периферический катарсис

***

      – Ты – трус! – бросает Звёздочка отрывисто и немного царапающе, по-лисьи щурящиеся тёмные глазки её вспыхивают разочарованно-злым предостережением, запальчивым оскалом хищного зверька. – Продолжай угождать тем, кто тебя ненавидит!       Глубина лжёт, похотливую сумасбродность не прикрывая – поцелуи Звёздочки короткие, порывистые, карамельно-ласковые не могут ведь принадлежать чешуйчатому гаду, хотя он скользкой муреной вокруг неё вьётся. А-Трейн это наверняка знает, как и то, что жидкий янтарь глаз строптивой звёздной девчонки хранит в себе тишину злых тайн и планов больших по отмщению, целому перевороту – играйся, да не заигрывайся, кроха, что-то нечисто в твоих кровавых мечтах. Не думай о покушении слишком громко – Хоумлендер услышит твои мысли. У Звёздочки – сжатые кулаки, запах лака для волос, перечёркнутые надежды ребёнка с окраин на миссию великую и торжественную – у Звёздочки привычка жить так, будто есть путь к отступлению или несколько жизней в запасе, хотя А-Трейн порой видит на эфире её напряженную по-заложнически шею, когда Хоумлендер руку малышки Энни в своей сжимает, и всё вокруг них становится вмиг противоестественным, угрожающе чужеродным, почти плотоядным – воздух тянется сгустком расплавленного фосфора.       Хрустко же ломается порой фундамент мирового спасения – помнится, подростковая влюблённость Энни тошнотворной волной накрывала, когда Глубина, маленькую голову удерживая, сминал шершаво её светлые кудри, в краснеющие глаза по-рыбьи бездумно вглядывался, высверливая во лбу дыру зияющую с разбегающимися от неё трещинами на фарфоре кожи; теперь же от настоящих безумств тирании трясутся поджилки – пугливый несчастный Глубина психопатам в подмётки не годится.       У Звёздочки для него арсенал колких фраз про межвидовые связи заготовлен, для Хоумлендера кипит, назревает что-то необъятно глобальное, только ей и её странным знакомым известное, а для Реджи – ничего нет, кроме ультиматумов заносчивых, и он свою неясную ревность с подрагивающими желваками и скрипом зубов в труху пережёвывает.       Дорогая, милая Энни, зачем же любимице публики терзать себя навязчивыми мыслями о том, что ты неизлечимо больна, изуродована неудачным экспериментом? В крови твоей среди лейкоцитов – разве смертельная отрава синим пылает, а не благословение свыше? Привередливая девчонка никогда не узнает, что такое по-настоящему принять своё медийное предназначение, никогда не поймёт, каково это – медленно терять то, чем живёшь.       Дорогая, милая Энни – что-то в этом духе Эшли елейно щебечет в уши – протри глаза, старина А-Трейн, ради её пылающего солнечным янтарём взгляда ты сожрать с потрохами готов своё барахлящее, последние винтики и болтики теряющее сердце, вот уж подкормка для медиа, вот уж гарантированный взлёт рейтингов!       Только Звёздочке инфоповоды противны как прикосновения Хоумлендера по-отечески крепкие к её плечам, безразличны как подаренные Глубиной ракушки хирохито и «Clanculus puniceus» – милые и похожие на спелые клубнички, вот только Глубина всю свою милоту проебал ещё в день знакомства с Энни, слёзные дорожки из невинных глаз её с плотским наслаждением выбивая.       Что было в голове Звёздочки в тот день, когда она спасала, заводила заново препаратом иссушенное сердце А-Трейна, как заводят ключиком старую шкатулку с танцующей балериной? Хвалёное милосердие Звёздочки прежней – с её трогательно тонкими кистями и маленькими коленями – ласково мерцающей, а не испепеляющей, Звёздочки до вступления в Семёрку, её прощение фиалково-гиацинтовое, сахарнее молочных коктейлей, которые А-Трейн пьёт, пока зубы сводить не начнёт – иначе никак не объяснить её жест доброй воли, и зависимость от Энни такая же упоительная как эти бессмысленные калории, как исступлённое ощущение скорости, как губительная доза препарата V и следующая за ней паническая атака.       Когда Реджи стирает лицо тому, кто лишил его брата ног, только устало сведённые к переносице брови и тонкие веки Звёздочки стоят перед ним галограммой; А-Трейн на жарящий асфальт ложится с зашкаливающим пульсом – подаренное тобой сердце и подаренное тобой время, Энни, не были прожжены зря.       Глядя в небо, ядовито голубое как после ядерного взрыва, Реджи думает, что кто угодно там может господствовать, но только не развращённый могуществом псих в дурацком плаще. Возмездие на вкус не лучше крови девчонки, останки которой разлетелись когда-то вкраплениями спинно-мозговой жидкости по тротуару.