Последние слова Бога

      Когда сражаешься против Божества, то всегда нужно иметь козырь, ведь в любой момент можно погибнуть. Как дошло до того, что самый сильный из суперов проигрывает, никто внятно не мог сказать. Битва одного против троих должна была стать простой прогулкой для того, кто вколол себе V1, но…       Что-то явно пошло не так с того момента, как Бутчер с остальными вошли в кабинет. Хоумлендер — божество, способное на многое, способное за секунду взлететь в космос, а затем приземлиться обратно, сейчас ощущал нечто другое, нечто, чего в своей жизни никогда не познавал.       Где-то под обломками резного стола всё ещё дотлевал американский флаг, обгоревший кусок звездно-полосатого полотна жадно сворачивался в пепельные завитки, стены, помнившие речи Кеннеди и слёзы Никсона, теперь напоминали нечто, что нельзя показывать ни одному честному американцу.

В центре этого апокалипсиса на ногах стоял тот, кто когда-то называл себя Богом.

      Хоумлендер дышал так, словно каждый вдох давался через дикую боль, грудь, всё ещё могучее напоминание о том, кем он был, сейчас ощущалась такой тяжелой, что невозможно нормально произнести хоть что-нибудь, из носа текла кровь, пачкая его идеальный костюм, символизирующий великую силу.       Костюм висел на нём, будто на вешалке, плечи съехали, появились разрезы из-за предыдущей драки, руки, в которых только недавно была власть, была мощь, сейчас напоминало только слабость, пальцы всё ещё слабо подрагивали, пытаясь вцепиться в то, чего уже не было — в силу, в контроль, в саму возможность дышать, не чувствуя, как что-то хрустит в груди.       И глаза… Те самые глаза, от взгляда которых у президентов подкашивались колени, а у террористов самопроизвольно срабатывала взрывчатка прямо в здании, сейчас в них не было ничего, кроме мутной пелены боли и растерянности, они напоминали заводские фонари, в которых перегорели все лампочки, но автоматика всё ещё щёлкала реле, пытаясь зажечь свет.       Бутчер вышел из облака пыли, как дьявол из театрального дыма, он-то был простым человеком, он был, он знал, каково это — чувствовать беспомощность перед кем-то, знал, что порой нужно бежать, а не сражаться, знал, что ценить жизнь никто не умеет так сильно, как те, кто смертен, он сжал свои кулаки, смотря на своего вечного врага.

— Страх и трепет, сынок, — Бутчер сплюнул на пол. — Кровь и кость, дорогуша.

      Хоумлендер посмотрел на Бутчера, взгляд был как у слепого щенка, который пытается понять, куда подевалась тёплая рука хозяина, и тут же его лицо исказилось, но не от страха, нет… От унижения, потому что тот, кого он собирал на потеху толпе, кого он стирал в кетчуп одной мыслью, сейчас стоял над ним, и это было смешно.

Смешно и неправильно, как если бы мышь явилась требовать долг у кота.

      Хоумлендер дёрнулся, это нельзя было назвать ударом… скорее, конвульсивным движением умирающей акулы, которая пытается щёлкнуть челюстями, когда её уже вытащили на палубу, его кулак описал медленную, предсказуемую дугу, но Бутчер даже не напрягся, он просто отклонил голову на сантиметр в сторону, а затем…       Удар пришёлся в челюсть кулаком, Бутчер вкладывал в этот удар не двенадцать лет ненависти, нет, мелочно, он вкладывал в него все ночи, когда смотрел на потолок и представлял этот момент, каждое утро, когда брился и видел в зеркале человека, который потерял всё, потому что где-то на другом конце города улыбался психопат в плаще.       Хоумлендер опрокинулся на спину лишь от одного удара противника, он упал на пол, но не закричал, даже не застонал от того, что боль… реальная, жестокая, такая сильная боль пронзила лицо, он только уставился в потолок, увидев лучи солнца из пробитого потолка, и на его разбитых губах начала расцветать улыбка.

Это была улыбка человека, который только что понял, что самая страшная пытка — это вовсе не боль, а надежда.

      — Ты… — сошло с губ Хоумлендра. — Ты чувствуешь это? Чувствуешь, каким жалким я стал? — он повернул голову, с хрустом смещая позвонки. — Мечтал об этом двенадцать лет? И вот он я, весь твой: маленький, слабый, жалкий. — Бутчер цокнул губами. — Вижу, мечтал, — повторил он. — Надеюсь, так же вкусно, как ты и представлял?       Бутчер переступил с ноги на ногу, он сжал руки ещё сильнее, подходя к тому, кто несколько минут назад мог убежать, мог уйти, но не смог благодаря командной работе. Он остановился перед Хоумлендером, взял лом в свои руки, дабы продолжить избиение того, кто когда-то считался бессмертным.

— Это за Французика, — сказал без пафоса Бутчер.

      Лом опустился на рёбра Хоумлендера, треск тут же раздался по всему кабинету, бывшее божество вздрогнуло от дикой боли, конвульсия пробежала от позвоночника до кончиков пальцев, но кричать он не стал, нет, слишком мелко для того, кто когда-то был всем. Он только выдохнул резче, и из уголка губ вылетела алая капля.       — А вот это было глупо, — произнёс Хоумлендер с издёвкой. — Теперь я точно понял, что ты не умеешь убивать по-настоящему… — он облизнул свои губы, смахивая кровь. — Знаешь, в чём разница между нами, Билли? Я бы уже прикончил тебя давно, а ты… ты всё бьёшь туда, где поболит, но не убьёт, ты всегда бил слишком слабо, даже сейчас.       От этих слов становилось противно, Бутчер нахмурился, он вновь ударил и вновь, вновь стал избивать, пока не дойдёт до головы, до того центра, которое и формулирует столь жалкие слова бывшего супера. Он ударил по рукам, а затем раздался еще один хруст, но этого не было достаточно.       Хоумлендер лишь вжался в битое стекло, находившееся позади него после очередного удара в прошлом сражении, лопатки вдавили осколки в ковёр, на секунду он замер, и можно было подумать, что всё наконец-то кончилось, но голова его медленно поднялась, и Бутчер увидел эти зубы.

— Как же ты меня заебал, — выдохнул Бутчер.

      Хоумлендер вдруг засмеялся, сначала тихо, как будто во сне, как будто только проснулся от вечных сновидений, которые были настолько абсурдны, что от них только и смех избавляет, затем смех стал громче, потом еще громче, что раздражало не только Бутчера, но и тех, кто смотрел на экраны в этот момент.       — Ты… ты боишься, да? — выплюнул он между приступами этого безумного веселья. — Даже сейчас, даже когда я слабее насекомого. — Он приподнялся на локте. — Ты смотришь на меня… и сомневаешься, потому что знаешь: если я выживу… если я выживу, Билли… — глаза расширились от предвкушения. — Всё повторится… Все твои маленькие друзья с их маленькими принципами — они все подохнут, а я… — он улыбнулся, обнажая дёсна. — Я буду стоять над твоим трупом и пить из черепа твоей…       Бутчер не дал ему закончить, лом вошёл в голову Хоумлендера так, как входят в дверь, когда тебе уже всё равно, что за ней, удар пришёлся прямо посередине, он даже не пытался прицелиться нормально, просто вонзил это в башку тому, кто посмел издеваться над мёртвой женой.       Тело Хоумлендера застыло, он ощутил это, ярость, с которой Бутчер проломил ему череп, как его слова вывели врага на эмоции, и это было выше всяких похвал, он пробил ему мозг, но не как победитель, не как тот, кто заканчивает историю, а тот, кто поспешил, не подумав над последними словами.       — Где твои молитвы, «боженька»? — Бутчер вонзил лом ещё глубже в голову. — Где твоя армия?       Хоумлендер должен быть мёртв, центр мозга задет, но тут Бутчер увидел усмешку на лице супера, и это неимоверно выбешивало из себя, Хоумлендер посмотрел на него, взгляд был таким, каким смотрят на разбитую игрушку, как бы без ненависти, без жалости, но с каким-то разочарованием, что игрушка больше не работает.       — Мне не нужна армия, Билли, — сказал он тихо, почти ласково. — Я сам всегда был армией, а ты просто… — язык очень плохо двигался. — Ты просто вовремя подсуетился с этой азиатской жопой, но знаешь… Единственный удар, на который ты способен, это в спину вместе с сосунками, но без своих подсосов… — Улыбка вновь стала шире. — Без них ты никто, ты всегда это знал, поэтому и ненавидишь меня так сильно, потому что Я был тем, кто САМ всё делал.       — Это за Бекку, — сказал Бутчер, его голос дрогнул впервые за весь разговор. — И за всё дерьмо, что ты сделал с этим миром!       Хоумлендер смотрел прямо в глаза Бутчеру, но не боялся, нет, ощущение холода, ощущение, что тело почти не двигается из-за умирающего мозга, не пугало, да, неприятно, да, теперь он уязвим, но в этом было что-то ещё, что-то странное, что-то похожее на облегчение.       — Я знал, — тихо, почти неразборчиво произнёс Хоумлендер. — Я знал, что это закончится только так, — он сплюнул кровь прямо в лицо Бутчера. — Один из нас должен был… сдохнуть первым… Только так, иначе мы бы жрали друг друга вечно, — он помолчал, — но ты никогда не побеждал меня, Билли. Запомни… Ты меня поймал… А это разные вещи… Продолжай.       — Что?.. — Бутчер замер.       — Я сказал: ПРОДОЛЖАЙ, — командным тоном произнёс Хоумлендер. — Я не буду просить, Я не буду умолять, Я не буду жрать твоё дерьмо перед камерами, — он подался вперёд, из-за чего лом пролез ещё глубже в мозг. — Я — Хоумлендер, и если сегодня я умру, запомни: этот мир умрёт вместе со мной, ведь без меня, без страха, они сожрут друг друга за месяц, а ты думаешь, что освободил их? Нет. Ты просто убрал волка из стада, а теперь в овчарне не осталось ни охотника, ни пастуха. Одна гниль, — он усмехнулся. — Ну? — тихо, почти нежно. — Чего ты ждёшь? Ждёшь, что я скажу «спасибо»?       — Нет, — сказал Бутчер. — Я просто жду, когда ты заткнёшься.       Бутчер резко двинул лом вверх. В эту последнюю долю секунды, когда череп ещё не треснул, когда мозг ещё не понял, что больше не будет ни завтрашнего дня, ни новых планов, ни того тихого удовольствия, с которым он смотрел на горящий город, Хоумлендер засмеялся.       Тихо и безумно, будто всю свою жизнь готовился к катастрофе, а сейчас она свершилась, смех был, тот смех, который заставляет других испытать отвращение, тот смех, который был понятен только Богу, а затем треск, ведь лом вышел из черепа вместе с куском лба, вытаскивая куски мозгов своего врага.

И наконец-то Хоумлендер замер навсегда.

      Его глаза: тот, что заплыл, и тот, что горел ненавистью секунду назад, смотрели в никуда, изо рта текла кровь, тело больше не дергалось, словно простой мешок, который скоро выбросят на мороз, а затем он медленно, с достоинством, которого он никогда не проявлял при жизни, валится набок на окровавленный ковёр, на обломки той самой власти, которую он так любил, на куски себя самого — того себя, который был богом.       Всё кончено. Бог повержен, теперь на полу лежала обычная букашка, которая теперь не представляет никакой опасности. А когда адреналин ушёл, Бутчер лишь смотрел на тело своего врага, на костюм, на… «куклу», которая считала себя творцом вселенной и сдохла от руки человека с железкой.       Но, к сожалению, в груди у Бутчера было пусто… Он ожидал, что будет что-то, хотя бы облегчение от того, что победил того, кто вносит только страх в сердца людей, радость, чувство исполненного долга, но там нет ничего, только пустота, в которой эхом бьётся одно-единственное слово.

Продолжай.

      Бутчер развернулся спиной к телу, а затем пошёл к выходу, не оглядываясь, ведь если бы он оглянулся, если бы он вновь посмотрел на Хоумлендера, то испытал бы только злость, ведь… На безжизненном лице бывшего бога всё еще была та самая мерзкая улыбка, из-за которой победа не ощущалась как… что-то, чем можно гордиться в полной мере.

— Шёл бы ты нахуй, сосунок, — выдохнул Бутчер сквозь зубы.