О чем мы молчим

И о чем же он только думал? Виконт не мог осознать в полной мере свое безрассудство. В порыве энтузиазма — чего накопилось достаточно за длинные ночи, когда удавалось отвлечь одного начинающего ученого от пыльных книг на себя — он вызвался отвечать за организацию развлечений. На сегодняшнем званом вечере. Пред без малого полусотней гостей. — Герберт, я знал, что ты полон талантов, но петь… — О, не продолжайте, отец! — закатил он глаза. — О чем я думал в тот миг… Граф хмыкнул. Во взоре мерцало неприкрытое озорство — чуть не с таким он встретил профессора и ассистента, хорошенького Альфреда, пару недель назад у себя на пороге. Это было почти унизительно. — Едва ли ты думал в принципе, сын. Удивительно, на что мы готовы пойти, чтобы произвести впечатление на объект нашей страсти, не так ли? Герберт с трудом сдержался, не пряча лицо в руках. Стеснение, он полагал, в нем давно разложилось, равно как и душа, — с появлением в замке Альфреда что-то в груди то ныло, то трепетало. — Что же делать? Прошу, позвольте покинуть мероприятие? — И лишить себя, без сомнения, чего-то запоминающегося? Исключено. Герберт, поджав губы, фыркнул: порою отец был жесток. — Может, мне обратиться к герру Абронзиусу, чтобы он проткнул меня колом? — Не драматизируй, сын мой. Тебе больше двух сотен лет — уверен, ты в состоянии пережить один, пусть и курьезный, вечер. Отвернувшись от графа — не преминувши эффектно откинуть волосы, — Герберт стал искать человека, кто мог бы ему помочь в щепетильнейшем положении. Он нашел его в другом конце зала. Альфред — его милый Альфред, всегда такой добрый, послушный и сострадательный — вел беседу с профессором, старательно не обращая внимания на прочих гостей. Этот вечер обещал их развлечь, привнеся хоть какое-то разнообразие в унылую, монотонную Вечность. Скромный праздник, на котором не требовалось юных дев и помпезных речей; между тем, был повод похвастать нарядом, обменяться последними сплетнями. И запасы из погреба, щедрые, позволяли не замечать затесавшихся средь вампиров людей. Профессор с Альфредом были единственными, кто нуждался в человеческой пище. Запах картофеля и оленины поначалу был неприятен для чувствительного обоняния Герберта, но он быстро привык; пирожные тоже его не влекли, зато смотреть на Альфреда, с удовольствием их поглощавшего, было… воистину сладко. Намедни мальчик, спасенный — не из благородства, конечно, а по личным мотивам — с очередной нескончаемой лекции, оценил выбранный им костюм: кружевная отделка и стразы по ярко-лиловому шелку. Герберт был так обрадован и вдохновлен, что, поддавшись порыву, обязался исполнить в честь живых гостей арию. И опять же, о чем он думал?! — Да, профессор, глубина Вашей мысли во второй монографии… ой! У бедняжки враз сбилось дыхание, стоило Герберту, вцепившись когтями в манжету бордового пиджака, потащить его к ближайшей колонне. От Альфреда, дотоле на редкость спокойного, пахнуло кислинкой испуга. — Chéri, мне нужна твоя помощь. Настойчивость, Герберт уже изучил, его напрягала — особенно если они оставались наедине друг с другом. Его руки — вот глупый! — рефлекторно метнулись к горлу, подтягивая воротник. — М-моя помощь? Вы ведь… н-не голодны? Виконт раздраженно цокнул, отнимая ладони Альфреда от шеи и поправляя скосившийся бант; он кивнул сам себе, заодно отряхнув ему лацканы. — Не трать мое время на эти ужимки. Я… Тут воздух в легких иссяк. Пришлось, вздернув нос, начать заново. — С учетом того, насколько я безупречен, несложно предположить, что я одарен во всем, к чему бы ни прикасался. Ты не поверишь, но… Альфред смотрел на него — своими большими, встревоженными глазами, — и ждал, очевидно, теряясь в догадках. — Я не могу, — он помедлил, — кхм, петь. Пафос в тоне, трагично-монументальный, обозначил масштабы трагедии: с таким сообщали, к примеру, что революция осталась восстанием. — Что? — Не могу! — Сегодня или вообще? — Совсем. Просто не было практики. Шестеренки в голове у Альфреда, кажется, встали на место, паззл сложился, и в лице отразилось… Что угодно, только не сожаление. Уголки его губ — обветренных, нежных, до сих пор им, Гербертом, не целованных, — дрогнули. Взмыли вверх. Он попробовал подавить сей порыв, но не слишком-то рьяно. — Ох, ну… Вы могли бы продемонстрировать весь свой навык? Сделать, что в Ваших силах. Вампир метнул в него взгляд — свирепый, но без угрозы. Мальчишка, увы, считывал полунамеки, потому как улыбка его не угасла. — В твоих силах, Альфред, быть достойным приятелем, который не бросит в беде меня и мою репутацию. Или мне стоит ее оправдать посредством укуса? Мальчик… расхохотался. Контраст обещания, с коим Герберт оскалился, и непосредственности, с коей тот все воспринял, разбередил угрюмость. И то, как вампир поджал губы, недовольный, обиженный, усугубило ситуацию. — Помоги мне, мой ангел. Пожалуйста. Альфред вскинул левую бровь — обычно он делал их "домиком". — Если Вы отзовете угрозу. Его бравада сразила обоих. Разве не было до́лжно ему, человеку, благоговейно бледнеть, покоряясь вампирской воле? Перемена в их отношениях Герберту не понравилась — он ощетинился. — Во имя огня и крови, Альфред, может, ты перестанешь вести себя неразумно? — Из нас двоих — я? Виконт стиснул зубы, да так, что их скрип был отчетливей клавесина, набиравшего мощь где-то на заднем плане. — Что ж, будь по-твоему, — выплюнул, пренебрегши манерами аристократа. — Давай, назначай свою цену. Наслаждение, что доставляла ситуация, Альфред уже не скрывал. — Я хочу знать, зачем Вам ставить себя в уязвимое положение? Если Вы не занимаетесь пением, зачем объявили, что исполните арию? Молчание между ними, провиснув и загустев, точно толстые нити патоки, тяжелело, затягивалось. Виконт разрывался меж принудительным откровением, чего желал избежать, и условием их уговора. Прошла минута. Еще, и еще. Альфред проявлял терпение, граничащее с упрямством. — Я мечтал произвести на тебя впечатление. Ради того, чтобы эти глаза напротив распахнулись в смущении и замешательстве, чтобы блики заиграли в них мягче, чем сияние тысяч свечей, и щеки нали́лись малиновым манким румянцем, стоило в кои-то веки вспомнить почившую честность. С другой стороны, так ли Альфред — пытливый и склонный к анализу, как любой человек из науки, и вдобавок сказочно чуткий — был потрясен? Еженощно вампир развлекал его разговорами — если речь не касалась наивных стихов о прекраснейшем в мире чувстве, он оттаивал и расцветал; путь к душе его пролегал не такой уж тернистый — всего-то подбросить дрова, чтоб камин трещал тепло и уютно, не выпустить в запале клыков и обсудить беллетристику, а не теории о чесноке, зеркалах и влиянии полнолуний. Герберт заботился о комфорте Альфреда, и тот, всю жизнь обделенный и оттого чересчур восприимчивый, умеющий быть благодарным, в отличие от отцовых девиц, не мог это не ценить. И не мог не сравнить, как виконт встречал комплименты от свиты и как — от него: ленивая, пресная скука против искрящего счастья. Не то чтобы Герберту за всю его жизнь и не-жизнь никогда не отказывали. Не то чтобы он подолгу страдал — скорее, тешил себя мимолетными драмами, переняв этот пыл от отца, воспевая талант изнывать, как герои байроновских романов; себялюбивый и непостянный, он забывал имена своих пассий стремительней, чем оных сменял. Но Альфред… Альфред пробудил в нем что-то, из-за чего его сердце искренне тосковало. Было бы крайне… досадно, если бы он… …не подался вперед, обдавая щекотным дыханием. Виконту представилось: мальчик, неожиданно храбрый, заправляет ему за ухо прядь и скользит по щеке деликатными, робкими пальцами. — Произвести впечатление? — прошептал он задумчивым эхом. — Я очень тронут, однако… в следующий раз лучше пригласите меня на прогулку под звездным небом и поцелуйте в саду, среди спящих роз и тюльпанов, чем попадите в ситуацию, из которой Вас нужно спасать. Договорились? Герберт, нахмурившись, замер. — Я не ослышался? Тебя привлекает… Тот расплылся в лучезарной улыбке — такой, какой обветшалые, поросшие плесенью и паутиной стены замка еще не знавали. — …идея вкусить Ваше пение? Безусловно. — Альфре-е-ед! Ночь была свежей и темной. Вопрос с выступлением так и не был решен — часов до рассвета хватало на то, чтобы и опозориться, и блеснуть, и даже расширить программу, — но оба они предвкушали чарующий променад.