По её образу

Ветром распахнуло окно. Высокая шумно дышащая фигура, все еще держащая в руках топор, окропленный кровью двух сестёр дёрнулась от внезапного холода. Убийца отбросил свое орудие и заозирался - не зашёл ли кто в квартирку, не увидел ли кто-нибудь его, стоящего в бордовой лужице рядом с двумя телами и топором в руках? Нервы его напряглись еще сильнее, и ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. "Никого... просто проклятое окошко... просто проклятый ветер... успокойся, Бога ради, Родион... ты же вовсе не преступник..." - шептал он сам себе, запирая дверь квартирки мучительницы своего кошелька, ныне лежащей бездыханно на кровавом дощатом полу. Наконец, Раскольников справился с замком и сполз на пол, вцепившись длинными тонкими пальцами в свою голову и терзая потрепанный рыжевато-коричневый цилиндр. Жилка на виске билась в собственной агонии, заставляя чувствовать эту агонию и самого хозяина тела, мигрень затопила голову, и он шумно, как разъярённый бык, дышал, обнимая самого себя руками. Воздух душил молодого человека, давил на голову, заставлял желать выплюнуть глотку, легкие. Он был таким густым и плотным, что Родион чувствовал себя будто в жару и в бреду. Воздух будто окрасился в тошнотворный жёлтый цвет, как обои в этой отвратительной, уже пропахшей кровью и ещё до преступления пахнувшей старостью квартире. С образа в красном углу на юношу с осуждением смотрел Христос. Своим по задумке милосердным и всепрощающим взглядом он прожигал дыру в Раскольникове. Абсолютно всё вокруг него вдруг начало так раздражать его, и он так бесился, так проклинал весь свой род, весь род процентщицы, всех людей, когда-либо живших в Петербурге, в Российской Империи, в мире. Он еще сильнее сполз по двери и теперь лежал на этом ненавистном полу.

***

Очнулся он тогда, когда солнце уже выходило из-за горизонта. "Я проспал тут всю ночь... наверное, меня искала хозяйка... я же никогда раньше не уходил из дома на ночь, а сегодня такой казус... и сюда наверняка кто-то, да хотел войти... меня раскроют, Богом клянусь, раскроют!.. Пропало..." - думал Родион. Он поднялся с пола, держась за лоб - голова опять закружилась, и опять мигрень начала обгладывать его и так попорченное сознание. Раскольников подошёл к трупу старухи и сел на одно колено, начал рыться в складках платков, накидок, в огромном количестве носимых Алёной Ивановной. "Фу... отвратно копошиться в трупе." - посетила такая мысль воспалённое сознание Родиона, когда тот уже нашёл то, что искал - большую связку частично ржавых ключей. Он в совершенно неожиданном порыве злости пнул тело процентщицы, но тут же отскочил, будто она обожгла его. Родион мелкими шагами пошёл во вторую комнату, где у старухи хранились все заклады и все богатства.

***

Раскольников шёл по улице, боясь лишний раз вдохнуть, повернуть голову или шевельнуть рукой. Необыкновенно сухое, пыльное и мерзко-тёплое лето стояло в этом году в Петербурге. Воздух опять казался тем жёлтым, отвратным и раздирающим глотку. 726... 727... 728... 729... 730 шагов. Наконец юноша добрался до здания, где он имел честь проживать. Всё с тем же тошнотворным чувством он пробрался на свой пятый этаж и шагнул в свою скучную и практически пустую, нищенскую комнату. Он выложил из пол плаща топор и всё, что забрал из дома Алёны Ивановны, судорожно распихал по своей каморке - что-то под пол, что-то за обои, что-то под уже давно, наверное даже ещё до рождения самого Родиона Романовича просевший диван, служивший ему еще и постелью. Наконец он стянул с себя и сам плащ, кинул его на софу, шляпу положил на маленький столик и снял башмаки. Его взгляд зацепило пятнышко на носке и он нервно стянул его, запихал его под подушку и совершенно без сил упал на софу.