Очень хороший сон

      Осенние сумерки легли на лес и деревню в нём, словно пуховое одеяло: мягко, прохладно и очень-очень тихо. Может статься, конечно, что Халет не услышала их шороха из-за звонкого детского голоска. Мальчик шести лет деловито болтал ногами, сидя на повёрнутом к постели стуле, и чесал языком, с большой важностью повествуя, как он помогал собирать урожай, какой большой и ровной была выдернутая морковка. Русоголовый малец с честными карими глазками всё хвастался, что почти ничего не сломал, потому что он большой уже и помощник, а мама, мол, не понимает, что он может уже вместо неё проверять силки. Двухлетний малыш, кажется, даже не слушал: сидел у прабабки своей на коленях и моргал медленно-медленно, дышал ровно-ровно… Возился изредка, но по всем признакам — засыпал. Ломкими тонкими пальцами, с шишками на суставах похуже, чем у больного дерева, Халет поправила ему сначала чёлочку, чтобы в глаза не лезла, а потом большеватую курточку — за братом донашивал и ещё не дорос. А шерсть хорошая, выкрашенная тёмно-зелёным, как хвоя, и из лоскутов простой ткани понизу к ней пришили диковинные грибы, чтобы выглядела веселей.       — Баб Халет, ну скажи ей…       — Нет, — а голос усталый, скрипучий, как полумёртвое дерево. — Нет, Халдир, твоей маме видней, как тебя надо воспитывать.       — Ну ба…       — Чай лучше пей. Холодный уже там, наверное.       Не дали. Халмир за ними пришёл: рослый, как эльф почти, но широкий, как подобает мужчине. Первенца своего по голове крупной ладонью ласково потрепал, а взглянув на пока ещё младшего, возмутился:       — Ба, ну балуешь ты его, не маленький, чтобы столько на ручках.       Но сам сонного на руки тоже взял.       — Хлебнёт он ещё хлопот и горя, дай ему радостью надышаться. Ну как там твоя?.. Рановато ещё, зря беспокоились?       — Да, обошлось. Так что, идём-ка, ребята, домой… Потом у вас братик будет или сестрёнка.       — Ступайте. И прибирать даже не думай, сама, чай, не немощная, а заботу вашу жене и, вон, маме оставьте. Нужней ей.       Халмир помялся ещё. Детишки нестройно, один из них — потирая кулаком глазки, пожелали ей доброй ночи, а Халет… да что Халет. Пошаркала вдоль большого стола, убирая «на грязную» полку кружки с блюдцами, а на пирог сладкий, рассыпчатый, тыквенный набросила чистое полотенце с красной рябиной на ровной, хорошей вышивке.       И стул прочный, украшенный затейливой резьбой, задвинула на место к шести прочим. И на печку, ещё не остывшую, задумчиво посмотрела, положила сухую ладонь, щупая её температуру. Вроде как не замёрзнет, особенно если поплотнее укутаться в шаль.       В углу недалеко от печи стоял конь-качалка — вот на нём Хундар и умаялся, да его брат старший почти сразу прибрал, из настоящей заботы или доказывая свою взрослую деловитость. Словно не он всего пару годков назад нарисовал ей на настоящей бумаге, а не бересте наскрёб каракули, в которых никого из его семьи без знания и не угадаешь. Стыдился он сейчас своего творчества, а Халет снимала иногда с полки над той игрушкой и смотрела. Умения не было, зато сколько души! Там же другие поделки стояли: детские, неказистые, и каждая дорога. Даже ветхая глиняная лягушка, которой почти полвека и которой уже опять не стыдится Халдан.       А с глаз долой в оббитый железом сундук с плоской крышкой и в угол убраны менее ценные вещи: ткани, одежда, тяжёлые украшения, спрятанные в шкатулочку и на самое дно. Халет так редко его проверяла, что на крышке той густо лежала пыль, её лишь во время уборки смахивали или любопытные дети, норовящие по нему залезть ближе к оружию, которое там на стене и висит.       Копьё на ремне, перекинутом через гвоздь, уж больно старшему правнуку приглянулось. Сколько ни полировала Халет добрую сталь, она всё ещё хранила чёрные следы паучьей крови — тварей из Нан Дунгортеб. А древко уже несколько раз меняли, сохло оно, ломалось, а на том, что сейчас, искусно вырезанная лоза собрала имена из её семьи: от неё самой до малыша Хундара. Правда, прикрывая имена правнуков ладонями, Халет уже не довелось идти в бой: не было такого отчаяния, чтобы с ним не справились молодые. Но если большая беда к ним на порог постучится… и от старухи тогда будет толк. А если к ней мирная смерть постучится, так она говорила: пусть Халдир его и возьмёт, как только оно по руке ему станет.       Рядом ещё один гвоздь торчал, но на нём ничего не висело. Тот эльфийский по стали и мастеру, но не по форме, кинжал у Халет всегда лежал без ремня и в ножнах под огромной подушкой. Изнежена она стала, полюбила комфорт, одеяла мягкие и перины, но одну из привычек юности старуха всё-таки сохранила, и без оружия рядом никак не могла уснуть.       А спать, когда на дом легла настоящая тишина, Халет всё-таки захотелось. Она задула толстую, ароматную белую и почти уже прогоревшую свечу в простом глиняном блюдце.       Кровать, мягкая, как осенние сумерки, обняла и поддержала старые кости. Места на ней было много: мужа или любовника у Халет так и не было, но она редко спала одна. Если в лагере военном — рядом с подругой, вызвавшейся стеречь её сон, если дома — невестка, племянник ещё лежал между ними, пока не подрос, эльф иногда, когда приезжал в гости… Так и привыкла, что рядом с ней часто кто-нибудь есть, живой, тёплый, разморенный ночной грёзой. Кого и стоило бы защищать копьём под боком или ножом под подушкой.       Но с тех пор, как умерла Хеннан, и если на ночь не оставались правнуки… некого было ей, кроме себя.       Может быть, потому ей сейчас так тоскливо и тошно?       Халет с трудом повернулась на бок, от пустого, но уютного дома к толстому ковру на стене. Руку положила на холодную пока что наволочку, ощутила под пальцами тонкую ткань. Закрыла глаза.       И услышала вдруг дыхание рядом и почувствовала чей-то заметный вес. Пошевелила рукой, чтобы на локти привстать и за кинжалом своим потянуться, но тело не поддалось: тяжёлое, словно бы набитое влажным мхом, оно только на дюйм разве что и подвинулось до того, как Халет удивительно легко сумела открыть глаза.       Рядом лежал молодой и красивый мужчина. Время не имело власти над этим вытянутым лицом, сейчас в темноте — серым, но Халет помнила его красноватым, словно эльфы умели хоть чуть-чуть подгорать на солнце. Глаза чистые, серые, сияли светом, который давно уж сгинул и сохранён разве что в звёздах и проклятых одноимённых камнях, которые она, хвала создателю, никогда и не видела.       Мужчина дышал спокойно так, словно бы спал и сам, а длинная, слишком уж изящная по людским мужским меркам ладонь чуть сгребла ткань на соседней подушке.       И Халет успокоилась. Не враг он ей и даже ведь не настоящий — просто видится, а слабость, крепко сковавшая её тело, наверное, часть этой грёзы. И тяжесть в груди — всего лишь отпускающий понемногу испуг.       Эльф не двигался сильней, чем от глубокого своего дыхания. Но бодрствование своё выдал тем, что моргнул. Вот так сразу Халет ничего ему не сказала: все слова, нежные, о которых молчала в юности, или обидные, которые уже в зрелости своей придержала, поблекли со временем и потеряли смысл. А новые…       Не шли. Рассыпались, как сорванный с праздничного сарафана бисер, как пепел, сброшенный ветром с ладони. Халет любовалась им, как делают с рассветом на краю тёмного горизонта, лунной дорожкой в спокойной воде или брызгами солнца, продравшегося через густые деревья. Глупо было даже мечтать, чтобы воплощение светлого и далёкого стало когда-то её. А она когда-то смела надеяться.       И даже сейчас хорошо помнила собственные невинные фантазии или куда более плотские сны. Халет скривила губы в весёлой усмешке, а эльф выражение глаз изменил. Вопрос в них теперь замер, словно бы и не недосягаемый образ, а кто-то действительно рядом и абсолютно живой.       И Халет сдвинула руку, тяжело, медленно, но всё же… пальцы, которых она коснулась, показались ей настоящими, натруженными от оружия или других его важных лордовских дел, но всё ещё нежными, тёплыми, мягкими, как никогда не были у неё. Эльф тоже пошевелился и второй ладонью накрыл её сухое, изгаженное возрастом и трудом запястье.       Сердце сжалось от этого особенно остро. Халет поморщилась… и вдруг всё поняла.       — Знаю, почему ты мне снишься. Дорог ты мне, хоть и дурно расстались. Там, за порогом смерти, я всех увижу: отца, брата, невестку, подругу, племянника и всех-всех-всех остальных, когда, конечно, придёт их черёд. А тебя — нет. Вот и послал владыка снов из далёкого благословенного края мне именно твой образ. Чтобы я смогла сейчас до конца вечности насмотреться… ну что же. Прощай. Это очень хороший сон…       Короткая речь вынула из сердца последние силы. Зрение помутилось, глаза закрывались, но Халет им этого не позволила. Страшно не было, только больно немного.       Она с улыбкой выдохнула, что осталось.       И уже никогда не вдохнула.