Лощина с пушицей

Каннингем приехал в Шотландию под дождем. Он ехал под ним несколько дней кряду, и когда холмы наконец расступились, обнаруживая вдалеке поместье Монтроза, дождь перестал быть для него неудобством и стал самой сутью этого места. Оказывается, где-то в мире дожди шли еще чаще, чем дома. Впрочем, у него все равно не было дома. В свои годы он убил столько мужчин и переспал с таким количеством женщин, что сосчитать было никак невозможно ни то, ни другое. И, конечно же, это не подарило ему желанного, ведь хотел он невыполнимого — не быть бастардом; но вместо этого отец время от времени давал ему кошелёк и смотрел при этом, как сквозь окно — в чужой сад. Арчибальд каждый раз брал этот кошелек, потому что никогда не отказывался от денег. Теперь он сидел в зале Монтроза в самом пышном из своих париков, и наблюдал, как шотландские лорды сновали туда-сюда по своим мелким изматывающим делам; и казалось, что главной их задачей было избавиться от бесконечной вереницы просителей. Вся страна казалась ему огромным кошельком, который то и дело владеющие им пытались закрыть от тех, кто пытался в него залезть. Горец появился на второй неделе. Каннингем сидел за длинным столом с книгой, которую не читал, когда дверь отворилась и в зал вошёл этот человек — высокий, потемневший от непогоды, с тем неторопливым, обдуманным движением того, кто ни разу в жизни не торопился под крышу. И просил взаймы он так, словно это было нисколько для него не унизительно. Кажется, он был первым, кто просил о денежной услуге с таким достоинством — так что у Арчибальда заскрипели зубы, ведь его собственное финансовое положение вводило его в отчаяние. Особенно после того, как последние монеты оказываются спущены на очередную ерунду из тех, что движется желанием показаться значимее, чем есть на самом деле. Совершенно очевидно, что благородный Роберт Макгрегор ничем из этого не страдал. Он не должен был заинтересовать Арчибальда. И всё же заинтересовал. Они остались вдвоем на четверть часа, пока Киллерн убежал совещаться насчет ссуды. Каннингем, ненавидевший молчание, нарушил его первым: — Вы заслоняете мне солнце своим исполинским ростом, — он захлопнул книгу. — Сядьте, как вас там, Макгрегор, — на самом деле, он запомнил фамилию с первого раза. Тот и бровью не повел. — Я в седле с рассвета. Сяду, когда вернусь домой. — Где же ваш дом? — Боюсь, вы не отыщете его, даже если я нарисую вам карту, — это было так поразительно нагло, что Каннингем рассмеялся. Не впервые в этом доме — здесь он то и дело хихикал, когда это было наиболее уместно — но впервые искренне. — Это первые честные слова, услышанные мной здесь. — Что ж, на всякий случай не привыкайте, — Макгрегор смотрел на него не враждебно, но с легким взаимным любопытством, а потом произнес: — Вы тот англичанин. — Я англичанин. Их предостаточно на свете. Даже в ваших краях я не единственный. — Вы тот, со шпагой. — У всех англичан есть шпаги, — кажется, на этих словах Роберт усмехнулся. — Должно быть, — отозвался он. — Но все говорят про вашу. И о том, как с ее помощью вы успели унизить в этих стенах несколько хороших бойцов. — Желаете стать следующим? — Каннингем даже несколько оживился — все лучше, чем листать бессмысленные книги — но Макгрегор качнул головой с таким видом, словно это щедрое предложение оскорбляло его: — У меня совершенно иные цели в этом месте, и, в отличие от ваших, они благие. Губы Арчибальда поджались сами собой. — У меня нет здесь никаких целей, — сухо сказал он. — А вы не льстите себе, Макгрегор. Я тоже кое-что о вас слышал. Вы обычный разбойник и вор, хоть и мните себя благородным, — на мгновение ему даже показалось, что тот разозлится в ответ, поспешит сохранить свою хваленую честь, и дуэль все-таки состоится. Но Макгрегор, похоже, действительно не собирался отступать от причины своего визита. — По крайней мере, я сам про себя знаю, кто я такой, — только и сказал он, прежде чем Киллерн вызвал его к себе. Каннингем презрительно дернул плечами и пнул упавшую книгу ногой. — Что ж, — сказал он себе под нос. — Еще одно различие между нами.

---

Они встретились еще несколько раз — случайно, когда Каннингем праздно шатался по коридорам, а Макгрегор приходил по своим, безусловно, очень важным и очень благородным делам, призванным спасти весь его клан. Между ними не сложилось приязни в привычном смысле, приязнь — слово для разукрашенных гостиных; но они словно бы узнали друг друга, намного лучше, чем могли бы объяснить словами. Хотя — как верно заметил Каннингем — между ними не было почти ничего общего. Они и встретиться не должны были, если бы Макгрегору не пришло в голову спутаться с местной знатью, у которой, как известно, для собственной же безопасности не следует ничего просить и уж тем более брать в долг. И если бы Арчибальда не отослали прочь из Англии в эту глушь за то, что тот намозолил всем глаза. Еще через несколько дней случилась дуэль с Гатри. Человек Аргайла, широкоплечий и красномордый, с репутацией, дешево заработанной по трактирам. Он думал, что хорошо владел своим оружием — наверное, так оно и было по местным меркам, снисходительно подумал Арчибальд. Они назвали это просто показательной забавой. Каждый из герцогов хотел сбить с другого спесь, и каждый отправил для этого собственную игрушку. Народ выстроился вдоль стен. Макгрегор был среди него — вернулся по какому-то своему делу о ссуде и теперь стоял поодаль, скрестив руки на груди. Уж наверняка он болел не за Каннингема. Скорее уж наоборот, был не против посмотреть, как с англичанина со шпагой собьют спесь. Впрочем, на его лице ничего подобного не отразилось. Странно, и как это Арчибальд нашел время, чтобы рассмотреть так внимательно его лицо? Потом он разобрал Гатри за несколько минут, методично, с легкостью и улыбкой отыскивая каждую возможность, изо всех сил сдерживаясь оттого, чтобы не оставить в этом тупице два десятка отверстий. Очень скоро острие было приставлено Гатри к горлу. Арчибальд сделал поклон беснующейся от разочарования толпе. Наверное, это было лишним. Наверное, это его и погубило. Он слишком часто отвлекался раньше времени, довольный собой. Он слишком часто насмехался над поверженным противником. А еще, каково бы ни было его происхождение, он привык к правилам дуэли. Ему нравилось разделывать соперника в рамках утвержденного кодекса. Никто не смог бы уличить его в чем-то, кроме виртуозного владения шпагой. Именно поэтому он не мог ожидать того, что случилось после. Не видел, как щеки Гатри стали цвета мокрого кирпича. Не видел, как Аргайл уже раскрыл было рот, чтобы окрикнуть, — но слишком поздно. И только увидел, как Макгрегор уже начал свое движение к нему, и удивился — к чему бы это? И полуулыбка все еще была на его лице, когда клинок вошел ему под лопатку и вышел из-под ключицы. Он опустил взгляд и увидел торчавшее из груди острие. Медленно опустился на пол. Кто-то кричал. Каннингем посмотрел на свою ладонь и медленным, осознанным движением разжал пальцы и выпустил бесполезную уже шпагу. Макгрегор уже стоял возле него на коленях. Каннингем не заметил, как тот успел пересечь зал. Где-то гневно кричал Аргайл, раздраженный столь неподобающим поведением своего бойца. Монтроз, должно быть, мысленно разрывался: с его плеч сняли обузу незваного бастарда, но по глупости он потерял темную лошадку, которую мог бы использовать куда полезнее. — Не вытаскивайте, — сказал Роберт. — Быстрее истечете кровью. — Скорее бы, — проговорил Арчибальд и почувствовал железо во рту. Он понимал, что это означало. Так что впору было не послушать Макгрегора и все же истечь быстрее, на своих условиях, потому что все это ему осточертело. Но он не мог, потому что ладонь Макгрегора на его плече, кажется, удерживала его — пока что. Почему-то Каннингем не мог смотреть ему в глаза. Вместо этого он смотрел на потолочные стропила. Их, должно быть, закоптили какой-то давней зимой, и с тех пор никому не пришло в голову их вычистить. — Макгрегор, — сказал он. — Да. — Та карта, которую вы отказались мне нарисовать. — Да? — Нарисуйте ее теперь. Все равно я ею не воспользуюсь. Макгрегор помолчал. Потом сказал очень тихо, так что никто больше в зале не услышал: — К востоку от Балкиддера есть лощина. По ней бежит ручей. В июне там пушица поднимается такая густая, что подумаешь — снег лежит. Каннингем закрыл глаза. — Спасибо, — ответил он. Он умер, должно быть, минутой позже — с рукой горца на плече и без малейшего понимания, отчего мысль о лощине, которой он никогда не видел, должна была оказаться последним, что он хотел держать в голове. Снаружи орущего Гатри куда-то волокли. Внутри Макгрегор оставался на месте еще долго после того, как для этого ушли всякие причины. Удивительно, но его никто не потревожил — даже в этот миг все были больше заняты собой. Затем он встал, вытер руку о свой плед и вышел в непогоду, ни с кем не заговорив. Домой он ехал медленно, а когда добрался, не рассказал Мэри об англичанине. Он не смог бы объяснить даже ей, отчего ему казалось, будто у него вдруг отняли нечто, о существовании чего он сам не подозревал.