Кукольные сердца

The Weekend, Lily-Rose Depp – Dollhouse;

Melanie Martinez – Mrs Potato Head

У Тиффани была отдельная комната, напоминающая кукольный дом: обои оттенка парнасской розы, серебряные блюдца с птичьей порцией диетических салатов, аккуратно расставленная мебель, к которой с виду никогда не прикасались, — или рьяно вытирали салфетками при малейшем отпечатке пальцев, — и хрустальные вазы с искусственными пампасными травами. Иногда казалось, что в этом замкнутом пространстве, имитирующим эстетичную идиллию, всё было искусственным: еда, вид из окна, воздух. Последнего на самом деле будто и не существовало, потому что пространство было окутано плотным парфюмом. Тиффани рано перестала играть в куклы. Миссис Романо твердила, что это удел глупых детей, а а её дочь уже не может быть ребёнком. Девушка опередила своих сверстниц сформированной фигурой, и её мама дала понять, что при первых признаках зрелости пора включать инвестицию. В её комнате были только две важные темы — правила этикета и замужество. Когда Тиффани просто из любопытства, — потому что услышала, что мама одноклассницы встречается с другой женщиной, — попробовала исключить из игры Кена, её мама, заметив двух Барби у алтаря, дала ей хлесткую пощечину. Больше Тиффани никогда не думала об этом как о норме поведения. Пока не встретила Райли Пирс. В кукольном мире Романо она была настоящей. Без подделки, без изыска. Без сплетения хитрых улыбок Лили, без пустой бравады Луны, без тошнотворной доброты Эммы. Она была простой: немного замкнутой, но умеющей злиться и показывать свою злость удивительно гуманным методом, с честными водянисто-голубыми глазами и стремлением уйти в свой поэтический мир. Кому же она посвящала свои стихи? Глядя на неё, Тиффани невольно вспоминала сцену из детства с куклами, которые женились друг на друге. Поцелуи между ними выглядели совсем не хуже, чем с Кеном, их губы даже более идеально подходили друг другу, словно куски витражной мозаики. Тот день так хорошо запомнился. Потому что это была её последняя игра. Последний миг, когда она начала тихо познавать истинную себя. А затем появилась Лили. Вошла буйным вихрем в их жизнь, накинув невод на Райли, и сделала своим личным питомцем, лишив её индивидуальности. «Не пытайся общаться с Тифф, у неё ужасный характер», — щебетала вечно Лили, пытаясь переключить внимание на свою персону. Тиффани была готова поклясться, что эта проклятая девчонка поймала её взгляд и послала ей торжествующую ухмылку. Она возненавидела её. Возненавидела и Райли, потому что так хотела и внушила мама. — Фэрчайлды спонсируют это убожество? Безумие какое-то! — возмутилась однажды женщина за столом. Тиффани без энтузиазма тыкала вилку в безвкусный салат, получив шлепок по руке. — Перестань ковыряться в еде, где твои манеры? — строго процедила её мама. — Ты должна быть лучше этой оборванки. Не хватало ещё, чтобы какая-то неизвестная сирота попала в высшее общество. Почему бы тебе не постараться и не наладить связи с дочерью Фэрчайлдов? Тиффани ненавидела Райли, потому что так требовали обстоятельства. Игрушка либо пылилась на витрине магазина, либо принадлежала кому-то. Тиффани обязательно должна была стать чьей-то, а не уступить своё место Пирс. Мама ударила её по руке из-за этой девчонки и заставила общаться с надоедливой Лили — Райли должна заплатить за это.

***

Им приходилось ходить вместе в рестораны — это было клеймо позора для семьи Романо. Тиффани научилась виртуозно оскорблять Райли, получая короткий одобрительный взгляд матери, и казалось, что этого маленького внимания хватило для того, чтобы двигаться дальше. Но Пирс не отвечала ей тем же пылом. Она была сдержанной, просто тихо отстаивала свои границы, не считая нужным опускаться до уровня Романо. Более того, иногда она смела смотреть на неё со скрытым восхищением, хотя тут же отдергивала себя, напоминая, что это неуместно. Её ненависть, — если она всё-таки существовала, — возникла лишь вынуждено, как защита. Это усложняло задачу. Тиффани ненавидела её за подбрасывание препятствий. И одновременно чувствовала вину за свои бесполезные потуги. Она нервно накручивала на вилку пасту и слишком громко и болезненно клацнула зубами по серебру. — Ты испачкалась, — заметила Райли, протянув ей под столом смятую салфетку. Лицо Тиффани, на котором отразилась паника, побледнело. Она резко встала из-за стола и быстрым шагом удалилась в женский туалет. Романо расположила руки по краям раковины, остервенело сжав керамику. Она испачкалась, показав себя в ужасном свете перед матерью. А Райли учтиво протянула ей салфетку, прикоснувшись к её бедру. Даже шёлк платья не смог уберечь её от обжигающих пальцев Пирс. Когда к ней прикасались знакомые матери, она чувствовала не приятный огонь, а болезненные ожоги. Иногда, прикасаясь к своей, — или уже не своей, — коже, она ощущала выпуклые шрамы. Райли механически последовала за ней. Их взгляды столкнулись, но уже не как скрещенные шпаги. Горящее презрение Пирс, рождённое из желания защититься, медленно угасало. Тиффани затрясло от гнева, она сжала края раковины. Если бы ей хватило сил, она бы точно сломала её и бросила обломки в жалостливое лицо Райли. — Не смотри на меня так! Тиффани была похожа на загнанное животное. Скот, который подгоняли то собственная мать, то Вивьен, чтобы не мозолила глаза. Как можно злиться на невинного зверя, пытающего лишь выжить известными ему способами? — Это всего лишь пятно, Тиффани, — осторожно заметила Райли. — В отличие от тебя я не могу позволить себе ходить в непригодном виде, — она гордо выпрямилась, уязвимо ища в ней недостатки для самообороны. — Ты хоть раз меняла свои старые кеды? Райли поджала губы. Обида быстро исчезла, когда она опустила взор на высокие каблуки Тиффани. Вспомнила, как увидела на её ахилловом сухожилии стёртую кожу с кровавыми прожилками. Она уверена, что Романо хотела бы хоть раз снять неудобную обувь, но ей не позволяли. Райли пока ешё могла носить свои любимые кеды. Пусть они старые, слегка потёртые, но удобные. И её. У Тиффани, возможно, ничего своего не было. — Тебе не обязательно повторять всё за своей мамой. — Я не повторяю, я индивидуальная личность! Тиффани попыталась снова выпрямиться, но было уже некуда. Спина начала болеть от того, что она вытянулась напряжённой струной, которая вот-вот порвётся. Райли заметила этот жест. Подумала, что Тиффани на самом деле маленькая и очень уязвимая, не умеет защищаться по-другому, кроме как выставлять внешнюю гордость. Удивительно, что она вообще научилась отстаивать себя, если с матерью она была тихой и напуганной мышкой. — Но говорите вы очень похожие вещи. Ты даже её голос имитируешь. — Не верной и надрессированной чихуахуа Фэрчайлдов, которая всегда подаёт голос по их команде, говорить об этом. Они делают из тебя более лучшую версию испорченной Лили, ты в курсе? Между ними установилось тяжёлое молчание, в котором они медленно изучали друг друга, улавливая общие черты. На миг возникло печальное, страшное и вместе с тем воодушевляющее взаимопонимание. Кто, как не они, могут быть так близки ранеными душами? Они ведь обе сотканы из одних материалов. Только Райли пока более живая, поэтому Тиффани невольно тянулась к ней, пытаясь испытать те же чувства или ненавидеть ещё больше за то, что её сердце отбивало приятный барабанный ритм вместо безжизненного стука пластика. Тиффани поправила волосы и, грубо толкнув плечом Пирс, вышла из туалета. Села она уже с идеальной осанкой и ровным лицом. Красивым и абсолютно пустым. Не ковырялась в салате, а выверенными движениями брала крошечные порции, как можно аккуратнее приоткрывая рот — нельзя слишком широко, потому что это вульгарно, некрасиво и создаёт вид голодной и невоспитанной собаки. Райли молчала, слушая громкий лепет Лили. Это раздражало до скрежета зубов. Она больше не смотрела на Тиффани и плясала под дудку Фэрчайлдов. Романо не понимала, почему в ней проснулась иррациональное желание выдернуть Пирс из мира, принадлежащего Лили, и хорошенько встряхнуть. Ещё один акт ненависти? Вот две девушки, которые теребили её нервы, и вполне уместно, что ей хотелось разделить их. Когда ужин подошёл к концу, Тиффани незаметно подошла к Пирс и угрюмо позвала её в туалет. Она планировала наговорить ей гадостей, задеть её самые чувствительные точки, встретить с издевательской усмешкой её скривившееся лицо. Но неохотно пробормотала: — Спасибо. — За что? — Ты дала мне салфетку, — Романо закатила глаза, изображая раздражение из-за её недальновидности. Злиться на Райли — не её выбор. Это ощущалось какой-то древней установкой, переданной матерью. Казалось, что так она будет любить её больше. Но пока миссис Романо ничего не видела, Тиффани позволяла своей злости тлеть. — Которой ты даже не воспользовалась. — Это не имеет значения. Цени мою благодарность, Райли, больше тебе такая акция не выпадет. — Поверь, Тиффани, я ценю. Вижу, как тебе было непросто решиться быть собой. А может, злость Романо на самом деле принадлежала ей. Но так она чувствовала, когда Райли давила на больные точки. Когда ощущалась недостижимой. Когда её положение чудилось более свободным, чем у Тиффани. Романо сделала к ней несколько шагов, пригвоздив к холодной плиточной стене, и вцепилась в её подбородок. — Ты выглядишь гораздо лучше, когда твой болтливый рот на замке. А если ты не умеешь держать его, то я придумаю способ, благодаря которому ты никогда не осмелишься сказать что-то неуместное мне, — Тиффани холодно улыбнулась, надави на скулы Райли, и резко отпустила её подбородок, намеренно задев ногтями её кожу. Пирс, поморщившись, поддалась пылу и схватила запястье Романо. Та изумленно уставилась на неё. — Хватит, Тифф, я не враг тебе. У нас даже больше общего, чем ты думаешь. На щеках Романо появился насыщенный абрикосовый румянец. Райли посмела схватить её. Сжать своими длинными и тонкими пальцами так, будто она была сделана из железа, а не из лёгкого кукольного пластика. Тиффани мимолётно ощутила этот вкус свободы. Вкус их единения. Это как наркотик. Её прошибло током, из-за чего она резко и грубо выдернула свою руку. Пробыв в клетке большое количество времени, свобода будет казаться страшнее заточения. Она ещё не готова. — Хорошо, я поняла тебя, — выдавила неопределённым тоном Тиффани, не смея смотреть в чужие глаза, и нервно добавила: — И больше никогда не пачкай меня своими грязными руками. Я презираю тебя. — Я знаю, — спокойно ответила Пирс. И в этом был весь её ответ. Она просто знает и всё. Даже не сказала, что это взаимно. Шестерёнки в голове Романо скрипнули из-за сбившегося ритма. Она одержимо смотрела в спину уходящей Райли, чувствуя, что здесь происходит что-то неправильное.

***

В двадцать один год Тиффани фальшиво шипит, что она выйдет замуж за Джулиана, а Райли безропотно носит платья мёртвой дочери Фэрчайлдов. Но в памяти каждая из них хранит моменты, где они вышли из своего кукольного канона: Тиффани воспроизводит хватку Райли, как ласку, а Пирс вспоминает натужную фразу «Больше никогда не пачкай меня своими грязными руками», которая противоречит голодному взгляду Романо. Только друг с другом они освобождаются из чужой игры и могут нарушать правила. Ради мятежа, ради крика души, ради самих себя. Кто, как не они, поймут друг друга и исцелят от одной и той же перманентной боли? Так ненависть и зависть, отчаянно ища спасение в других, нашли оазис спокойствия в своём враге. Райли, издёрганная нитками, играла на арфе и теперь, призрачно-бледная, стояла в своей комнате, в тяжёлом белоснежном платье Лили, тянущим на илистое дно. А Тиффани, на чьей щеке горел пульсирующий след матери, была напротив неё, болезненно сминая ажурные перчатки. Грудь Райли ещё вздымалась, но уже слабо, почти незаметно, словно отпуская последний запас кислорода. «Я злюсь не на тебя, а за тебя», — сказала ей несколько минут назад Пирс таким твёрдым, непоколебимым и неравнодушным голосом, звенящим в расцветающей груди. Тиффани хочет попросить, — нет, потребовать, — злиться дальше. Излиться лавиной ярости, затопив несправедливое пространство. Низвергнуть праведный гнев на тех, кто осквернил душу Романо. Вскрыть свою кукольную сущность, чтобы пластиковое сердце обросла миокардом. Показать себя настоящую, живую, не в качестве безупречной куклы Фэрчайлдов. Пусть она злится за неё и для неё, чтобы в их груди зазвучало обоюдное биение. Пусть не погружается на дно вслед за Лили, если злость за Тиффани удержит её на поверхности. — Нравится носить платье утопленницы? — ядовито и одновременно надломленно спросила Романо, цинично разглядывая потухшие глаза Пирс. От яркого голубого цвета почти ничего не осталось. Цвет померк, обернувшись мутной водой. — Нет, — голос Райли звучит надломленно и хрипло, напоминая треск сухой ветви. Тиффани ненавидела Лили — она была главным кукловодом Пирс. Неизменным даже после своей смерти. Разве что раздала из жалости короткие нитки своей семье. Вот Маркус смотрит на неё с имплицитными вожделением, забывая, что она была лучшей подругой его дочери, а теперь является её заменой. Вот Вивьен, которая устраивает прямо на публике спиритический сеанс с её участием, слащаво повторяя: «Дорогая, всё в порядке». Вот Амелия, которая бездушно вторит своим родителям, притворяясь страдалицей. Райли уже вытащила её из плотного кокона острой фразой «Ты всего лишь инвестиция своей матери». Причинила боль, ослепила правдой, сделала прореху в её идеальном кукольном домике. Тиффани сделает с ней то же самое не из мести, а из-за боязни потерять её. — Тогда сними его, если не хочешь быть никчёмной дублёршей Лили. Но у Райли не хватает сил освободиться от нитей кукловодов. Её лилейные руки мелко дрожали. Она всё время опускала взгляд на платье, расшитое жемчугом. Оно не выглядело торжественным, скорее напоминало наряд для бархатного гроба. Рыкнув, Тиффани грубо дёрнула ленты корсета на спине Пирс. Платье, словно слившись с плотью, неохотно упало к её ногам. Райли не сопротивлялась, но в её замершей фигуре не ощущалась кукольная покорность. Она наконец-то перевела взгляд на Романо, в её потухших глазах сверкнула частичка жизни. На бледных щеках появился румянец. Она приоткрыла губы, но ничего не сказала и не спросила. Ведь всё было предельно ясно. Они не могли иначе бросить вызов всем, кто их пленил. В их ситуации это был единственный правильный выход. Давно зреющее влечение, сбросив налёт бессмысленной и несправедливой ненависти, диктовало им верный путь. Они прильнули к друг другу, как две спаянные детали. Слились в голодном и обречённом поцелуе, выражая бунт против всего мира, который сражался с ними. Райли крепко сжимала плечи Тиффани, впивалась в кожу дрожащими пальцами, оставляя алые следы. Романо обвила её шею пальцами, слабо надавливая на сонную артерию — ощущение её пульса под пальцами придавало глоток жизни. Абсолютно новой и лучшей жизни. Райли смотрела прямо в её глаза, медленно проглатывая слюну. Тиффани задержала большой палец на грудно-подъязычной мышце, запоминая движение этой жизни. Пирс дышала, не была куклой, в её объятиях она — настоящая, без подделки и без нитей. Делает всё добровольно, принимая разрушительные и неумелые чувства Романо. Просто терпеливо моргает, когда хватка на её шее невольно усиливается, а розовый ноготь перемещается к челюсти, точно впиваясь клыком. Просто снова поддаётся вперёд, ловя губы Тиффани, и немо говорит: «Мы живые. Мы свободны. Мы имеем на это право». Сжимая друг друга в тесных, будто предсмертных объятиях, они приземляется на постель Лили. Сминают простыни, лихорадочно прикасаются к зовущей плоти, покусывают губы, пока те не теряют временно чувствительность. Это было противоестественно, но вместе с тем в их близости скрывалась самая большая правильность. Для них не было другого пути. Райли раздвинула ноги, обхватив бёдра Тиффани. Обвила руками её шею, будто цепляясь в пропасти за выступ, и с жаром притянула её к себе. Романо сковала её запястья и прижала к кровати. Она не знала, какого любить девушку. Даже не знала, какого быть с ней в одной постели. Тиффани поддавалась каким-то инстинктам, которые твердили, что любое прикосновение к податливой Райли было верным. Нужно перестать действовать по правилам, заботиться о том, как нужно сделать, где выпрямить спину и получить одобрение. Здесь она была свободной. И потому, отпустив властность, расслабила хватку и переплела свои пальцы с чужими. Заключила их ладони в единый замок. Начала дышать спокойнее, лаская глубоко вздымающуюся грудь Пирс ниспадающими прядями, задевая твёрдые соски и ловя её стоны. Это был звук освобождения от чёртовых рамок. Звук повернувшегося ключа в замочной скважине кукольной тюрьмы. Тиффани и Райли, прижавшись вспотевшими телами, дышали полной грудью, осознавая, что это первая и самая сладкая ночь, принадлежавшая только им, а не их мнимым кукловодам.