Украсть свет

В комнате было неестественно тихо. Этот покой был тяжелым, как свинец: Чимин не смел шевельнуться, пока его отец, герцог Элиас, медленно расхаживал по башне. Герцог был человеком безупречной стати, с ледяным взглядом и руками, которые всегда казались Чимину холодными, даже если отец только что стоял у камина. — Ты сегодня слаб, Чимин, — проронил герцог, не оборачиваясь. Он остановился у витражного окна и смотрел на раскинувшийся внизу город, который для него был лишь источником ресурсов и власти. — Твой голос дрожал на третьем куплете. Ты тратишь свою энергию на пустое? Чимин сидел на полу, бережно распутывая золотистые пряди, которые были длиннее его собственного роста в три раза. Он чувствовал, как каждое слово отца давит на грудную клетку. — Я устал, отец, — тихо отозвался он. — Сила требует отдыха. Элиас резко развернулся. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то хищное, что заставило Чимина невольно сжаться. Отец подошел вплотную и властным жестом опустился на колени перед сыном. Это не было жестом заботы — это было прикосновение владельца к инструменту, который начинает барахлить. — Отдых — это роскошь, которой у тебя нет, — голос герцога стал вкрадчивым, почти нежным, отчего у Чимина по спине пробежал холодок. — Ты рожден для того, чтобы этот род процветал. Ты — живой источник, а не просто мой сын. Если ты перестанешь петь, если твои волосы перестанут сиять, ты станешь бесполезным. А ты ведь не хочешь быть бесполезным? Отец грубо потянул за прядь волос, и Чимин вскрикнул, когда по телу прошла знакомая электрическая боль. В ту же секунду волосы начали тускло светиться. Герцог закрыл глаза, жадно впитывая тепло, которое начало исходить от Чимина. Его лицо, в котором уже начали проступать морщины от возраста, разглаживалось, к нему возвращалась былая подтянутость. Чимин смотрел на руки отца, вплетенные в его волосы, и чувствовал, как из него вытягивают самую суть, саму радость жизни. Он ненавидел этот момент, но еще больше он ненавидел то, что не мог сопротивляться. — Хорошо, — выдохнул Элиас, отстраняясь. Он выглядел помолодевшим на несколько лет. — Завтра придут лекари. Твой дар должен быть безупречен. Он поднялся, отряхнул камзол, словно брезговал тем, что сидел на полу в комнате сына, и направился к двери. — Отец? — позвал Чимин, не поднимая глаз от своих золотых прядей. — А что там, снаружи? Сегодня я слышал музыку с городской площади... Герцог остановился на пороге, не оборачиваясь. Его плечи напряглись. — Там лишь ложь и тлен, Чимин. Люди снаружи — это воры, которые мечтают украсть то, что им не принадлежит. Ты в безопасности здесь, в тишине и чистоте. Благодари за это свою башню. Раздался тяжелый лязг засова. Чимин остался в абсолютной тишине, окруженный тяжелым запахом ладана и собственной беспомощностью. Он знал: это не защита. Это — клетка, которая медленно съедала его изнутри. Когда засов окончательно щелкнул, Чимин не стал плакать. Слезы были для него непозволительной тратой сил — они забирали ту влагу, что была необходима для его «сияния». Он просто медленно опустился на пол, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь тонкую ткань рубашки. Он начал напевать. Низкий, вибрирующий звук, который сначала был едва слышным стоном, постепенно перерастал в четкую, сложную мелодию. Его волосы, рассыпанные по полу, начали реагировать: сначала едва заметно, потом все ярче, они стали излучать теплое золотистое свечение. Этот свет был единственным, что напоминало Чимину о жизни за пределами башни. Свет отражался в витражах, рисуя на стенах причудливые узоры, которые танцевали вместе с его голосом. В этот момент, когда он был максимально погружен в магию своего голоса, резкий звук разбил магию вдребезги. Грохот дерева, звон стекла — кто-то грубо вломился через окно, которое Чимин считал неприступным. Песня оборвалась на полуслове, будто оборвалась струна. Сияние волос моментально угасло, оставив комнату в гнетущей темноте, разбавляемой лишь бледным светом луны. Чимин вздрогнул, инстинктивно пытаясь прикрыть собой свои длинные пряди, словно это было уязвимое место. На полу, тяжело дыша, лежал юноша. Его одежда была перепачкана дорожной пылью и сажей, а с плеча, где виднелся порез от меча, капала темная кровь, оставляя пятна на безупречно чистом паркете. Это был вор. Вор, который даже сейчас, будучи раненым, судорожно оглядывался, проверяя, нет ли погони. Чонгук, а так его звали, приподнялся на локтях, его взгляд метнулся по комнате: тяжелые сундуки, позолоченные рамы, бархат... а потом его взгляд остановился на Чимине. — Черт... — прохрипел Чонгук, прижимая ладонь к ране. — Мне сказали, что здесь золото, но... я не ожидал, что оно умеет петь. Он попытался встать, но его ноги подкосились. Он был измотан. Чимин смотрел на него, не двигаясь. Он видел в глазах этого незнакомца то, чего никогда не видел в глазах своего отца или стражников — чистую, нефильтрованную жизнь. Даже в боли, даже в страхе быть пойманным, в этом парне была энергия, которая пульсировала куда сильнее, чем магия волос Чимина. — Ты ранен, — тихо произнес Чимин. Его голос звучал немного хрипло после пения. Чонгук усмехнулся, хотя от боли его лицо перекосило. — Это лишь царапина, «золотой мальчик». Главное, что я выбрался из поместья. Хотя, если честно, я влез не в ту башню, да? Он огляделся, прикидывая, как добраться до окна, но тут заметил, что Чимин сделал шаг вперед. Волосы парня, лишенные света, теперь просто длинным шлейфом тянулись за ним по полу, напоминая тяжелый плащ. — Ты не уйдешь просто так, — Чимин вдруг почувствовал странный порыв. — Стража сейчас прочесывает нижние этажи. Ты не успеешь спуститься, тебя заметят в тени стен. Чонгук сузил глаза, пристально глядя на Чимина. В этой комнате, полной богатства, он впервые увидел не сокровище, а человека, который, кажется, был еще более «запертым», чем он сам в этот момент. — И что ты предлагаешь? — дерзко спросил Чонгук, чувствуя, как кровь продолжает течь. — Спрятать меня в своих... золотых канатах? Чимин подошел еще ближе. Он чувствовал, как от вора пахнет свободой, потом, костром и дождем — запахами, о которых он только читал. Его рука, подрагивая, потянулась к краю куртки Чонгука. — Я могу помочь, — прошептал Чимин. — Но только если ты расскажешь мне... расскажешь, как пахнет ночь за этими стенами. Чонгук попытался отшатнуться, но рана в плече отозвалась резкой вспышкой боли, и он был вынужден опуститься обратно на ковер. Только сейчас, когда Чимин подошел ближе, вор в полной мере осознал, «что» именно он увидел, когда ворвался в окно. Это не был просто шлейф ткани. Чимин сделал шаг, и пряди, казавшиеся бесконечными, послушно потекли следом за ним по полу, словно живая, тяжелая река. Они были повсюду — скручивались в кольца, расстилались широким полотном, перекрывая путь к отступлению. Чонгук, привыкший воровать у купцов и вельмож, видел немало дорогих вещей, но такое... Это выглядело противоестественно. — Твои волосы... — Чонгук осекся, не в силах подобрать слова. Он осторожно поднял руку, чтобы отодвинуть прядь, которая запуталась в его сапоге, и поразился тому, насколько она тяжелая и плотная. — Сколько же лет ты их растил? Или это какая-то герцогская мода, о которой я не слышал? Чимин лишь грустно улыбнулся. В этом взгляде не было ни капли гордости за свою красоту. Напротив — только усталость. Он опустился на колени прямо перед вором. Его движения были выверенными, почти ритуальными — сказывалась жизнь в строжайшей дисциплине. — Это не мода, — тихо ответил он. Чимин потянулся к поясу, отстегнул тонкую полоску шелка, которую носил в качестве пояса, и начал ловко распутывать края раны на плече Чонгука. Чонгук замер, глядя на то, как ловко и осторожно действуют пальцы Чимина. Он ожидал чего угодно: криков, вызова стражи или того, что этот «принц» побоится испачкаться в крови. Но Чимин работал молча, его лицо было сосредоточенным и спокойным. — Ты делаешь это так, будто часто перевязываешь раненых, — заметил Чонгук, прищурившись. — У меня много времени, чтобы учиться разным вещам по книгам, — уклончиво ответил Чимин. Он плотно затянул повязку на плече, стараясь не причинить лишней боли. Чонгук смотрел на него, и в голове вора зародилась крамольная мысль. Он ожидал увидеть здесь магию, легенды о которой ходили по улицам — мол, герцог держит сына, способного исцелять одним прикосновением. Но сейчас, видя, как Чимин старательно завязывает узел, как он суетится с обычной тканью, а не творит чудеса, Чонгук понял: слухи — это просто способ герцога пугать людей. Чимин был пленником, а не колдуном. — Знаешь, — Чонгук осторожно пошевелил плечом, проверяя повязку, и посмотрел Чимину прямо в глаза. — Если бы ты был тем самым «магом», о котором судачат в кабаках, мне бы сейчас не пришлось дышать через раз от боли. У тебя обычные руки, парень. Чимин на мгновение замер. Его глаза блеснули — в них читалась осторожность, граничащая с паранойей. Он быстро потянулся к своим волосам, собирая их в охапку и откидывая за спину, словно желая скрыть их от лишних глаз. — Не верь всему, что говорят внизу, — отрезал Чимин, отстраняясь и возвращаясь на безопасное расстояние. — Ты прав. Я — обычный человек. И теперь, когда я тебя перевязал, тебе лучше уйти. Если отец узнает, что я помог кому-то вроде тебя... последствия будут хуже, чем любая рана. Чонгук ухмыльнулся, окончательно понимая, что перед ним не «золотая кукла», а человек, который мастерски играет свою роль, чтобы выжить. — Вор вроде меня не оставляет долгов, — сказал он, поднимаясь на ноги и морщась от боли. — Я вернусь. Но не для того, чтобы украсть золото герцога. Мне стало чертовски интересно, почему такой осторожный человек, как ты, рискнул всем ради того, чтобы помочь мне. Чонгук уже стоял у края подоконника, опираясь на раму здоровой рукой. Он бросил быстрый взгляд на свои карманы — пусто, ничего ценного, чтобы оставить в залог. Но тут его взгляд упал на столик с украшениями, которые герцог иногда приносил Чимину для «антуража». Чонгук ловко подхватил тяжелую золотую диадему с инкрустированными камнями. Он сделал шаг назад к Чимину, который стоял, стараясь казаться как можно более невидимым в тени портьер. Чонгук, не спрашивая разрешения, опустил холодный металл на мягкие, непослушные светлые пряди Чимина. — Тебе идет, — хмыкнул вор, глядя на то, как золото диадемы сливается с его волосами. — Хотя ты и так сияешь, как чертово солнце. Это золото тебе больше не понадобится, «солнышко». Я заберу её обратно, когда вернусь за тобой. А вернусь я скоро, обещаю. Чимин замер. В его глазах отразилось недоумение, смешанное с чем-то, что было очень похоже на смущение. Он коснулся диадемы пальцами, чувствуя её тяжесть — это было первое украшение в его жизни, которое не казалось ему «оковами». — Ты сумасшедший, — тихо выдохнул Чимин. В его голосе не было страха, только странное, новое чувство легкости. — Здесь стража повсюду, а ты собрался прыгать в пустоту? Чонгук усмехнулся, уже готовый сигануть в темноту, как вдруг замер. Он посмотрел на стену, затем вниз, прикидывая высоту. — Высоковато для моей подбитой туши, — признался он, не теряя своего дерзкого тона. Чимин вдруг тихо рассмеялся. Это был чистый, переливчатый звук, который, казалось, наполнил гулкую башню жизнью. Он подошел к самому окну, откинул назад длинные пряди — те самые, которые, как он всегда думал, нужны были лишь для того, чтобы «кормить» отца — и решительно обмотал их вокруг массивного чугунного крюка, вбитого в стену для крепления тяжелых штор. — Держись, — скомандовал Чимин. Его глаза светились решимостью. — И если упадешь — не жди, что я буду тебя ловить. Он сбросил свои волосы вниз, как канат. Чонгук уставился на этот «мостик» с нескрываемым изумлением. Он схватился за прочные пряди, чувствуя, насколько они крепкие — как стальные канаты, покрытые шелком. Он начал спускаться, но на середине пути не выдержал и поднял голову. Чимин стоял на подоконнике, освещенный луной, с золотой диадемой, которая сверкала в его волосах. Ветер трепал их, разбрасывая вокруг его фигуры, словно светящееся облако. Чонгук завис в паре метров от земли, просто засмотревшись на этот образ. Это было красивее любой сокровищницы, которую он когда-либо видел. Он понял, что теперь навсегда «заболел» этим видом. Когда ноги Чонгука наконец коснулись травы, он не сразу побежал в сторону леса. Он отошел на несколько шагов, скрываясь в тени деревьев, и обернулся. Высокая башня казалась неприступной и холодной, но в самом верхнем окне, как маяк, горел силуэт Чимина. Чонгук коснулся пальцами того места на плече, где была повязка, и на его губах появилась искренняя, совсем не «воровская» улыбка. — Жди меня, солнышко, — прошептал он в ночную тишину. — Я скоро приду забирать свою диадему. Он растворился в темноте парка, а Чимин всё продолжал стоять у окна, сжимая в руках край своих волос, чувствуя, как внутри него впервые за долгие годы бьется надежда. *** Чонгук дождался, пока солнце скроется за горизонтом, превращая город в лабиринт из теней. Он выбрал шумную таверну «Старый якорь» — место, где собирались кучера, наемные рабочие и те, кто знал тайны богатых кварталов. Заказав кружку дешевого эля, Чонгук небрежно облокотился о стойку, внимательно слушая гул голосов. Рядом с ним возился с повозкой старый кучер, чье лицо напоминало изрезанную морщинами карту. Чонгук подтолкнул к нему монету, блеснувшую в тусклом свете свечей. — Ты часто возишь припасы к поместью герцога Элиаса, верно? — Чонгук понизил голос, изображая праздное любопытство. — Слушай, говорят, у него там сын есть. Почему о нем мало кто слышал? Он что, в подземельях живет? Кучер нервно покосился на Чонгука, а затем быстро смахнул монету в карман, убедившись, что никто не смотрит. — Тише ты, парень, — прошипел он, подаваясь вперед. — Стены герцогского дома имеют уши, а уши герцога — длинные. Сын у него есть, это правда. Чимин. Его зовут Чимин. Но видели его разве что слуги, да и те — только по большим праздникам, когда нужно подготовить покои. — И что? Какой он? — Чонгук сделал вид, что потягивает эль, но все его внимание было приковано к старику. — Никто не знает наверняка, — кучер пожал плечами, запахнув старый плащ. — Говорят, болен он. Герцог сдувает с него пылинки, никого к нему не пускает. Окна в его башне вечно зашторены. Кто-то шепчется — уродлив, мол, бедняга, отец стесняется. Кто-то говорит — слабоумный, двух слов связать не может. Но мне сдается, что Элиас просто держит его взаперти, как редкую птицу. Бережет, чтобы никто не позарился на его «имущество». А ты зачем спрашиваешь? Надеешься на награду за лечение? Оставь эти мысли. Там не доктора нужны, а могильщик. Чонгук лишь криво усмехнулся, прокручивая в голове услышанное. «Болен. Слабоумен. Редкая птица». Он вспомнил того парня с длинными золотыми волосами, который перевязывал его плечо с такой пугающей ловкостью. В том взгляде не было слабоумия, там была лишь тихая, затаенная ярость загнанного зверя. — Да просто любопытно, — бросил Чонгук, поднимаясь со скамьи. — Слышал, в том доме полно золота, вот и прикидывал, стоит ли соваться. — В том доме полно теней, — буркнул кучер, отворачиваясь. — Уйдешь туда — не вернешься. Чонгук вышел из таверны, плотнее закутываясь в куртку. Ветер бил в лицо, пахнущий приближающейся грозой. Он знал одно: то, что он видел вчера, не имело ничего общего с «уродливым и больным» отшельником. Он нашел не сокровище герцога, а его самое тщательно охраняемое секретное оружие. Или самую большую его тайну. Он посмотрел вверх, на далекую башню, чья верхушка едва проглядывала над зубцами городской стены. «Что ж, — подумал он, потирая ноющую рану на плече, — значит, сегодня ночью мы продолжим нашу игру, солнышко». *** Ночь была душной, пропитанной запахом цветущего жасмина и близкого дождя. Подъем дался Чонгуку тяжелее, чем вчера: рана на плече пульсировала от каждого движения, превращаясь в раскаленный кинжал, вонзающийся под ключицу. Он морщился, сжимая зубы до боли, но не отступал. В его голове звучали слова кучера о «редкой птице» и «имуществе», и это злило его куда сильнее, чем физическая боль. Добравшись до окна, он перевалился через край и рухнул на ковер, сбив дыхание. Комната встретила его тишиной. Чимин сидел у ещё одного окна, очерченный холодным серебром лунного света. На его голове всё еще поблескивала похищенная диадема, а волосы, как шелковая вуаль, стелились по полу, переливаясь в полумраке. Чимин медленно повернул голову. В его глазах отразилось недоумение, переходящее в тихую радость. — Ты пришел, — прошептал он, поднимаясь. Чонгук, тяжело дыша, прислонился спиной к стене, прижимая ладонь к окровавленной повязке. — Я обещал, не так ли, солнышко? — он усмехнулся, хотя бледность его кожи стала пугающей. — Мне пришлось послушать, что болтают о тебе в городе. Оказывается, ты либо «уродлив», либо «слаб умом». Отец неплохо постарался, чтобы скрыть тебя от мира. Чимин замер. Его плечи напряглись, а пальцы вцепились в край волос, словно он хотел укрыть их от чужого взора. — Он лжет, — голос Чимина дрогнул. — Ему выгодно, чтобы все думали, что я лишь дефект его рода. — Тогда почему? — Чонгук сделал шаг вперед, несмотря на боль, его взгляд был пронзительным. — Почему самый могущественный герцог в стране держит своего наследника взаперти? В чем твой секрет, Чимин? Что он забирает у тебя здесь, в этой башне, каждый раз, когда солнце клонится к закату? Чимин долго молчал. В комнате стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце Чонгука. Чимин смотрел на рану вора, на его осунувшееся лицо, на искреннее, пугающее любопытство в его глазах. Он понял: этот человек не уйдет. Он либо докопается до истины, либо погибнет, пытаясь. — Мой отец — стареющий человек, — наконец тихо произнес Чимин, подходя к нему ближе. — Он одержим властью. И у него есть «лекарство». Он сделал паузу, глядя в глаза вору, и предложил сделку, от которой зависела судьба их обоих: — Я не скажу тебе большего здесь. Эти стены... у них действительно есть уши, как говорят в городе. Но я хочу заключить с тобой сделку. Ты ведь хочешь знать тайну? Ты ведь хочешь знать, почему я пленник, а он — почти ровесник мне? Чонгук кивнул, превозмогая слабость. — Говори. — Вывези меня отсюда, — глаза Чимина вспыхнули решимостью, затмив блеск золотой диадемы. — На одну ночь. Покажи мне город, покажи мне, что значит дышать воздухом, который не пахнет пылью и страхом. Если ты покажешь мне мир, я покажу тебе то, что скрыто в этой башне. Я расскажу тебе всё. Чонгук смотрел на него, и внутри него что-то перевернулось. Это была не просто сделка вора и принца. Это была сделка двух одиноких душ, встретившихся на краю пропасти. — Договорились, — Чонгук протянул здоровую руку, и Чимин, помедлив лишь секунду, вложил в нее свою ладонь. — Ты увидишь мир, солнышко. А завтра, когда мы вернемся, ты будешь самым свободным человеком в этой империи, потому что я узнаю всё. - А как же диадема? - спрашивает Чимин. - Вместо неё я решил украсть кого-то другого - улыбается в ответ вор. Чонгук подошел к крюку, привычно готовясь к спуску. Он знал, что этот путь вниз — в неизвестность — станет для них обоих точкой невозврата. Чонгук уже закрепил пряди Чимина на крюке, но когда он повернулся, чтобы подать руку, он увидел, что Чимин стоит у самого края открытого окна, вцепившись побелевшими пальцами в бархатные шторы. Его лицо, обычно спокойное и отрешенное, было бледным, а глаза широко распахнуты. — Я... я никогда не покидал эту комнату, — прошептал Чимин, и его голос дрогнул, выдавая глубоко спрятанный страх. — Даже в саду поместья я был только под присмотром слуг. Что, если... если снаружи всё совсем не так, как в книгах? Что, если я не смогу дышать? Чонгук замер, его дерзкая ухмылка на мгновение исчезла. Он сделал шаг вперед и, несмотря на боль в плече, мягко взял Чимина за плечи, разворачивая его лицом к себе. — Посмотри на меня, — твердо сказал он. — Там есть страх, есть грязь и есть шум. Но там есть и жизнь. Ты боялся своего отца всю свою жизнь, так не позволяй страху перед неизвестностью стать еще одной стеной. Просто доверься мне. Я буду рядом. Чимин медленно выдохнул, чувствуя, как тепло рук Чонгука прогоняет оцепенение. Он кивнул, хотя его дыхание оставалось прерывистым. Чонгук первым перекинул ногу через подоконник и ловко соскользнул вниз, приземляясь на мягкую траву парка. Он поднял голову вверх и увидел, как Чимин нерешительно занес ногу на подоконник. Его золотые волосы, казалось, тянулись за ним, как тяжелый шлейф его прошлого, которое он наконец собирался оставить позади. — Ну, ты идешь, красавец? — крикнул Чонгук снизу, сложив руки рупором. Его голос звучал весело, пытаясь снять напряжение. — Или мне ждать, пока ты решишь, что подоконник — самое безопасное место в империи? Чимин, уже почти шагнувший в пустоту, на секунду замер. Он возвел глаза к небу, закатывая их с таким видом, будто его терпение к этому вору заканчивалось быстрее, чем он думал. — Несносный мальчишка, — пробормотал он себе под нос, но на губах промелькнула едва заметная улыбка. Он обхватил свои волосы, которые плотным, тяжелым канатом уходили в темноту, и шагнул за пределы окна. Его сердце ухнуло в пятки, когда он почувствовал, как ветер подхватил его, срывая диадему с волос. Скольжение было плавным, но для Чимина это было равносильно падению в бездну. Секунда — и его ноги коснулись прохладной, влажной травы. Чимин стоял, тяжело дыша, боясь открыть глаза. Он чувствовал под ногами не холодный камень, а что-то мягкое и живое — землю. — Ну вот, — Чонгук подошел ближе, его глаза светились в лунном свете. — Ты всё еще стоишь, ты всё еще дышишь. А теперь... открывай глаза, солнышко. Ты больше не в башне. Чимин медленно распахнул глаза. Перед ним расстилался ночной парк, уходящий в сторону мерцающих огней далекого города. Он никогда не видел столько пространства. Никогда не видел, чтобы небо было таким огромным, а воздух — таким густым и вкусным. — Это... — начал он, но слова застряли в горле. — Это совсем не похоже на картинки в книгах. Это намного... больше. — Это только начало, — Чонгук мягко коснулся его локтя, направляя прочь от башни, к густым теням сада, за которыми начиналась настоящая свобода. Они пробирались через густые заросли сада, направляясь к скрытой калитке, которая вела к рыночной площади. Для Чонгука этот путь был привычным маршрутом вора, но для Чимина каждый шаг превращался в маленькое открытие. Он замер, когда под его сапогом хрустнула сухая ветка. Чимин испуганно отдернул ногу, будто совершил преступление, но, посмотрев на Чонгука, увидел лишь ободряющую улыбку. — Это просто дерево, солнышко, — тихо рассмеялся Чонгук. — Оно не умеет стучать страже. Они выбрались на окраину города, где узкие улочки сменялись оживленным рынком. Ночь была в самом разгаре, и хотя торговцы уже ушли, город продолжал жить своей тайной жизнью. Чимин шел медленно, постоянно озираясь. Его взгляд цеплялся за всё: за ржавый фонарь, качающийся на ветру, за облезлую кошку, греющуюся на ступенях, за неровную кладку мостовой. — Почему здесь так много... мусора? — шепотом спросил Чимин, указывая на кучу соломы и обрывки ткани возле лавки. — Разве городские службы не убирают улицы? Чонгук не смог сдержать смешка. Этот вопрос, заданный с такой искренней серьезностью, был настолько далек от суровой реальности нищеты, что это тронуло его до глубины души. — Здесь нет служб, которые убирают улицы, Чимин, — ответил Чонгук, притормозив и глядя на него с нежностью. — Люди живут как могут. Но посмотри, — он указал на маленькое окно пекарни, где сквозь щель пробивался теплый свет. — Видишь? Пекарь уже встал. Он печет хлеб, чтобы утром у всех был завтрак. В этом мире нет идеального порядка, как в твоих книгах, но в нем есть люди, которые стараются. Чимин подошел ближе к окну, вдыхая густой, сладкий запах выпечки. Его глаза расширились, отражая оранжевый свет свечей из пекарни. — Хлеб... он пахнет теплом, — прошептал Чимин. Он обернулся к Чонгуку, и его лицо, лишенное привычной бледности, теперь казалось живым и светящимся. —Посмотри на звезды! Там, за крышами... они не такие, как в моем витражном окне. Там они... живые? Чонгук смотрел на него и забыл обо всем — о ране в плече, о страже, о риске. Его умилял этот взрослый парень, который сейчас напоминал маленького ребенка, впервые увидевшего чудо. В движениях Чимина, в его неловкости, в том, как он тянулся к каждой детали мира, было столько чистой доброты, что Чонгуку хотелось защитить его от всего на свете. — Звезды везде одинаковые, — сказал Чонгук мягко, подходя к нему совсем близко. — Просто здесь тебя никто не заставляет смотреть на них сквозь стекло. Чимин вдруг решился и, на секунду забыв об осторожности, коснулся рукава куртки Чонгука. Его пальцы слегка подрагивали. — Спасибо, — тихо сказал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Спасибо, что украл меня. Я никогда не думал, что мир может быть таким... шумным, но при этом таким тихим внутри. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Он знал, что должен вернуть Чимина до рассвета, но сейчас, в этом ночном городе, ему хотелось, чтобы ночь длилась вечно. — Ты еще многого не видел, «красавец», — Чонгук подмигнул ему, пытаясь скрыть нахлынувшее волнение за привычной дерзостью. — Пойдем, я покажу тебе мост через реку. Там город выглядит так, будто его построили из золота, совсем как твои волосы. Они сворачивали в переулок, когда Чимин внезапно остановился. Его волосы, которые он до этого старательно подбирал и придерживал, окончательно выбились из-под капюшона. Золотистая грива, волочащаяся по грязной мостовой, привлекала слишком много внимания. — Постой, — Чонгук обернулся и нахмурился. — Если мы пойдем дальше к мосту, тебя заметят все. А с таким... — он кивнул на «золотой шлейф», — тебя примут за какое-то диковинное привидение. В этот момент из-за угла выбежала стайка девчонок-беспризорниц. Они замерли, глядя на Чимина с нескрываемым восторгом. Для них он выглядел как принц из сказки, спустившийся с небес. — Ого! — пискнула одна из них. — Какие длинные! Красивые, как у феи! Чонгук, поймав взгляд Чимина, в котором читалась растерянность, быстро сориентировался. Он подошел к девчонкам и, выудив из кармана пару монет, подмигнул им: — Эй, мелочь, помогите-ка моему другу. Сделайте так, чтобы это золото не мешало нам гулять, а? Девчонки с радостным визгом обступили Чимина. Тот поначалу отшатнулся, но мягкий, доверчивый взгляд одной из них заставил его замереть. Они начали ловко, почти профессионально, заплетать его бесконечные пряди в сложные, тугие косы, вплетая туда ленточки, которые нашлись у них в карманах. Чимин сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть. Ему было непривычно, что кто-то прикасается к его волосам не ради того, чтобы «вытянуть силу», а просто чтобы украсить. — Ты совсем как солнце, — прошептала одна из девочек, закрепляя последнюю косу. Когда они закончили, Чимин выглядел совсем иначе — более собранным, но при этом всё таким же неземным. Он обернулся к Чонгуку, поправляя на плече тяжелую косу. — Спасибо, — тихо сказал Чимин девчонкам, которые уже убежали, обсуждая «принца». Затем он посмотрел на своего спутника. — У тебя здесь много друзей, Край? Чонгук замер, услышав это прозвище. Он усмехнулся, но как-то по-доброму, без обычной насмешки. — Край? — переспросил он. — Нет, так меня никто не называл. Обычно люди кричат мне что-то, когда я бегаю от стражи, что-то совсем нелестное. А в городе меня все зовут просто «Гук». Коротко, чтобы удобнее было кричать «держи его». Чимин наклонил голову, наблюдая за тем, как в глазах вора на мгновение мелькнула тень одиночества. — Гук... — повторил Чимин, пробуя это имя на вкус. А потом, чуть увереннее, добавил: — Но ведь это не всё имя, верно? У каждого человека есть то, как его называют другие, и то, как его называют близкие. Как тебя называют по-настоящему? Чонгук отвел взгляд, глядя куда-то на крыши домов. Он не привык открываться — ни за всю жизнь. Но в этих глазах напротив, чистых и искренних, не было желания выведать тайну для шантажа. — Чонгук, — выдохнул он, едва слышно. — Полное имя — Чон Чонгук. Но так меня не называл никто. Никогда. Чимин улыбнулся — впервые за эту ночь по-настоящему тепло, без капли грусти. Он подошел к Чонгуку ближе, нарушая привычную дистанцию, и его пальцы на миг коснулись руки вора. — Тогда я буду звать тебя Чонгук, — твердо произнес он. — Для мира ты можешь оставаться кем угодно, но для меня ты — Чонгук. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Его имя, произнесенное голосом Чимина, звучало как заклинание. Он вдруг остро осознал, что эту ночь он не хочет заканчивать. — Идет, — хрипло ответил он. — Тогда веди, Чимин. Покажем этому городу, на что способны мы вдвоем. Они шли по узким, вымощенным булыжником переулкам. Воздух здесь был пропитан запахами ночного города: смесью жареных каштанов, сырости старых стен и легкого морского бриза. Чимин смотрел по сторонам, едва поспевая за Чонгуком, который двигался с грацией кота, привыкшего к тени. Вдруг Чимин остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным, почти острым. — Постой, — произнес он, и в его голосе прозвучало замешательство. — Ты назвал меня «Чимином». Чонгук обернулся, его лицо в свете едва догоравшего уличного фонаря казалось расслабленным. Он не сразу понял, к чему тот клонит. — Ну да, Чимин. И что такого? — Я тебе не говорил своего имени, — Чимин сделал шаг вперед, внимательно вглядываясь в лицо спутника. — В башне я не представлялся. Мой отец называет меня «наследником» или «источником», слуги — «господином», но никто... никто не обращался ко мне по имени уже много лет. Откуда ты знаешь, как меня зовут? Чонгук замер. На мгновение он растерялся, ведь он действительно привык к этому имени, как к чему-то само собой разумеющемуся, будто услышал его в самой глубине своих мыслей. Он почесал затылок, его обычная дерзость на секунду дала трещину. — Э-э... да я... слышал где-то, — начал он, стараясь говорить непринужденно. — Когда я собирал слухи в таверне, старый кучер проболтался. Да, точно. Он сказал: «Парнишку-то Чимином зовут». Я просто запомнил. Оно ведь... необычное. Чимин молчал, изучая его лицо. Он видел, что Чонгук немного нервничает, но это не было ложью. В его глазах читалась искренняя растерянность от того, что он так легко «спалился». — Ты проделал большой путь, чтобы узнать о «дефектном» сыне герцога, — мягко сказал Чимин, и в его голосе не было ни капли упрека. Напротив, он почувствовал странное тепло. Тот факт, что кто-то потратил время, чтобы узнать, «кто» он такой, а не просто «что» он такое, тронул его до глубины души. Чонгук, поймав этот взгляд, выдохнул и слегка толкнул Чимина плечом, чтобы тот продолжал идти. — Ну, знаешь, у меня такая привычка — изучать товар, прежде чем красть его, — усмехнулся он, возвращая себе привычную маску небрежности. — А ты оказался куда интереснее, чем я думал. Чимин рассмеялся — легко, беззаботно, — и этот звук эхом разлетелся по темному переулку. Он больше не боялся задавать вопросы. — Тогда изучай дальше, Чонгук, — сказал он, подчеркивая имя, которое теперь принадлежало только им двоим. — Но только пообещай, что в следующий раз будешь спрашивать об этом напрямую. Чонгук остановился у подножия высокого каменного моста, откуда открывался вид на реку, черную и спокойную, отражающую огни ночного города. Он обернулся, глядя на Чимина, чьи волосы, заплетенные в косы, теперь казались тяжелым украшением, и почувствовал, как сердце пропускает удар. — Договорились, — тихо ответил он. — Теперь, когда ты знаешь мое имя, а я знаю твое, нам больше не нужны секреты, верно? Они поднялись на мост, и перед Чимином открылся вид, от которого захватило дух. Город внизу, отражаясь в спокойной воде реки, казался рассыпанным по земле звездным небом. Ветерок, играющий косами Чимина, принес запах речной свежести и далеких костров. Чимин замер у каменных перил, впитывая этот пейзаж каждой клеточкой кожи. Он выглядел таким умиротворенным, таким... настоящим, что Чонгук просто не мог отвести от него глаз. В этот момент вор забыл о сокровищах, о страже и о своем вечном одиночестве. Весь мир сузился до этого парня с золотыми волосами, чье лицо светилось в мягком лунном свете. Тишину, царившую между ними, внезапно прервал странный, утробный звук — короткий, но очень отчетливый «урчащий» сигнал, донесшийся из области живота Чимина. Чимин мгновенно залился краской, прижав руки к себе, и втянул голову в плечи. Чонгук на секунду опешил, а потом расхохотался — искренне, заразительно, так, что его смех эхом отразился от сводов моста. — О, неужели «редкая птица» проголодалась? — поддразнил он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Прости, солнышко, я совсем забыл, что в башне тебя, видимо, кормят только скукой и надеждами. — Это... это всё от свежего воздуха, — пробормотал Чимин, всё ещё красный как рак. — Погоди здесь, — Чонгук легко коснулся его плеча. — Я мигом. Здесь неподалеку есть лавка, где пекут лучшие яблочные пироги в этом районе. Я как раз планировал один «одолжить». Он исчез в тенях так быстро, что Чимин даже не успел возразить. Через десять минут Чонгук вернулся, неся в руках завернутые в грубую бумагу теплые пироги и бутылку с чем-то похожим на легкое вино. Они спустились к самому берегу озера, где трава была мягкой, а вода тихо плескалась о камни. Они ели в тишине, наблюдая за бликами на воде. Но когда Чонгук, потянувшись за куском пирога, невольно поморщился, схватившись за больное плечо — рана всё еще давала о себе знать, — Чимин отложил еду. Его лицо стало серьезным. — Чонгук, — тихо позвал он. — М? — Чонгук поднял на него взгляд, жуя пирог. — Ты пришел за мной, рисковал собой... и ты ранен из-за меня, — Чимин пододвинулся ближе. В его глазах было столько решимости и нежности, что Чонгук замер. — Я обещал рассказать тебе правду. Мой отец... он живет так долго, потому что забирает жизнь у меня. Но он не знает одного. Я могу не только отдавать, я могу возвращать. Чонгук удивленно вскинул брови: — О чем ты? Чимин глубоко вздохнул. Его руки слегка дрожали, когда он потянулся к своей косе, расплетая её. Золотистая река волос снова заструилась по его плечам, до самого берега. — Ты только не пугайся, ладно? — прошептал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. Чимин осторожно положил ладонь на плечо Чонгука, там, где была повязка, а свободными прядями волос мягко обвил его руку. И вдруг — это произошло настолько плавно, что Чонгук даже не успел удивиться — волосы Чимина начали светиться. Сначала это было слабое, мягкое сияние, но спустя секунду оно стало ярким, чистым, заливающим всё вокруг теплым золотым светом. Чонгук почувствовал, как по его телу разливается невероятное тепло. Острая, пульсирующая боль в плече вдруг стихла, сменившись приятным покалыванием. Чимин тихо запел — ту самую мелодию, которую Чонгук слышал вчера, и по мере того, как песня текла в ночной тишине, рана под рукой Чимина начала затягиваться прямо на глазах. Чонгук сидел, не смея шевельнуться, наблюдая за тем, как кожа под его курткой становится чистой, как будто никакого пореза и не было. Когда Чимин убрал руку и пение стихло, свет погас, оставив лишь ночную прохладу. Чонгук медленно коснулся плеча, где еще секунду назад была рваная рана. Теперь там была лишь здоровая кожа. Он поднял потрясенный взгляд на Чимина, который смотрел на него с опаской, ожидая страха или отвращения. Чонгук замер, словно пораженный молнией. Он смотрел на свою руку, потом на Чимина, потом снова на руку, где еще минуту назад зияла рваная рана. Его глаза, обычно озорные и дерзкие, сейчас расширились от шока. Точно так же, как Юджин в легендах, которые когда-то пересказывали в тавернах, он не мог поверить в то, что только что увидел собственными глазами. — Ты... — Чонгук резко схватил Чимина за запястья, притягивая его руки к свету, чтобы убедиться, что он не грезит. — Ты только что... Ты просто взял и стер это! Как будто меня даже не задели клинком! Он тяжело дышал, его лицо побледнело, но не от боли, а от осознания. Он посмотрел на длинные, теперь тусклые пряди волос Чимина, которые еще недавно сияли, как само солнце. В его взгляде промелькнул животный страх — не за себя, а за парня напротив. — Ты с ума сошел? — Чонгук почти выкрикнул это, тут же понизив голос до яростного шепота. — Чимин, ты понимаешь, что ты сделал? Люди говорят, твой отец молодеет с каждым годом. Если это он выкачивает из тебя жизнь... то каждый раз, когда ты тратишь эту силу на меня, ты отдаешь свою жизнь! Он вцепился в плечи Чимина, его пальцы слегка сжимали ткань рубашки, выражая его крайнее беспокойство. — Больше никогда, слышишь? — Чонгук заглянул ему прямо в глаза, и в его взгляде читалась не просто привязанность, а отчаянная защита. — Ты не «источник», не «лекарство» и не вещь для твоего папаши. Ты — человек. Если я хоть раз еще увижу, как ты начинаешь сиять, я завяжу тебе руки, лишь бы ты не растрачивал себя. Тебе нельзя быть таким безрассудным, солнышко. Ты ведь... ты ведь просто убьешь себя ради какого-то вора! Чимин смотрел на него, пораженный такой реакцией. Он привык, что его дар вызывает либо жажду, либо страх. Но никто никогда не требовал, чтобы он *перестал* быть магическим ради его же собственного блага. — Чонгук, мне не было больно, — тихо ответил Чимин, пытаясь успокоить его. — Дело не в боли, — Чонгук резко перебил его, притягивая Чимина к себе и утыкаясь лбом в его плечо. Его сердце билось бешено. — Твой отец — чудовище. Он крадет твою жизнь по капле, чтобы продлить свою собственную дряхлость. Если ты продолжишь в том же духе, ты просто увянешь, как цветок без воды. Я хотел просто украсть тебя из башни, но теперь... теперь я понимаю, что я должен украсть тебя у самой смерти. Чонгук поднял голову, его лицо было жестким, сосредоточенным. Вся легкость исчезла. Теперь он не просто вор, который заглянул на огонек — он был человеком, который объявил личную войну герцогу. — Мы вернемся туда, — сказал он твердо. — Ты доиграешь роль «слабого сына», чтобы он ничего не заподозрил. Но я сделаю всё, чтобы вытащить тебя оттуда навсегда. Я найду способ порвать эту связь. Ты больше не будешь отдавать ни капли своей жизни этому старику. Понял меня? Чимин впервые почувствовал, что он больше не один. Его сердце отозвалось теплом, которое грело сильнее любого магического свечения. — Понял, — шепнул он, прижимаясь к Чонгуку. Чонгук обнял его крепко, почти болезненно, боясь, что, если он отпустит, Чимин может просто раствориться, как ночной сон. Он восхищался его добротой, но эта доброта теперь пугала его до дрожи. Он был готов на всё, чтобы больше не увидеть, как гаснет этот свет в его волосах. Возвращение в башню было стремительным, как удар хлыста. Чимин едва успел зацепиться за карниз, как Чонгук подсадил его, помогая перелезть через подоконник. Они были на грани того, чтобы снова окунуться в привычную игру, но едва Чимин коснулся пола, как его сердце пропустило удар. Комната была залита холодным, мертвенно-бледным светом факелов. Из-за тяжелого бархатного полога, который всегда скрывал вход в кабинет герцога, медленно вышел Элиас. Его лицо, несмотря на возраст, казалось неестественно гладким и маскообразным, а глаза светились ледяной, почти животной яростью. Чимин остолбенел. Чонгук, еще не успевший отпустить край окна, замер на полпути, его рука сжалась в кулак. — Ты думал, что я не замечу, как мой «источник» начинает угасать? — голос герцога был тихим, вкрадчивым, но от него кровь стыла в жилах. — Отец, я... — начал Чимин, делая шаг вперед, чтобы заслонить Чонгука своим телом. Удар последовал молниеносно. Грубая, тяжелая ладонь герцога с размаху ударила Чимина по лицу, отбросив его на паркет. Чимин вскрикнул, ударившись виском об острый угол сундука, и мир перед глазами на мгновение поплыл в красной пелене. — Стража! — рявкнул Элиас, даже не взглянув на лежащего сына. — Вор в башне! Схватить его! Живым или мертвым, но чтобы к рассвету он висел на центральной площади как предупреждение всем падальщикам! Чонгук рванулся было к Чимину, но из тени коридора уже хлынули тяжелые латы стражников. Чимин, превозмогая головокружение, попытался вскочить, чтобы крикнуть Чонгуку в окно, чтобы тот бежал, но отец был быстрее. Он схватил сына за волосы, с силой дернув назад, и намертво зажал ему рот рукой. — Ты никуда не уйдешь, — прошипел Элиас Чимину в самое ухо. — Ты — моя собственность. Ты будешь питать меня до последнего вздоха, пока не превратишься в пыль. Стражники с лязгом выбили окно, но Чонгук успел оттолкнуться — он прыгнул в пустоту, в темноту сада, уходя от погони в последний момент. Чимина же с дикой жестокостью поволокли к центру комнаты. Герцог достал из-под плаща тяжелые, покрытые ржавчиной цепи, зачарованные на удержание любого, кто осмелится нарушить границы башни. С металлическим звоном звенья обвились вокруг запястий и лодыжек Чимина, приковывая его к полу, к самым темным и холодным камням фундамента башни. — Смотри на это, — Элиас заставил его взглянуть в окно, где в свете факелов мелькали силуэты стражников, прочесывающих сад. — Твой маленький «освободитель» не жилец. А ты... ты будешь сидеть здесь вечно. Считай эти минуты, Чимин. Это твой новый дом до скончания дней. Герцог развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь, которая теперь казалась Чимину воротами в склеп. В тишине башни, нарушаемой лишь звоном цепей, Чимин сжался в комок, глядя в пустое окно. Он знал, что Чонгук жив, пока он не услышит криков стражи, но эта мысль была единственным, что удерживало его от того, чтобы окончательно потерять рассудок. Чонгук ворвался в заброшенный склад на окраине города, где обычно отсиживалась банда Намджуна. Он был в крови, с ободранными ладонями, но в его глазах горел огонь, который заставил всех присутствующих — Тэхёна, Хосока, Джина и Шугу — мгновенно прекратить споры и схватиться за оружие. — Ты с ума сошел, Гук? — пробасил Намджун, преграждая ему путь. — Ты объявлен в розыск. Герцог приказал повесить тебя к рассвету. Ты хоть понимаешь, во что ввязался? — Это не сплетни и не бред! — Чонгук схватил Намджуна за грудки. — Герцог не просто старик, он... он тварь. Он держит своего сына на цепях и питается его жизнью! Я видел это, я чувствовал это на своей коже! В складе повисла тишина. Джин недоверчиво хмыкнул, переглянувшись Шугой, который лениво точил кинжал. — Парень, герцог Элиас — самый уважаемый человек в округе, — сказал Юнги, не поднимая глаз. — Ты хочешь, чтобы мы пошли против целой стражи из-за сказок о «магическом сыне»? Чонгук опустился на колено, выпрямил спину и, глядя каждому из них в глаза, произнес то, от чего воздух в помещении стал тяжелым: — Я клянусь своей жизнью, своим именем и своей свободой. Если я лгу — пусть кара настигнет меня прямо сейчас. С момента смерти моей матери и до сего дня я говорил вам правду. Я не прошу вас верить мне просто так, я прошу вас помочь мне спасти человека, которого он медленно убивает. Эта клятва была законом в их мире. Чонгук никогда не бросал слов на ветер. Тэхён, который до этого задумчиво играл с ножом, первым убрал лезвие в ножны. — Если Чонгук клянется, значит, так оно и есть, — тихо сказал он. — Мы в деле. План созрел быстро, холодный и опасный, как сталь: 1. Отвлечение : Хосок, мастер пиротехники, должен был устроить серию мощных взрывов на складах продовольствия герцога на другом конце города. Это вызовет панику, и большая часть гарнизона бросится тушить пожар. 2. Правда : Джин, обладающий даром убеждения и ораторским мастерством, должен был пробраться в самый центр площади. У него был при себе дневник слуги, который Чонгук успел выхватить из башни в момент побега — там были записи о «болезни» Чимина. Джин должен был кричать правду так, чтобы слышал каждый торговец и горожанин, превращая страх людей в праведный гнев. 3. Прорыв :Пока внимание стражи было приковано к пожарам и бунтующим горожанам, Юнги должен был проделать «тихую» брешь в боковом крыле поместья, нейтрализуя часовых, чтобы Чонгук мог подняться к башне по старой пожарной лестнице. — Слушай меня, — Юнги посмотрел на Чонгука перед уходом. — Мы дадим тебе ровно десять минут, пока люди будут ломать ворота. Как только увидишь дым — лезь. Если не успеешь — нас всех перережут, а Чимина больше никто не увидит. Чонгук кивнул, проверяя снаряжение. В его сердце было только одно желание — разорвать эти цепи. Когда над городом взметнулось первое оранжевое зарево, а голос Джина начал разноситься над площадью, призывая народ к справедливости, Чонгук рванул к поместью. Улицы уже заполнялись возмущенными людьми с вилами и факелами. — Выходи, — прошептал Чонгук, глядя на темную башню, где в окне мелькнул бледный силуэт Чимина. — Я иду за тобой, солнышко. План пришел в действие как отлаженный механизм. С другого конца города в небо ударил столб огня — Хосок сработал безупречно, и казармы стражи мгновенно охватил хаос. На площади голос Джина, усиленный магией ораторского искусства, гремел как набат, рассказывая горожанам об украденной жизни наследника, превращая толпу в единый, яростный поток. Чонгук, не дожидаясь финала, прыгал по крышам, пока Юнги внизу отвлекал остатки охраны, методично выводя их из строя. Башня была близко. Когда увидел дым на горизонте, Чонгук вломился в окно, сердце его пропустило удар и зашлось в бешеном ритме. Комната была залита кровью. Чимин лежал на полу, прикованный к цепям. Его когда-то сияющие, как расплавленное золото, волосы теперь были спутаны, испачканы в пыли и крови. Его лицо — бледное, с синяками и рассеченной бровью — выглядело пугающе безжизненным. Над ним стоял герцог Элиас, неторопливо вытирая руки белоснежным платком, словно только что закончил рутинную работу. — Ты пришел в свой склеп, вор, — герцог обернулся, и его глаза, казалось, потемнели от древней, неестественной злости. — Как мило. Ты как раз вовремя, чтобы увидеть, как мой источник увядает. — Урод... — прохрипел Чонгук, срываясь на бег. — Убить его, — сухо бросил Элиас, но стража не спешила, сбитая с толку хаосом внизу. Чонгук не ждал. Он вложил всю свою ярость в этот прыжок, сбивая герцога с ног. Началась жестокая схватка. Элиас оказался быстрее и сильнее, чем должен был быть старик, — в нем бурлила украденная магия. Он швырнул Чонгука об стену, отчего тот сплюнул кровь, но вор поднялся, выхватив кинжал. Клинок герцога полоснул Чонгука по боку, лезвие вошло глубоко, окрашивая одежду в багряный цвет. Боль была адской, но Чонгук, даже шатаясь, нанес сокрушительный удар рукояткой ножа прямо в висок Элиаса. Герцог пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул на пол, потеряв сознание — магия, питавшая его тело, на мгновение дрогнула и иссякла. В башне воцарилась звенящая тишина. Чонгук, тяжело дыша и прижимая руку к кровоточащей ране, бросился к Чимину. Он упал на колени, пытаясь рассмотреть состояние парня. — Чимин... солнышко, смотри на меня, — его голос дрожал. Чимин медленно открыл глаза, в них не было боли, только безграничная нежность. Он увидел Чонгука, его бледность, кровь на его рубашке — и то, как он всё равно рвался к нему. — Ты... ты пришел... — прошептал Чимин, и его пальцы дрожа потянулись к лицу Чонгука. — Я здесь. Я никуда не уйду, — Чонгук, превозмогая слабость, начал лихорадочно искать способ разбить эти проклятые цепи, пока внизу уже слышались крики торжествующей толпы, прорвавшейся к поместью. Они были побеждены — отец, его ложь и их страх. Но ценой этого стала их кровь, смешавшаяся на холодном полу башни. Чимин, тяжело дыша, притянул Чонгука за воротник своей окровавленной рубашки. В его глазах, тускнеющих с каждой секундой, читалось прощание, смешанное с абсолютным спокойствием. Он коснулся губами губ Чонгука — короткий, горький поцелуй, пропитанный отчаянием. В этот миг волосы Чимина вспыхнули ослепительным, последним золотым светом. Энергия хлынула из него мощным потоком, вливаясь в рану Чонгука. Кожа Чонгука под его пальцами начала затягиваться, боль исчезла, но сам Чимин обмяк, его голова безвольно упала на грудь вора. Сердце перестало биться. В ту же секунду сзади раздался жуткий крик. Герцог, придя в себя, рванулся было к ним, но, увидев, что источник его бессмертия погас, замер. Его тело начало стремительно стареть, кожа покрывалась глубокими морщинами, пока он не рассыпался в серый, безжизненный пепел, разлетевшийся по комнате от легкого сквозняка. Чонгук прижимал к себе холодное тело Чимина, захлебываясь слезами. — Нет, нет, пожалуйста... — выл он, не веря в тишину. – Что ты наделал.. Чимин я только тебя нашёл. Солнышко моё, я не могу потерять и тебя. И вдруг в памяти всплыли слова матери, сказанные давным-давно, когда он еще мальчишкой слушал сказки о магах: «Сынок, если источник мага угасает, магия становится его проклятием, тянущим жизнь. Но если срезать магическую связь — отделить источник от тела — маг может просто стать человеком... если сердце еще способно завестись заново». Руки Чонгука дрожали, когда он схватил кинжал. Он не думал. Он с силой начал резать золотые пряди — те самые, что были для Чимина клеткой и проклятием. Отрезанные косы падали на пол, теряя свой блеск, превращаясь в сухую, безжизненную солому. Сначала — тишина. Абсолютная, давящая тишина. Чонгук приложил ухо к груди Чимина и закричал от горя — там не было ни звука. Но спустя мгновение что-то изменилось. Отрезанные пряди на полу стали темными, почти каштановыми, обычными человеческими волосами. И вдруг — тихий, прерывистый вдох. Чимин вздрогнул. Его тело окутало мягкое, уже не магическое, а теплое, живое сияние. Раны, полученные от отца, начали затягиваться — не как волшебство, а как обычное человеческое исцеление. Он распахнул глаза, судорожно вдыхая воздух. — Чонгук? — прошептал он, и в его голосе не было той неземной отстраненности. Это был голос человека. Чонгук прижал его к себе, рыдая от облегчения. Чимин больше не сиял, как солнце, его волосы темнели, становясь земными, но он был теплым. Он был настоящим. Он был жив. — Ты человек, — смеялся сквозь слезы Чонгук, целуя его лицо. — Ты просто человек, Чимин. Мы свободны. Чимин коснулся своих коротко обрезанных волос, посмотрел на пепел отца, который уже выдувало ветром в окно, и впервые в жизни улыбнулся так, как улыбаются люди, у которых впереди целая жизнь. Без магии. Без башни. Только он и Чонгук. Чимин лежал в объятиях Чонгука, его дыхание постепенно становилось ровным. Он протянул руку к своей голове, ощущая непривычную легкость, где когда-то тяжелыми канатами лежали золотые пряди, теперь были лишь короткие, мягкие волосы, стремительно темневшие до глубокого каштанового цвета. Он поднял на Чонгука растерянный, всё еще полный боли взгляд. — Чонгук... зачем? — прошептал он, касаясь срезанных кос, лежавших на полу словно мертвые змеи. — Они были частью меня. Моей силой. Ты уничтожил всё, что делало меня особенным. Чонгук крепче прижал его к себе, зарываясь лицом в его изменившиеся волосы. — Моя мама учила меня многому, когда я был ребенком, — хрипло произнес он, вспоминая добрые, натруженные руки матери. — Она рассказывала сказки, в которых магия была не даром, а клеткой. Она говорила, что если ты любишь человека, ты должен дать ему право быть обычным. Я не хотел тебя «особенного», Чимин. Я хотел тебя — живого. Чонгук не выдержал и приник к его губам в долгом, глубоком поцелуе, в котором было всё: страх потери, облегчение и невыразимая нежность. Отстранившись лишь на дюйм, он вдруг нахмурился, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек строгости. — А теперь... — он легонько щелкнул Чимина по носу, — я должен тебя хорошенько отчитать. Ты что творил? Я был ранен, да, но я не умирал! Ты отдал свои последние силы, чтобы вылечить царапину, когда сам был на волоске от гибели. Чимин виновато опустил глаза, но Чонгук мягко заставил его посмотреть на себя. — Ты вел себя точь-в-точь как герои из тех дурацких романов, которые ты читал в башне! Благородное самопожертвование, «я умру ради тебя»... Ты хоть понимаешь, насколько это глупо? В этих книгах всё заканчивается трагедией, Чимин! Чимин слабо улыбнулся, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. — Но ведь я выжил... — Именно поэтому, — перебил его Чонгук, с любовью проводя ладонью по его новым, коротким волосам. — И теперь всё будет иначе. Я обещаю тебе: я найду, украду или куплю миллион других книг. Таких, где герои не жертвуют собой ради красивого финала, а живут долго, совершают ошибки, едят яблочные пироги и просто... живут. Ты слышишь? В наших книгах герои всегда будут оставаться живы. Чимин закрыл глаза, впитывая каждое слово. Впервые в жизни он не чувствовал себя инструментом или запертой птицей. Он чувствовал биение собственного сердца — ровное, спокойное, принадлежащее только ему. — Тогда начни с той, где мы вместе уходим из этого поместья, — тихо ответил он, крепко сжимая руку Чонгука. Снаружи, за стенами башни, доносились радостные крики горожан, празднующих свободу. А здесь, среди пепла и тишины, двое людей начинали свою историю с чистого листа. *** Прошли месяцы. Старое поместье герцога, овеянное дурными слухами, превратилось в руины, которые постепенно поглощал лес, а город внизу зажил новой, спокойной жизнью. На окраине, в небольшом домике с садом, который всегда был наполнен ароматами трав и свежей выпечки, жизнь текла своим чередом. Чонгук больше не бегал от стражи, хотя его привычка появляться бесшумно, словно тень, осталась — что часто заставляло Чимина вздрагивать, а потом смеяться. Чимин сидел на крыльце, подставив лицо теплому утреннему солнцу. Его волосы давно отросли, превратившись в мягкие каштановые локоны, которые постоянно лезли в глаза, и он, по старой привычке, пытался заправить их за ухо. Теперь он не прятался — он учил детей из соседних домов читать и рассказывать истории, которые когда-то сам узнал из книг. Чонгук вышел из дома, неся поднос с двумя кружками дымящегося чая. Он поставил его на столик, подошел к Чимину со спины и, наклонившись, поцеловал его в макушку. — О чем задумался, красавец? — с теплой усмешкой спросил он. Чимин прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной. — О том, что герои моих книг были ужасно неправы, — ответил он, разворачиваясь в объятиях Чонгука. — Они всегда искали подвигов и великих жертв. А самое главное приключение, оказывается, — это просто иметь возможность проснуться утром рядом с тем, кто тебя любит, и знать, что тебя никто не заберет. Чонгук присел рядом, взял его руку в свою и переплел пальцы. Его руки больше не были загрубевшими от воровских будней, а взгляд стал спокойным, лишенным той вечной настороженности, которая раньше не покидала его ни на миг. — Знаешь, — Чонгук кивнул на стопку книг, лежащих на крыльце, — я нашел еще одну. Она называется «Начало». Там нет драконов, нет злых колдунов и нет башен. Только двое людей, которые решили, что их история принадлежит только им. Чимин рассмеялся, прижавшись щекой к плечу Чонгука. — И как она заканчивается? Чонгук посмотрел на него с такой любовью, что у Чимина перехватило дыхание. — Она не заканчивается, Чимин. Она только начинается. Где-то вдалеке заливисто пели птицы, в саду цвели цветы, и в этом доме больше не было теней — только свет, который они нашли друг в друге. Они были обычными, они были свободными, и это было лучшим финалом, о котором можно было мечтать.