацкие компромиссы, когда положение казалось безвыходным; поднимать настроение, дарить спокойствие и тепло, быть благодарным и показывать своё трепетное отношение так, чтобы Антон его понимал и чувствовал без слов.

v

обнять и замолчать,

и сердце, как печать,

на сердце положить

и новый день прожить

— MARIA KON, «Обнять и замолчать - Acoustic Version»

      — …ну, короче, и что ты думаешь, а? Я отвернулся, буквально на секунду! Там за дверью что-то неожиданно хлопнуло, просто рефлекторно получилось! Поворачиваюсь, а он уже сунул куда-то свои руки! Эта хрень давай орать! Я давай ему орать, мол, ты чё сделал? Он говорит: ничего. Ничего! Он ни-че-го не сделал! Ха-ха! Ты представляешь? Пять лет бокс стоит, всё с ним замечательно было, а пришёл этот и… короче, он орал, пока не приехал наладчик. Сделал всё, конечно, но людям теперь негде работать, пока камера давление не наберёт. Ничего он не сделал! Я у него потом опять спрашиваю: Идеш, мать твою, как ты разгерметизировал камеру?! Он мне давай заливать, что ничё не делал. Ладно, может, и правда случайность, но перед людьми стыдно. Почему все эти случайности всегда с этим бакланом случаются? Может, это я у тебя, кедвешем, проклят? Без меня, он говорит, у него всегда всё нормально!       Антон включил следующее голосовое.       — Бля, мы же тут ещё помогали перетаскивать из одного холодоса в другой всякое барахло. Идеш пока пытался всё позапихивать, холодос сначала просто запикал, но он всегда пикает, когда его открывают и не сразу закрывают. Ладно уж. Так ему приспичило полки переставить, чтоб красиво было. Кра-си-во! Я ему сказал, что на красоту поебать, пока всё функционально. Ему-то, конечно же, не поебать. Ну, короче. Стоит он там с башкой своей бедовой в этом холодосе. И тут он запищал! Холодос, не Идеш. Я бы на месте холодоса тоже запищал от такой рожи несусветной. Смотрю на панель. А панель заблокировалась. Даже температуру внутри камеры не показывает, там просто рисуночек, мол, я перегрелся внутри, чуваки, и всё. К нам инженер бежит, спрашивает, чё происходит. А я что, знаю?! В общем, башку Идеша из холодоса высунули, дверь закрыли и запретили туда лезть. Инженер предположил, что всё нормально, просто надо подождать, пока он остынет. Холодос, а не Идеш. Идеш у нас вообще непробивной, ему похер что на жару, что на холод. Невоспламеняемый пукан, честное слово. Потом в руководстве по эксплуатации прочитали, что всё правда нормально и надо подождать. Инженер сказал, что у них ни разу такого не было. Чё там лазить в этом холодосе? Открыл, поставил или забрал, закрыл. И отъебался. И всё.       Пятка на соседнем сидении начал ворочаться. Антон опустил в его шерсть ладонь и начал бездумно гладить. Вздохнул. Хотелось спросить себя, на кой чёрт он так рано приехал, но ответ и так ему известен. Пятка, вон, тоже скучал. Просто сам до аэропорта не добежал бы, а тут Антон его подбросил. И себя заодно.       Пару лет назад Арсений здраво решил, что время прилёта будет сообщать в момент, когда будет уже сидеть в самолёте и готовиться ко взлёту. Практика показала, что скучавший по нему Антон мог припереться в аэропорт чуть ли не за сутки до прилёта. Димка всё говорил, что это нездоровая хрень, но Антон считал, что Поза в такой ситуации слишком многое бы держало дома. Дети, созвоны, бытовые дела… Антона не держало ничего. Ожидание дома только делало нервным, а в аэропорту казалось, что они наконец-то становились друг к другу чуть ближе. Так было легче.       Арсений, наверное, считал, что им достаточно одного не самого адекватного Антона, поэтому сам никогда не говорил о том, что такие разлуки ему тоже даются тяжело, и не показывал этого. Антон всё равно знал.       — Если ты вдруг подумал, что это всё, то Идеш так не подумал. Потому что он что-то сделал с косяком двери шлюза, когда туда заходил, и, короче… знаешь, там тоже, оказывается, есть соответствующее звуковое сопровождение. Ну, то есть… когда шлюз открыт с двух сторон, он орёт. Не прям орёт, но так. Попискивает. Идеш решил, наверное, что ему лучше знать, и привнёс своё инженерное решение: теперь, чтобы закрыть дверь в одну из сторон, нужно прям смачно так хлопнуть. То есть понимаешь, да? Она так просто не открывается, эта дверь. Хуя да нихуя! Потому что хлопаешь и дверь другая теперь сама открывается. Я ебу?! Ладно бы в одну сторону работало — он же долбанулся там в косяк только с одной стороны. Нет, нет, получается, что нет. Может ли Идеш быть квантовым искажением?.. ну. Знаешь, он как бы и не в суперпозиции, но точно не в одном месте. Тогда бы он мог… как бы отзеркалить реальность и долбануться в косяки с двух сторон… с другой стороны, видали мы все его уж то-о-о-очно в одном месте. Ну, ты понял. Я что говорил?.. а. А. Короче, с какой стороны дверь ни закрывай, вторая сама открывается. Там, вообще-то, тоже давление. В одну сторону — ладно… но в две? А если бы там было три двери? Типа, знаешь, викторина. Какую дверь надо прихлопнуть, чтобы открылась нужная… это не всё. Не знаю, что там случилось дальше, но, в общем, дверь-то вроде и хрен закроешь, но, если не держать, она откроется. Прикинь. Заходишь в помещение, закрываешь дверь, а тебе нараспашку окно открывается, а дверь уже машет белым платочком, потому что дурак ты, держать надо было. И ещё всё орать начинает.       Антон посмотрел на время. Осталось совсем немного, потом — только подождать, пока Арсений получит багаж.       — Я тут подумал… я в аудиторские дела не вхож. Ну, ты, кведешем, знаешь почему. Надо бы кому-нибудь присесть на уши, чтобы им замечание выписали. Так-то нормально, но лучше бы всё сделали с блокировкой открытия. Если Идеш тут останется… я бы даже добавил индивидуально для него функцию, не позволяющую ему открывать что-либо без сопровождения. Или в целом не позволяющую конкретно ему что-либо открывать. Под конвоем водить. Откуда у него руки растут, я не пойму? У них тут иногда свет переключают. Надо им сказать, чтоб переключали, когда Идеша нет. Иначе тут вообще всё с ума сойдёт. Восстание машин. Вечный вой.       Антон даже не знал, зачем переслушивал это всё. Просто нравилось. Ему, в целом, и дела до Идеша — в миру обычного Игорька — не было, но так хорошо было Арсения слышать, улавливать его живые эмоции, закрывать глаза и представлять, что он тут, рядом, рассказывает всё это.       Хотя, нет. Всё-таки Игорёк им обоим не чужой. Антон так и не понял, какая он там седьмая вода на киселе Арсению, но кто-то из родственников, и, чёрт, слишком хорошо было видеть его семью. Пусть не самую близкую: с прямыми родственниками Арсений не общался уже достаточно давно и больше желанием делать шаги навстречу не пылал. Ещё в начале их отношений продолжал пытаться: и писал, и звонил, и новый адрес сообщил — но в ответ получал, в основном, молчание, что считалось хорошим вариантом. О том, что было плохим, Арсений особо не распространялся, использовав витиеватые фразы с общим смыслом в том, что ничего приятного там нет и Антону это выслушивать необязательно. Лезть не особо и хотелось. Однажды Антон узрел лицо Арсения, когда ему внезапно пришло сообщение от отца, и всё, чего хотелось, — это попросить ради собственного благополучия их всех там заблочить. Взамен Антон познакомил Арсения со своими родителями, тётями-дядями и братьями-сёстрами разной степени родства. Родителей Арсу приходилось любить, а любить семью Антона он выбрал сам, на что они, в большинстве своём, среагировали взаимностью. Раньше мама только Антона звала «мой мальчик», а теперь это относилось и к Арсению — и то, как искренне и с благодарностью Арс улыбался каждый раз, стоило всех рисков. Все остальные у неё были «пареньками» да «молодыми людьми», а они двое — «мои мальчики». Будто её материнское сердце чувствовало, что Арсению этого в жизни никогда не хватало, и готово было поделиться заботой и любовью и с ним.       Антон иногда изображал злорадство, усмехаясь, что уж теперь они точно повязаны и Арсению от него никуда не деться. Обычно в ответ он получал смешок, тычок и тёплое «я и не хочу никуда деваться».       Арсений ещё до того, как познакомился с Антоном, в пух и прах разосрался со специалисткой из обеспечения качества, которая отвечала за внутреннее обучение сотрудников. Его затаскали по вышестоящим инстанциям, но в итоге сама Анатоличка — как они её звали за глаза — выступила с предложением о том, чтобы Арсений на обучение больше просто не ходил, если занятия ведёт она. Личная карточка у него полна мнимых успехов, но на деле сотрудница просто присылала ему на рабочую почту подготовленный материал и проставляла зачёты ни за что. Соответственно, несмотря на имевшиеся компетенции, Арсения особо не трогали и почти никуда не брали. Поэтому в аудитах он действительно понимал мало, чему Антон несказанно был рад: хоть в чём-то они сходились. Сам Антон в аудитах тоже понимал целое ничего.       В самом начале разница в их трудовых сферах ввергала в тоску. Совершенно по-глупому и по-детски. Казалось, что Арсений стоял где-то на вершине горы, пока Антон влачился у подножия, не умевший сделать и шага наверх. Раньше его всё устраивало, потому что ему не за чем было гнаться, но что-то надломилось. Не сразу: трещины появлялись постепенно и едва чуть заметно, и процесс растянулся так, что катарсис стал неожиданностью. Потому что Арсений явно был дурак, но как он мог быть дураком, если делал всё это своё остальное?       Отстранённость и хмурость Антона бросились в глаза сразу же. Потом начался долгий, едва не длиннее предыдущего, процесс расспросов и словесных пыток от Арсения. Антон бы и сказал что-нибудь сразу, да только не знал, что сказать. Сформулировать гнётшее его ощущение, облечь его во что-то годное к воспроизведению вслух и восприятию казалось невозможным, пока не проскользнуло дурацкое «дурак» где-то между остального. Вдруг стало так ясно, что Антон всего лишь — до жути, дрожи и горького кома в горле — боялся, что Арсений внезапно однажды поймёт, каким был дураком, и уйдёт.       «Если я и уйду, то не потому что вдруг пойму, каким дураком я был. Только если пойму, каким дураком я стал».       Из здания начали выкатываться первые прилетевшие — налегке, без багажа. Пятка что-то поурчал, когда Антон погладил его и дружески похлопал по бедру, и продолжил спать. Умная собака: наверняка знал, куда они приехали и зачем, но не рвался вперёд и побыстрее — ближайшую минимум неделю Арсений всё равно сам будет его доставать, так что время разлуки успеет окупиться сполна. Антон следовал этому примеру и старался сам голову не терять тоже.       Было сложно. Улыбка сама по себе поднимала уголки рта, и руки едва не потряхивало. Казалось бы, ну сколько можно? Всё случается уже не первый год, не второй и даже не пятый, но каждая такая разлука дольше, чем на пару дней, будто бы отодвигает само его существо от внешнего мира. Как можно по-настоящему впитывать жизнь, если рядом не было Арсения?       Антону слишком нравилось. Всё это: просыпаться по утрам и понимать, что они оба запутались друг в друге и в одеяле; повышенные тона иногда днём и — в противовес — всегда пробиравший до мурашек шёпот ночью; когда Арсений привставал на носочки, чтобы обнять крепко за шею; полусонные разговоры за подобием завтрака, потому что в рабочие будни оба не высыпались из-за слишком раннего подъёма; просто знание и ощущение, что рядом был человек. Рядом по-настоящему.       Когда в свете фонарей проскользнула знакомая фигура, Антон первым делом выпустил пса. Тот сонно встряхнулся, зевнул, пооглядывался, вышел перед авто и, заслышав знакомый оклик из темноты, звонко издал короткий лай, прежде чем рвануть со всех лап к хозяину. Не менее обрадованного себя Антон выпустил уже после.       Стоять на месте было легко, в этом и заключался весь смысл: по дороге до Антона Арсений затискивал собаку, как мог, а потом подходила уже очередь Антона.       — Привет.       Обхватывать его руками и прижимать к себе — вот, наверное, самое привычное занятие по жизни. Простое и любимое, как и всё остальное с ним. Пусть это и был долгий путь и пусть иногда казалось, что ставшие ожидаемыми раздражение или перебранки в некоторых моментах вели только к раздражению и ругани хроническим, не было ничего приятнее и лучше, чем осознавать, насколько они смогли укорениться друг в друге. Что это, если не узнавание, перешедшее в ясное знание: чувствовать — всегда и без исключения, — какие темы и слова привели бы к ссоре? Всё равно ведь обсуждали и говорили. Арсений и сам не любил беситься, и давить в больные места не любил тоже; оказалось, что иногда нужно было поворчать и пошипеть, чтобы понять, что всё осталось по-прежнему: хорошо и полюбовно. Как будто бы ни один человеческий мозг не мог бы существовать в бесконечном потоке ровного спокойствия и яркой уверенности. Разве что — как их там? — буддисты могли бы претендовать. Монахи там, ну или святые, ещё кто-то такой же. Не они — обычные простые люди.       Арсений старался вжаться всем телом, из-за чего только заметнее было, как он дрожал. Будто бы все эмоции, спрятанные за сказанными и нет «я скучаю», захватывали, кипя, всё его тело изнутри. Он так долго боялся, что его сложно любить, что Антон однажды понял, насколько же легко это было на самом деле. Никто просто не хотел этим раньше заниматься.       Так оно и было: никаких слов, из звуков — только сбитое иногда дыхание, попытки вжаться сильнее, и тепло, тепло, бесконечное тепло — их самих по отдельности и вместе.       — Поедем быстрее? Хочу в душ и спать, — Арсений каждый раз говорил что-то такое, но никогда не спешил отпускать Антона или дать ему отпустить себя.       Антон иногда думал: они ведь оба не особо любили обниматься. Точнее, может, и любили, но не вот так, чтобы просто долго стоять и больше ничего не делать. Одна его коллега этим грешила, и, несмотря на всю к ней любовь, Антон старался в объятия ей не попадаться, потому что это было странно и некомфортно. Они и с Арсением сначала обнимались — просто ради самого объятия — не так уж часто; обычно это всё равно заканчивалось поцелуями и чем-нибудь ещё. Может, это пришло со временем: говорят, что с правильным человеком нравиться будет всё. Просто Антон не уверен, что они оба изначально были друг для друга правильными людьми; они такими себя сделали.       В машине Арсению некуда деваться: Пятка упрямо лез вперёд к нему на колени, что с его габаритами каждый раз грозило или аварией, или атрофией Арсовых ног, поэтому они сразу приняли излюбленную компромиссную позу: пёс устроился у него между ног и положил морду ему на бедро, изредка потявкивая, когда Арс переставал вдруг его гладить. Второй рукой он гладил по бедру Антона. Пятка очень странно на него посмотрел, когда, почувствовав, что Арсений остановился, Антон попытался изобразить такое же тявканье.       Поцелуи всегда ждали до дома, а нормальные разговоры — до следующего утра. Арсений старался всегда прилетать перед выходными, но, если не получалось, брал отгул на следующий день, чтобы утром помельтешить с Антоном и потом всё равно доспать. Потому что влетать в рабочий график на родном заводе надо было с очень сильной ноги, которая у Арсения отсутствовала после перелётов и дороги в целом без должного отдыха.       Время текло. Антон не любил считать дни: сколько прошло, сколько осталось, сколько будет — жизнь и без того непроста, толку бередить душу? Но иногда всё равно натыкался, потерявшись в мыслях, на свидетельства прошедших моментов. Одно цеплялось за другое, то — за третье, и вот он уже бродил перед кафе, в котором Арсений снял куртку и разболтался. Степенно и неумолимо всё блекло; вспоминать приходилось редко, но это не делало воспоминания неприкосновеннее: они всё равно уходили. Мураками гласом своих персонажей рассуждал когда-то, что воспоминания — это топливо жизни. Может, и так. А может, смысл не в самих мгновениях, что остались в памяти и мыслях, а в стремлении — и тогда можно было не цепляться за прошлое, а жить ради будущего. Разные ли это вещи: стремиться помнить и стремиться к тому, что можно будет запомнить? Поэтому Антон и не вспоминал ради того, чтобы вспомнить. Всегда выходило как-то случайно. И уходил из закоулков памяти он восторженный и почти что священно напуганный: как их угораздило? Столько лет провести вместе, пусть в рамках всей жизни не так уж долго. А ведь по ощущениям больше похоже было на второй том, будто встреча разделила мир на пресловутые «до» и «после»: не как незримая граница между прошлым и точкой невозврата, ставшей точкой отсчёта чего-то иного, а как недалёкий другой берег, ступив на который уже не хотелось возвращаться обратно. Новое начало, бережно сохранявшее всё старое под собой.       — Эй, кедвешем, куда улетел? — Арсений похлопал его по бедру.       Пятка тявкнул, то ли соглашаясь, то ли обидевшись.       — Да так, вспомнилось…       — Что? — Арсений чуть отклонился вперёд, пытаясь поймать взгляд Антона в ответ.       Ага, нет уж. На это вестись было нельзя: Арсений мог и заворчать, что он не следил за дорогой.       — Да я сам даже толком не понял что. Что-то.       Арсений сощурил глаза — Антон видел боковым зрением. Что-то промычал невнятное, внимательно его осмотрел и заключил:       — Что-то невесёлое, может? Выглядишь… не знаю. Странно. Задумчивым? Расстроенным?       — Не то чтобы невесёлое, — Антон хмыкнул. Всё-таки кинул на Арсения короткий взгляд. — Наверное, я становлюсь старым и оттого слишком сентиментальным. Что ни вспомни — от всего не особо весело, что ли.       Арсений откинулся на спинку, задумчиво глядя на дорогу. Продолжал теперь гладить Антону бедро. Тепло, уютно, по-свойски — никакой нет разницы, как эта картинка предстала бы через время, если сейчас от этого хорошо, спокойно и по-тихому счастливо.       — Нет, — внезапно заключил Арсений. — Во-первых, я старее. Мне тогда полагается быть сентиментальнее, да? Готовь жилетку, кедвешем, я найду о чём поплакаться. Во-вторых, заливать про старость будешь остальным, а не мне. Ну нихера себе, старый он! Вы только гляньте! Да, Пятка? — пёс в ответ только наклонил голову вбок. Что бы то ни значило. — Дрых бы сейчас, а не за мной мотался.       — Я, может, одной половиной мозга и тела и дрыхну. Ты меня только с одной стороны видишь.       — А дрых бы двумя! Весь полностью. Странные принципы, дед Антон.       — Я за тобой мотаюсь, потому что люблю тебя, дед Арсений.       — Получается, любовь ко мне делает тебя моложе?       — Получается, придётся любить тебя подольше, чтоб подольше оставаться молодым.       Арсений шутливо насупился:       — Ну так уж и прямо «придётся», ага…       — Ага, придётся, — Антон важно кивнул и накрыл ладонь Арсения, что лежала на его бедре, своей, пока они встали на светофоре пустого перекрёстка. — Придётся заниматься любимым делом: любить тебя. Прости за тавтологию.       Арсений юрко переплёл пальцы их рук, а второй погладил заскучавшего Пятку:       — Ты смотри, какой он подлиза, а?       — Не слушай его, Пятка. Это было от всего сердца сказано!       — Так у тебя та половина — сам сказал — дрыхнет! От спящего сердца?       — Я сказал «может». А может, и не дрыхнет. Ты ж меня только с одной стороны видишь!       Арсений фыркнул:       — «А может, и не может». Вот она, новая проблема квантовой физики. Не узнаешь, спит сердце или нет, пока не перегнёшься через коробку передач.       — Вообще-то, какая разница? Дрыхнет сердце, а любовь в нём — никогда не дрыхнет.       — Очень романтично, дед Антон. Может, ты и правда стареешь? Сентиментальность через край…       Арсений крепче сжал его ладонь в своей. Задумчиво посмотрел на тихие в ночной час улицы вокруг. Потом — на Пятку. Через несколько секунд — на Антона. Уже без прошлого задора, а спокойно и уверенно сказал:       — Я люблю тебя, кедвешем. Очень сильно люблю.       И что это, как не повод вкушать реальность со всеми её красками и невзгодами?