Падшие

В кабинете Панталоне никогда не пахло деньгами. Это было заблуждение дилетантов — считать, будто власть над всеми финансовыми потоками Фатуи пахнет типографской краской или сталью банковских ячеек. Настоящий запах его кабинета — стерильная пыль дорогих кондиционеров, разбавленная работой от бесшумных серверов, круглосуточно переваривающих миллиарды. И сегодня к этому букету примешивался ещё один аромат: резкий медицинский антисептик, вымораживающий ноздри. Он вошёл в помещение раньше, чем хозяин кабинета соизволил поднять взгляд. Дотторе никогда не стучал. Он возникал на пороге как закономерное следствие какой-нибудь статьи расходов, в виде «непредвиденной операционной издержки». Сейчас он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и лениво стягивал с правой руки перчатку из тончайшего латекса. Пальцы были длинные, с безупречным маникюром, который резко контрастировал с бурым пятнышком запёкшейся крови у основания ногтя. Он машинально стёр это пятнышко о полу перчатки, скомкал её и швырнул в урну для бумаг у стола Панталоне. Тот, наконец, оторвался от мерцающего экрана с графиками волатильности наркорынка. — Ты испачкал мой кабинет, — голос Панталоне звучал ровно. Он не смотрел на урну, а на место на безымянном пальце Дотторе, где кожа была чуть бледнее обычного — след от перстня-печатки, который доктор всегда снимал перед «процедурами». — Всего лишь индикатор, — Дотторе улыбнулся, и улыбка вышла рассеянной, будто он всё ещё мысленно был не тут. — Реагент из новой партии. Он окисляется на воздухе, но сейчас не об этом. Я пришёл обсудить бюджет на следующий квартал. Вот так. Ни «здравствуй», а только «бюджет». Панталоне наконец позволил себе усмехнуться, откидываясь в кресле и поправляя безупречную цепочку пенсне. Стекло холодно блеснуло, скрыв на мгновение выражение его глаз. Когда блик исчез, взгляд был бархатным и обволакивающим. — Я отклонил твою заявку ещё вчера. Ты просил слишком много. Содержание твоей лаборатории обходится нам в годовой бюджет небольшой страны. А дивидендов… — он не договорил, позволив тишине дожать намёк. Дотторе перестал улыбаться. Он оттолкнулся от косяка и двинулся к столу. Его шаги гулко отдавались на мраморном полу, пока он огибал массивный стол. Панталоне не шелохнулся. Он знал, что доктор никогда не прибегает к физическому насилию без крайней нужды, но сегодня в его лице сквозило что-то новое. — Ты отклонил заявку, потому что я не предоставил полный отчёт о целях исследования, — произнёс Дотторе, останавливаясь ровно за спинкой кресла мужчины. Теперь его голос звучал прямо над ухом финансиста, щекоча тёплым дыханием. — Но я не мог его предоставить, потому что главный объект исследования, мой дорогой Панталоне — это ты. Руки легли на спинку кресла по обе стороны от плеч банкира. Дотторе не касался его пока. Но воздух между ними сгустился до состояния геля. Панталоне наклонил голову чуть вбок, подставляя бледную шею. Жест одновременно и провоцирующий, и дразнящий. — Я? — переспросил он со скептизмом, но и не пряча любопытства, которое в нем посетил коллега. — И что же во мне требует таких вложений? Моя печень? Или, быть может, лёгкие? — Твоя нейропластичность, — выдохнул Дотторе, и его пальцы наконец переместились с на ткань идеально скроенного пиджака. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Твой мозг, способный просчитывать риски с вероятностью погрешности в ноль целых ноль десятых процента. Ты — совершенный финансовый алгоритм в теле смертного и я хочу изучить, где в этом алгоритме заканчивается расчёт и начинается наслаждение. Кончики пальцев скользнули вверх по лацканам, к узлу галстука. Панталоне не отводил взгляда от экрана, где по-прежнему мерцали цифры, но грудная клетка его под рубашкой начала вздыматься чуть чаще, ловя ритм, заданный прикосновениями. — Ты хочешь поставить эксперимент на мне? — медленно проговорил он, когда пальцы доктора деликатно распустили узел виндзорского галстука. — Это будет дорого стоить, Дотторе. — Знаю, поэтому я здесь, — губы доктора оказались в опасной близости от мочки уха Панталоне, и шёпот был уж слишком волнующим. — Я предлагаю оплату. Часть твоего «гонорара» ты получишь прямо сейчас. Данные, которые я соберу за одну эту ночь, помогут мне синтезировать для тебя нейростимулятор. Ты станешь считать ещё быстрее. Плюс десять процентов к когнитивной производительности. Как тебе такой дивиденд? В кабинете повис миг, где предлагалось продать душу. Панталоне медленно развернулся в кресле, оказываясь лицом к лицу с Дотторе. Галстук безжизненно повис на его шее, ворот рубашки распахнулся, открывая элегантные, будто выточенные из слоновой кости, ключицы. Глаза банкира теперь смотрели прямо на него с выражением абсолютной, кристальной ясности. Он поднял руку и кончиками пальцев провёл по чужому запястью, по тому месту, где под кожей бился пульс. — Допустим, — произнёс он. — Но я поставлю условие: сегодня я веду протокол. Ты будешь воздействовать строго в рамках, о которых мы договоримся. И если хоть один параметр выйдет за границы без моего устного согласия… — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как напряглись жилы на запястье Дотторе, — я заморожу не только бюджет твоей лаборатории. И ты понимаешь о чем я. Доктор издал нечто среднее между смешком и коротким, жадным выдохом. Его зрачки расширились, вбирая в себя образ делового, неприступного Панталоне. — По рукам, — сказал он и одним резким движением сдёрнул с пальцев вторую перчатку. — Тогда прямо на твоём столе. И первый пункт протокола: ты перестанешь смотреть на этот чёртов экран. Банкир впервые за вечер по-настоящему улыбнулся. Он потянулся к клавиатуре и одним нажатием клавиши погасил все мониторы. Кабинет погрузился в темноту, рассекаемую лишь аварийными огоньками серверных блоков и бледным светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь жалюзи. — Пункт второй, — тихо произнёс Панталоне, беря Дотторе за запястье и направляя его ладонь к своей обнажённой ключице, — ты начинаешь ровно с того места, где остановился. И помни, что каждое твоё действие я расцениваю как аванс. Отработай его, Доктор. Тот безропотно подчинился, принимая условия. Его фигура, укутанная в полумрак, утратила человеческие очертания; теперь это был силуэт, сотканный из запаха антисептика и едва уловимого электрического потрескивания, словно атмосфера наэлектризовалась от его присутствия. Панталоне, напротив, сиял. Его бледная кожа в разрезе распахнутой рубашки казалась единственным источником фосфоресцирующего света в этой комнате, как образец под микроскопом, подкрашенный люминесцентным красителем. Доктор не набросился и не смял. Это было бы варварством, непозволительным для его уровня. Вместо этого он извлёк из внутреннего кармана халата небольшой продолговатый пенал из чёрной кожи, со зловещим металлическим щелчком замка. — Пункт третий, — прошелестел Дотторе. — Я картирую твои нервные окончания. Это не причинит непоправимого вреда, но будет информативно. Панталоне не ответил. Он немного приподнял подбородок, давая разрешение — или, вернее, санкционируя списание первой порции риска. Его руки, унизанные неброскими платиновыми перстнями, покоились на подлокотниках кресла в позе безмятежного государя, но Дотторе слишком хорошо знал этого человека, чтобы верить внешней неподвижности. Он видел, как тонкая голубая жилка на виске банкира запульсировала чаще, ловя ритм, который ещё даже не был задан. Пенал раскрылся. Внутри, в специальных пазах, тускло блеснули тончайшие стеклянные штифты и миниатюрный пьезоэлектрический разрядник. Инструментарий скорее рефлексотерапевта, чем мучителя. Но в руках Дотторе даже игла для акупунктуры становилась орудием инквизиции. — Начнём с поверхностного слоя, — пробормотал доктор. — Проверка тактильной гиперчувствительности. Первый холодный штифт коснулся яремной ямки Панталоне — того самого нежного углубления у основания шеи. Банкир не вздрогнул. Его дыхание осталось ровным, но зрачки, почти полностью поглотившие радужку, стали двумя бездонными колодцами. Дотторе не отрывал от них взгляда, фиксируя реакцию с точностью записывающего устройства. Он медленно повёл штифт вниз, по грудине, обводя контуры рёбер, почти не надавливая, только позволяя холоду стекла петь дуэтом с разгорячённой кожей. Панталоне издал звук, похожий на выдох сквозь сжатые зубы, но тут же трансформировал его в слово: — Проценты. — Что? — штифт замер на полпути к солнечному сплетению. — Проценты, Дотторе. Ты обещал десять процентов к когнитивной производительности. Но это, — он чуть повёл плечом, и стеклянный наконечник царапнул кожу, оставляя невидимый, но ощутимый след, — пока что лишь внешняя стимуляция. Где же глубинный анализ? Я чувствую себя тёплым, как обычный человек. Мне нужна гарантия окупаемости. Доктор замер. Его челюсть сжалась, но уже в следующую секунду он рассмеялся. Этот смех был страшен своей искренностью. Панталоне, даже полуобнажённый и запрокинутой головой, продолжал торговаться. Это восхищало и бесило одновременно. — Гарантию? — переспросил Дотторе, убирая штифт и беря в руки разрядник — крошечную вилку с двумя зубцами, между которыми пробегала едва заметная голубая искра. — Изволь. Глубинная стимуляция, дорогой банкир, требует прямого доступа к нервным стволам. Сейчас я воздействую на твой блуждающий нерв. Это вызовет кратковременную дестабилизацию сердечного ритма и прилив эндорфинов. Твой мозг запомнит это состояние как идеальное для принятия рискованных, но выгодных решений. Если ты выживешь после тридцати таких сеансов, то станешь финансовым пророком. Это и есть гарантия. Он не стал ждать разрешения. Зубцы разрядника коснулись кожи за ухом Панталоне, где пульсировала сонная артерия и где блуждающий нерв подходил ближе всего к поверхности. Раздался тихий треск. Тело банкира выгнулось в кресле с неестественной, механической плавностью. С его губ сорвался судорожный вздох, втягивающий в лёгкие разреженный воздух. На один короткий, ослепительный миг контроль рухнул. Глаза Панталоне широко распахнулись, в них отразились багровые точки серверов. Дотторе заворожённо смотрел на это зрелище. Могущественный кукловод, на секунду ставший куклой. Но уже в следующее мгновение, когда искра погасла, а эндорфиновая волна схлынула, оставляя после себя дрожь в кончиках пальцев, Панталоне вернулся. Его дыхание выровнялось почти мгновенно. Он моргнул, и безупречная маска скучающего финансиста снова легла на его лицо. Только влажные виски и слегка прикушенная нижняя губа выдавали пережитое потрясение. Банкир неторопливым движением поправил цепочку пенсне, которую не удосужился снять, и посмотрел на Доктора с выражением холодного, оценивающего превосходства. — Пять и восемь десятых секунды, — произнёс он, облизнув пересохшие губы. — Именно столько длилась твоя процедура. За это время я успел мысленно пересчитать индекс Доу-Джонса и найти в твоём предложении уязвимость. Ты не сказал, какова вероятность летального исхода во время этих сеансов. Я требую полную статистику сейчас же. Дотторе медленно выпрямился, откладывая разрядник. В его движениях появилось почтительное уважение. Он не сломал игрушку и она сама напомнила ему правила. Панталоне, как всегда, превратил собственное унижение в рычаг давления. Он взял тот самый квант боли и удовольствия, что подарил ему Доктор, и незамедлительно конвертировал его в валюту власти. — Вероятность, — медленно повторил Дотторе, наклоняясь и упираясь руками в подлокотники кресла, запирая банкира в клетке своих рук, — составляет ровно две целых и три десятых процента для обычного человека. Но ты не обычный, Панталоне. Ты — моя драгоценная аномалия. Для тебя я снижаю её до одной целой и девяти десятых и ты примешь это условие. — Хм — уголок губ банкира дрогнул в намёке на усмешку. — Ты просто убираешь тех подопытных, на ком эта цифра была получена эмпирическим путём, и корректируешь выборку. Это не снижение риска, Доктор, а подтасовка данных, но я её приму. Продолжай. Панталоне поднял руку и медленно, почти лениво, провёл пальцами по тыльной стороне ладони Дотторе, что только что держала разрядник. Жест был интимным, но лишённым теплоты; так владелец гладит породистого пса, только что взявшего барьер. Пёс был опасен, мог укусить, но именно за это его и ценили. Дотторе издал горловой звук, среднее между рыком и стоном. Его эксперимент вышел на новый виток. Это была дуэль двух одержимых, но проигравших не предусматривалось. Только взаимное и всепоглощающее разорение. Он опустился на колени перед креслом. Его ладони легли на бёдра Панталоне, сминая безупречную ткань брюк. Банкир не шелохнулся, лишь опустил взгляд вниз, туда, где его тело встречалось с руками Доктора. — Сейчас, — прошептал Дотторе, и его голос стал ниже, приобретя резонанс, от которого вибрировали кости, — я перейду к пункту четвёртому. Он будет касаться зон, богатых окончаниями полового нерва. Но помни, что моя цель — не твой оргазм, а мозг в момент оргазма. Ты позволишь мне снять энцефалограмму? В его руке появился компактный шлем с россыпью электродов — лёгкий, ажурный, словно диадема. Панталоне посмотрел на него с выражением брезгливого интереса. — Ты пришёл подготовленным, — констатировал он. — Надевай. И он склонил голову вперёд, подставляя затылок с трогательными завитками тёмных волос. Дотторе замер на секунду, заворожённый этим зрелищем. Добровольное подчинение. Затем его пальцы погрузились в мягкие волосы, закрепляя электроды. Прикосновение вышло почти нежным. Когда последний контакт был зафиксирован, а крошечные огоньки на шлеме загорелись рубиновым, Доктор поднёс запястье Панталоне к губам, но не для поцелуя. Он прижался зубами к выступающей косточке ровно с таким давлением, чтобы активировать болевые рецепторы, но не повредить кожу. Панталоне резко втянул воздух, и где-то на периферии их тесного мирка пискнул датчик — кривая мозговой активности резко ушла вверх. — Кх, — выдохнул Дотторе в его руку. — Вот так, Панталоне. Ты — идеальный актив, помнишь? А каждый актив должен приносить прибыль. — Моя прибыль — это ты, — внезапно ответил банкир, и его свободная рука скользнула в волосы Доктора, сжав их в кулак с неожиданной, стальной силой. — Ты, поставленный на колени передо мной и всё ещё считающий себя ведущим. Продолжай же свой сеанс. Шлем с электродами мерцал, фиксируя каждую вспышку нейронной активности, а Дотторе, всё ещё стоя на коленях, медленно провёл ладонями вверх по бёдрам Панталоне — от коленей к поясу брюк. Панталоне наблюдал за ним сверху вниз с выражением скучающего оценщика, но пальцы, всё ещё сжимавшие волосы Доктора, чуть подрагивали — единственное предательское свидетельство того, что эндорфиновый шторм ещё не утих. — Пункт пятый, — произнёс Дотторе, — Протокол требует проникновения. —Даже так? — Панталоне наслаждался этой двусмысленность. — В мой бюджет ты уже проник. В мой мозг — тоже. Теперь ты хочешь проникнуть в моё тело? Это становится предсказуемым, Доктор. — Предсказуемость — враг науки, — отозвался тот, расстёгивая брюки банкира с явной обыденностью. — Но ты слишком большое исключение из правил. Но на последнем слове его взгляд метнулся вверх, ища глаза Панталоне за стёклами пенсне. В этом взгляде, на долю секунды, промелькнул голод существа, нуждающегося в подтверждении, что его аномалия всё ещё принадлежит ему. Панталоне уловил это. — Я позволяю, — медленно сказал он, освобождая волосы Доктора и откидываясь в кресле, — потому что ты — моя самая доходная инвестиция. И я должен лично инспектировать свои активы. Даже таким нетрадиционным способом. Он развёл руками, приглашая продолжать. Рубашка окончательно распахнулась, брюки были расстёгнуты, шлем на голове превращал его в прекрасного, бледного, опутанного проводами киборга из антиутопии. Дотторе поднялся с колен одним текучим движением и навис над ним, уперевшись руками в спинку кресла. Их лица оказались в опасной близости. — Тогда приступим к аудиту, — выдохнул он и, не разрывая зрительного контакта, извлёк откуда-то из складок халата небольшой тюбик со смазкой. Никакой суеты или неловкости. Смазка была с лёгким запахом лидокаина, чтобы обезболить, но не лишить чувствительности. Идеальный баланс. Панталоне не отводил взгляда. Его грудная клетка вздымалась всё чаще, но лицо оставалось бесстрастным, словно он просматривал отчёт о просроченных кредитах. Когда холодные, скользкие пальцы коснулись его входа, он лишь чуть приподнял бровь. — Всего два пальца? — осведомился он ледяным тоном. — Я ожидал более агрессивной экспансии. Ты теряешь хватку. — В отличие от тебя, я не заинтересован в обрушении рынка из-за чрезмерной волатильности, — парировал Дотторе, осторожно, почти нежно проталкивая пальцы внутрь. — Я предпочитаю контролируемый рост. Потерпи, твоя нейропластичность стоит того, чтобы её подготавливали медленно. Панталоне издал смешок, который тут же перешёл в сдавленный вздох, когда пальцы Доктора коснулись простаты. Кривая на мониторе энцефалограммы, транслируемая на один из оживших экранов, резко взлетела вверх, окрашиваясь алым. Дотторе замер, заворожённо глядя на график. — Вот, — прошептал он, и в его голосе прозвучало почти религиозное благоговение. — Зона она максимальной доходности. Чувствуешь? Твой мозг сейчас выдаёт такие пики, что любой наркотик показался бы жалкой имитацией. — Чувствую, — процедил Панталоне сквозь стиснутые зубы. Его бёдра непроизвольно подались навстречу, но он тут же остановил движение, вернув контроль. — И я напоминаю тебе, что ты превысил лимит на прелюдию. Дотторе усмехнулся, извлекая пальцы. Панталоне поморщился от внезапной пустоты, но не проронил ни звука. Доктор тем временем освободился от брюк. Его собственное возбуждение было очевидным, но он обращался с ним как с ещё одним инструментом и не более. Нанеся смазку на член, он взял Панталоне за бёдра и резко, одним слитным движением, развернул его лицом к столу, наклонив вперёд. Банкир упёрся ладонями в полированную поверхность красного дерева, и его шлем едва не соскользнул, но Дотторе поправил его с заботой, от которой веяло абсолютным, собственническим инстинктом. — Не повреди мои данные, — проронил он. Он вошёл в него одним неумолимым толчком. Панталоне замер, вцепившись пальцами в край стола. С его губ сорвался короткий выдох. Дотторе на мгновение прикрыл глаза, но тут же распахнул их, уставившись на затылок банкира — на беззащитные позвонки и то, как напряглись мышцы шеи. — Двигайся, — скомандовал Панталоне, не оборачиваясь. — Я не плачу тебе за простой. Он начал размеренные, глубокие толчки, и каждый из них был подобен удару биржевого молотка, фиксируя сделку. Скрипы, влажные звуки, писк датчиков, но панталоне молчал. Он вцепился в стол так, что побелели костяшки, но не издавал ни звука, только дыхание стало рваным, прерывистым. Дотторе же, напротив, начал тихо бессвязно что-то бормотать сам себе. Он наклонился, прижимаясь грудью к спине Панталоне, и одной рукой обхватил его член, начиная стимулировать в такт толчкам. Вторая рука легла на горло, не сдавливая, но ощущая бешеный пульс. Его губы оказались у самого уха, и шёпот прозвучал интимнее любого поцелуя: — Ты — идеальный объект. Никто не реагирует так и не выдерживает все мои эксперименты, не сломавшись. Панталоне, наконец, издал звук. — А ты... думал... я сломаюсь?.. — его голос прерывался, но сохранял ядовитую чёткость. — Я не твой объект... Это ты — мой инструмент... для получения... ах... Он не договорил. Дотторе ускорился, и на этот раз толчок пришёлся точно по простате, выбивая из лёгких банкира весь воздух. Панталоне выгнулся, его тело на мгновение вышло из-под контроля. Он толкнулся назад, навстречу Доктору, беззвучно открывая рот. Монитор взвыл, показывая запредельные значения. — Вот он, твой предел, — простонал Дотторе, и в его голосе послышалось торжество, смешанное с отчаянием. — но ты всё ещё не сдаёшься... Почему?.. Почему ты не позволяешь себе?.. — Потому что... — выдохнул Панталоне, и каждое слово давалось ему с усилием, — ...если я сдамся... ты потеряешь интерес... И бросишь меня... как бросал всех... остальных... Это признание, вырванное на грани экстаза, повисло в воздухе. Дотторе замер на секунду, и его пальцы на горле Панталоне дрогнули. Затем он возобновил движения, но теперь они стали какими-то отчаянными, словно он пытался протолкнуть в это тело свою собственную нужду и невозможность существовать без этого единственного отклика. — Я не брошу, — прорычал он в самое ухо Панталоне, и слова эти были лишены научной холодности. — Я не могу тебя бросить... Ты встроен в мои расчёты... — Лжёшь, — прохрипел Панталоне, но его рука метнулась назад и вцепилась в бедро Дотторе, притягивая его ещё глубже. — Ты хочешь... обладать... а не просто изучать... Признай это... — Никогда, — Дотторе вдавился в него с такой силой, что стол сдвинулся на сантиметр, и из горла Панталоне вырвался, наконец, настоящий низкий, гортанный, полный мучительного удовольствия стон. — Я не признаю... но ты знаешь... И в этот момент, когда оба балансировали на грани и маски трещали по швам, Панталоне внезапно повернул голову, насколько позволял шлем, и встретился взглядом с Дотторе. В его глазах сейчас плескалось безумие — отражение того же самого чувства, которое горело в глубине зрачков Доктора. — Заверши сделку, — прошептал он одними губами. — И помни: я списываю все твои долги только потому... что ты — единственный... кто видит меня настоящим... А теперь заставь мой меня замолчать. Дотторе, не в силах больше сдерживаться, вонзился в него в последнем, сокрушительном толчке, одновременно сильно сжав член Панталоне у основания. Банкир вскрикнул, сдержавшись впервые за всё время, — и его тело содрогнулось в оргазме, который, судя по воевшему монитору, напоминал нейронный взрыв. Дотторе последовал за ним почти мгновенно, уткнувшись лицом в изгиб шеи, заглушая собственный стон. Несколько секунд они оставались неподвижными. Дотторе всё ещё был внутри, тяжело дыша в плечо Панталоне. Тот мелко дрожал, но уже восстанавливал дыхание. Шлем пищал, постепенно снижая показатели. Наконец, Панталоне пошевелился, и Доктор немедленно отстранился, аккуратно выходя. Он поправил халат, словно ничего не произошло, и потянулся к монитору — сохранить данные. — Двадцать три секунды аномальной активности в префронтальной коре, — произнёс он, и голос его снова стал ровным, почти скучным. — Ты превысил расчётные показатели на тридцать процентов, поздравляю. Ты окупился. Панталоне медленно выпрямился, приводя одежду в порядок. Его руки ещё подрагивали, но движения были точны. Он снял шлем, аккуратно отсоединив электроды, и положил его на стол. Затем поправил галстук и взглянул на Дотторе. Тот стоял спиной, увлечённо изучая графики. — Доктор, — позвал Панталоне и мужчина обернулся. Банкир протянул ему платиновую запонку, которая, видимо, отлетела во время финала. — Ты уронил. Их пальцы соприкоснулись на мгновение дольше, чем требовалось. Ни один не отдёрнул руку. Панталоне отстранённо-заинтересованно смотрел на их соединённые пальцы, но когда он поднял глаза, в них промелькнуло нечто, похожее на усталую, глубоко запрятанную нежность. — Следующий сеанс — через неделю, — сказал Дотторе, пряча запонку в карман. — Я учту сегодняшние данные и скорректирую протокол. Риск летального исхода снизится до одной целой двух десятых. — Значит, ты всё-таки дорожишь своим активом, — Панталоне усмехнулся краешком губ. Дотторе помедлил. Он мог бы ответить колкостью и напомнить о финансовой выгоде, но вместо этого он шагнул ближе и, прежде чем уйти, легко коснулся губами виска Панталоне — туда, где только что был электрод. Жест был стерильным, как медицинская процедура. Но Панталоне, оставшись один в темнеющем кабинете, ещё долго сидел неподвижно, прижимая пальцы к тому месту, которого коснулись губы Доктора. На его столе мигал непогашенный экран. Он потянулся, чтобы выключить его, но заметил, что Дотторе оставил открытым файл с пометкой «Проект: Панталоне. Долгосрочные наблюдения». И внизу, мелким шрифтом, приписка, явно адресованная самому себе: «Объект демонстрирует признаки глубокой эмоциональной привязанности к исследователю. Рекомендуется продолжить наблюдение. Прерывание недопустимо — риск потери данных критичен». Панталоне усмехнулся, покачал головой и закрыл файл. «Риск потери данных», как же. Он-то знал, что никакие графики не способны отобразить ту истину, которую они оба отчаянно отрицали. Их взаимная одержимость давно перестала быть наукой или бизнесом. Она стала единственной валютой, имевшей ценность в их личном, тёмном мире. И оба были готовы платить ею бесконечно, лишь бы не признавать, что давно обанкротились в своей гордыне. Он нажал кнопку селектора. — Бюджет лаборатории Доктора утверждён в полном объёме. И пришлите черный кофе без сахара. В трубке пискнул утвердительный ответ. Панталоне откинулся в кресле и впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза, чтобы просто сохранить в памяти отголоски нейронного взрыва, подаренного ему единственным человеком, который видел его настоящим. И был, в свою очередь, увиден.