В радуге вьюг

Зима застала Даламара далеко от Сильванести. Далеко вообще от любой цивилизации. Было ощущение, что на Кринне жизни не осталось вовсе… Даламар помотал головой, будто стряхивая с неё глупые мысли. Надо было отдохнуть, но лишняя минута без движения только приближала к неминуемой смерти от голода или холода, поэтому он упрямо шёл по бескрайнему полю, проваливаясь в рыхлый снег почти по колено. Каждый вдох ледяного воздуха отдавался режущей болью в груди, и несмотря на то, что эльфы редко болели тем же, что люди, это явно было воспаление лёгких. Даламар набожным никогда не был. Вот совсем. Он всегда отрицал, что некие высшие силы определяют за него ход его же жизни, но сейчас… Сейчас эльф остановился, поднял голову к небу, глядя в темноту с надеждой. Он уже не понимал, чего ждёт и во что верит, но сил сделать ещё хотя бы шаг не было. Поднялся ветер. Он вскружил вихрь блестящих в свете Серебряной Луны снежинок, прошёлся ледяным касанием, будто лезвием, по и так замёрзшему лицу. Из-за редких облаков показалась Луна. Ещё одна, которой сегодня на небосводе места не было. Нуитари надменно взглянула с высоты, заставив Даламара содрогнуться. Эльф почувствовал присутствие чего-то потустороннего, гораздо более сильного, возможно даже за гранью его понимания. На глаза навернулись непрошеные слёзы, Даламар упал на колени, вспоминая все молитвы Паладайну, какие только слышал от эльфийских жрецов, и шепча их еле слышно, одними губами. — Не поможет, — прошелестел в устрашающей тишине чей-то спокойный голос с едва уловимой тенью насмешки в нём. — Точно не против меня. Даламар зажмурился, отсчитывая мгновения до своей смерти и не смея даже взгляда поднять на говорящего. От него веяло холодом, ещё более сильным, чем тот, что окружал эльфа, силой и властностью. Подбородок мягко огладили чьи-то пальцы, по ощущениям буквально выточенные изо льда, заставили поднять голову. Даламар открыл глаза, видя перед (или лучше сказать «над»?) собой человека, а точнее, того, кто человеком только притворяется. Мужчина лет сорока, крайне болезненного вида и со странными, будто сверкнувшими во тьме, золотыми глазами со зрачками в форме песочных часов. Он был одет в длинный чёрный плащ, чем-то напоминающий тот, что носят Чёрные маги, но без защитных рун по краю ткани, ведь в защите он явно не нуждался. — Встань, — произнес он негромко, но так, что Даламар сразу понял: это не просьба. Он поднялся, всё так же покорно склоняя голову и не смея даже спросить о чём-то. — Как твоё имя? — Даламар. Даламар Арджент, господин, — отозвался эльф, выбрав обращение наугад. Незнакомец на это только усмехнулся: — Меня зовут Рейстлин. Точнее, имён у меня много, пожалуй, даже слишком, но ты будешь звать меня так. Каждое слово незнакомца, назвавшегося Рейстлином, отдавалось странной дрожью в теле Даламара. Впервые он видел кого-то, настолько властного, что сразу становилось понятно: неподчинение ему ни до чего хорошего не доведет. Рейстлин склонил голову к плечу, блуждая искренне заинтересованным взглядом по фигуре Даламара, будто старался прочесть его, узнать всё без слов. Даламар, вопреки ожиданиям, так и не почувствовал попытки вторгнуться в его мысли с помощью магии, что было приятно – не стоит всяким проходимцам видеть, что у него в голове. — Ты изгнанник, а не путешественник, — не спрашивая, а утверждая, проговорил Рейстлин. — Что же так разгневало твоих господ? — Занятие Чёрной магией, — уважительное обращение уже почти сорвалось с губ, но Даламар удержал себя. — Я предпочёл её родине. — Ценишь магию? — тихий смешок прозвучал в ответ. — И даже не попытался пойти на сделку, когда тебя раскрыли? Знаешь, Даламар, это, конечно, смело, но столь же глупо. Бледные от холода щёки Даламара вспыхнули румянцем – то ли от стыда, то ли от злости. — Глупо оценивать чужие поступки, не зная приведших к ним обстоятельств, — отрезал он. — Я родился в доме Слуг, мной помыкали и пользовались. Да, между своим народом и Искусством я выбрал последнее и не думаю, что нуждаюсь в каких-либо комментариях по этому поводу от незнакомцев. Ярость кипела внутри: да как этот Рейстлин вообще смеет что-то говорить о нём?! Изгнание для Даламара было самым страшным воспоминанием, и упрёк, как бы ни было стыдно признавать, задел за живое. — Незнакомцев?.. — с усмешкой переспросил Рейстлин, и Даламар почувствовал, будто вокруг стало холоднее. — Думаю, мне сто́ит представиться получше. Я – Бог Маджере. Бог зимы и смерти, и ты, эльф… Неудивительно, что ты ничего обо мне не слышал. Твой народ ведь не признаёт никаких сил, кроме светлых, да и знания о тёмных богах, насколько мне известно, у тебя на родине, практически недоступны. Понимаю. Это даже забавно – не припомню, что бы кто-то осмеливался мне говорить, что я глуп. Даламар застыл, не зная, что ему делать, как вообще можно реагировать на эти слова. Вероятно, его сейчас просто испепелят на месте, не думая: он ведь позволил себе разговаривать с Божеством столь грубо, а такое… Не прощается. Но секунды шли, а Рейстлин не спешил что-либо делать – ждал реакции. И Даламар решил, что будет действовать, как и перед изгнанием, в конце концов, сейчас предавать себя и опускаться до извинений было бы просто жалко. — Не ожидал, что некто столь могущественный станет общаться со смертными, — ровно, почти невозмутимо проговорил он, хотя внутри всё сжалось от страха. — Но даже если и так – мне всё ещё не кажется, ваше мнение… Справедливым. И этот вопрос, я думаю, можно закрыть. Бог смотрел на Даламара так, что тому показалось, что он ниже Рейстлина, хотя на деле всё было с точностью до наоборот. Маджере сделал шаг вперёд, преодолевая последнее разделявшее их расстояние, так, что Даламар даже отреагировать не успел, хотя от странной близости, тесноты, сразу захотелось вернуть дистанцию. На закрытую недостаточно теплой для такого холода мантией грудь легли пальцы, Даламара словно парализовало. Он стоял, будучи неспособным двинуться, и чувствовал, что в его тело вливается магия – наверняка смертоносная. Разумеется, ничего хорошего после подобной выходки ему ждать и не стоило. — Ты не умрёшь, — прошептал Рейстлин. Его глаза вспыхнули в темноте золотым огнём, и лишь зрачки странной формы остались чёрными пятнами посреди радужек. — Было бы очень жаль потерять такого мага… Из тебя выйдет толк, обещаю. И в следующий миг Даламар почувствовал, будто засыпает. Всё тело расслабилось, а мир, пошатнувшись, начал стремительно лететь то ли вверх, то ли вниз… Последнее, что Даламар ощутил, уже не поднимая внезапно отяжелевших век, – то, как бережно его подхватили чужие сильные руки, не давая упасть, и опустили прямо на снег, как на мягкую перину. И лишь холода не было. Только странное умиротворение и желание хоть немного передохнуть…

×××

Пробуждение вышло… Странным. На тело сверху давило что-то небольшое, но теплое и, кажется, живое. Даламар вынудил себя открыть глаза и понял, что лежит на постели под одеялом, а на нём – вот уж неожиданность – сидит кот. Большой, белый и очень наглый, он перебирал лапами по одеялу, но, поняв, что его заметили, быстро ретировался. На этот звук в комнату вошла немолодая женщина, явно человек. Увидев, что её гость проснулся, она улыбнулась: — Ты наконец очнулся. Как твоё имя? — Даламар Арджент, если позволите, — не без труда Даламар поднялся, немного кланяясь. — Я долго спал? — Больше суток. Тебя нашли лежащим в снегу недалёко от нашей деревни, удивительно, как ты не замёрз насмерть с таким-то ночлегом, — женщина покачала головой. — Я – Йенна, ведьма Красной Ложи. Поживёшь у меня, пока не встанешь на ноги. — Да я… В порядке, — Даламара смутило то, насколько легко незнакомка говорит о том, что готова ему помочь. — Уверен? — усмехнулась Йенна и, подойдя, положила Даламару ладонь на лоб. Даламар вздрогнул: чужая рука показалась ему такой же холодной, как рука этого «Бога» из сна. Стоп… Сна? Всё указывало на то, что произошедшее – лишь сон, если подумать логически. Какой Бог стал бы задумываться о жизни смертных и тем более взаимодействовать с ними? Нет, бред. Конечно, это было просто сновидение, такое реалистичное и всё же не имеющее ничего общего с действительностью. — У тебя жар. И ты никуда не пойдёшь, пока хотя бы не вылечишься, — заключила Йенна, заставляя Даламара сесть обратно на постель. — Ложись. Я принесу чай.

×××

Когда Даламар смог самостоятельно подниматься с постели, первым делом Йенна отправила его в купальню. Он собирался уже залезть в небольшую деревянную ванну, как вдруг обернулся, и сам не зная, зачем. За его спиной оказалось зеркало, и Даламар даже сквозь испарину увидел на своей груди пять красноватых отметин, будто сложенных одна за одной в неровную полуокружность. Они не были большими, размером чуть мельче сребреника. «Ты не умрёшь…» — прозвучал как наяву голос из сна. Или же… Конечно. Вот оно, доказательство того, что Даламару та встреча на поле не привиделась. Это было на самом деле, и Даламар уцепился за это осознание, как утопающий за соломинку. Отчего-то он понял: ему необходимо встретиться с Рейстлином снова, даже если для этого потребуются годы поисков. За несколько дней Даламар добрался до Палантаса – пешая дорога заняла бы в разы больше времени, но, к счастью, ему встретился торговец драгоценностями, которому было по пути с неопытным странником. Когда Даламар, придя к библиотеке Астинуса, уже поднял руку, чтобы постучать, дверь отворил один из эстетиков и сказал, что эльфа уже ждали здесь с того момента, как о его скором прибытии Летописцу сообщил «старый знакомый». Даламара провели в библиотеку и сказали, что та в полном его распоряжении, что не могло не удивить: простым людям ох как непросто попасть в эту обитель знаний и тем более – получить дозволение изучать любые её сокровища. Впрочем, Даламар не стал тратить время зря, сразу приступив к поискам книги, в которой были бы описаны способы связаться с богами. Таких было много, но ни в одной – о боге Маджере. Так, лишь заурядный оккультизм, с чьей помощью как максимум можно было призвать пару ничего не решающих божков, которых-то и богами назвать язык не поворачивался. Даламар провел в бесконечном лабиринте из стеллажей, которые, кажется, подпирали собой небосвод, много часов – настолько, что в какой-то момент, присев отдохнуть, даже задремал, будто убаюканный незыблемой тишиной священного места. Разбудил его глухой стук, будто что-то тяжёлое плашмя упало на каменный пол. Открыв глаза, Даламар понял, что так и есть: буквально в нескольких сантиметрах от его руки лежал изрядно потрёпанный, явно очень древний том. Одно движение изящной ладонью – и пыльная дымка слетела с шершавой обложки, позволяя увидеть заголовок. «Боги магии и природы. Всё об Искусстве. За авторством Летописца А.». Небольшая помутнённость сознания, оставшаяся после сна, слетела в один момент. Даламар встрепенулся, схватил книгу, чувствуя, как сердце в груди колотится часто-часто. Он выбежал из библиотеки, даже забыв попрощаться с Астинусом и краем сознания отмечая: до чего странно, что именно эта книга упала с полки…

×××

В ритуальном зале стоит тишина, лишь изредка нарушаемая шорохом одежд Даламара, когда он от волнения делает излишне резкие движения. Пентаграмма выходит почти идеально ровной, по её вершинам он расставляет свечи, а в центр – вороний череп. Ноги, как и тогда, на бескрайней зимней равнине, слабеют, и с тихим болезненным вздохом Даламар оседает на колени перед призывным кругом. За небольшими окнами под потолком зала можно увидеть, как ветви деревьев начинают качаться сильнее, будто боясь чего-то, а небо затягивает покровом облаков, но Даламар не видит. Он склоняет голову ниже, поднимает над левой рукой кинжал и прочерчивает им узкую полоску раны, из которой в чашу льётся тонкой струйкой кровь, будто на холсте растекаются краски. Слова ритуала Даламар шепчет одними губами, прикрывая глаза и… — Признаться, я удивлён, — слышит он спустя несколько бесконечно долгих мгновений негромкий голос, снившийся ему, кажется, уже сотни раз. — Позволите спросить, чем именно? — немного осмелев, интересуется Даламар, не поднимая головы, но всё равно чувствуя: Рейстлин… Отчего-то расположен к нему. По крайней мере, он решил ответить на зов смертного – если всякую нечисть можно призывать и точно быть уверенным в результате, то взывая к Божеству, необходимо понимать, что приказать ему прийти нет никакой возможности. Бог сам решает, вознаградить нуждающегося своим присутствием, или нет. — Наглеешь… — в голосе отчётливо слышна улыбка и некоторая толика одобрения: Рейстлину явно нравится, как Даламар, ведомый благоговением и тягой к всесильному существу, идёт на что угодно, лишь бы добиться своей цели. — Впрочем, неважно. К слову, я бы предпочел, чтобы ко мне обращались на «ты». А насчёт твоего вопроса: Я хотел сказать, что удивлён твоему упорству. Я ожидал, что ты сумеешь найти всё необходимое для связи со мной, не раньше, чем через несколько лет, но… Ты меня порадовал. — Я… Я только хотел узнать о вас… О тебе больше и… — Даламар на секунду зажмуривается, осознавая, насколько глупа его затея. В тот момент, когда эльф убедился в том, что события той страшной ночи не были видением, он понял: его предназначение – служить Богу Маджере. Не Нуитари, не Такхизис, не кому-либо ещё. В этом будто сосредотачивался весь смысл его жизни, такой быстротечной в сравнении с божественным бессмертием. Но вот вопрос – а для чего Рейстлину слуги, жрецы? Он, кажется, и без них прекрасно себя чувствует, властвуя над теми, чей срок уже вот-вот подойдёт, и стихией, способной уничтожать почти всё живое. Если Рейстлин отвергнет его… То Даламар не представляет, как будет жить дальше. Возможно, если он оборвёт свою жизнь, то это приблизит его к тому, кто больше всех знает о смерти?.. — И? — с фальшивым нетерпением Рейстлин подталкивает Даламара к ответу, про себя посмеиваясь: о, в своём выборе оставить ему жизнь он точно не ошибся… — И стать твоим жрецом, — выдыхает Даламар, наконец поднимая полные надежды и странного отчаяния глаза на того, с кем мечтал встретиться последние несколько месяцев. — Я мог бы прославлять тебя, возводить храмы в твою честь, делать что угодно, лишь бы быть… Полезным тебе. Рейстлин почти восхищается: ни разу за своё неизмеримо долгое существование он не видел настолько… Страстных воздыхателей. О да, во взгляде почти чёрных глаз Даламара видна не только мольба, но и обожание. Любовь невероятно сильная, способная, если понадобится, весь мир перевернуть. И… Маджере не хочет признавать, но где-то глубоко-глубоко внутри он чувствует совершенно непривычное тепло, пусть и пока слишком слабое для того, чтобы давно сковавший сердце лёд дал трещину. Рейстлин убеждает сам себя: это всё не более, чем отголоски его эго, в конце концов, кому бы не льстило такое обожание? И всё же Даламар действительно бередит что-то в его душе – хотя наивно полагать, что Божество обременено такой глупостью, как душа – нечто такое, чего, как думал сам Рейстлин, в нём уже нет. Но это не означает, что всё будет настолько просто. — Мило… — скучающе тянет Рейстлин, наблюдая, как в глазах эльфа вспыхивает сначала радость, затем, на мгновение, страх, а после – непонимание. Что ж, сейчас Маджере расставит всё по местам. — Но спроси сам себя: зачем мне всё это? Я никогда не нуждался в том, что бы мне поклонялись, не хотел славы. Да и люди больше любят богов, несущих что-то светлое, скажем, Паладайна или Мишакаль. А я… Скажем так, предпочитаю оставаться в тени. Так что ответь, что заставило тебя полагать, что я соглашусь? Даламар замирает и ему кажется, что исходящий от Рейстлина холод заморозил само время. От его ответа сейчас зависит всё, и что-то подсказывает эльфу: если он начнёт приводить новые аргументы с целью переубедить Маджере, то тот этого не простит. Ему нужно не это. Да и сама жизнь время от времени располагает к тому, что бы поставить на кон абсолютно всё. — Потому что ты пришёл, — уверенно отзывается Даламар, с трудом контролируя грозящийся сорваться голос. — Если бы я и вправду был бесполезен тебе, ты бы ушёл, а может и вовсе не ответил на призыв. Но ты здесь, ты уже принял решение, хотя пытаешься показать, что это не так. Могу сказать лишь одно: ты не пожалеешь о своём выборе. Даламар осознаёт – за эти слова его ждёт либо смерть, либо, если он действительно не ошибся, исполнится то, чего он так жаждет. Рейстлину без надобности те, кто хотят слепо следовать за ним, ему гораздо интереснее взглянуть на тех, кто способен что-то ему противопоставить. Необязательно даже, чтобы это был некто, сравнимый по силе. Да, Даламар готов на многое, лишь бы быть подле Бога Маджере, однако это вовсе не подразумевает, что он будет соглашаться со всем, что Рейстлин скажет. Напротив, Арджент ощущает странный азарт, идя наперекор Божеству, нежелание сдаваться без боя. И Маджере до сих пор помнит, как в глазах находящегося в одном шаге от гибели Даламара зажглась воспитанная страданиями, непоколебимая готовность стоять на своём до конца. Даже понимая, что в случае неповиновения его может ждать мучительная смерть от руки Божества, Даламар не стал унижаться и просить прощения за проявленное неуважение. Парадоксально, но именно в противном случае Рейстлин скорее всего убил бы его или, по крайней мере, точно никогда больше не стал интересоваться им. Но Даламар не разочаровал Маджере, отнюдь нет. И наградой ему становится одобрение, сверкнувшее в глазах Рейстлина, удовлетворённая улыбка, изогнувшая бледные губы, и рука Бога, что плавным движением ложится на затылок эльфа и, вцепившись стальной хваткой в чёрные пряди волос, безжалостно тянет Даламара вверх. Тот вскрикивает от неожиданности и боли, но умудряется всё же встать на ноги перед Маджере. Бог смеётся тихо, притягивает эльфа почти вплотную к себе и шепчет, обжигая чужие губы до ненормального ледяным дыханием: — Для смертного ты слишком дерзкий. Или, может, слишком умный, хотя, подозреваю, всё сразу. Но ты прав. Отныне, Даламар Арджент, ты – мой жрец, слуга и ученик. Только я могу решать, жить тебе или умереть, и ни один Бог, кроме меня, не будет тобой владеть. И я надеюсь, что, как ты сказал, я не пожалею об этом решении. Даламар почти не дышит, пока Рейстлин оглашает свой вердикт, и смотрит на него широко распахнутыми, полными слёз, – неясно только, от боли в затылке или от терзающих сердце эмоций, – глазами. И как только Маджере замолкает в ожидании ответа, эльф делает ещё одну, абсолютно безумную вещь, зная, что сразу за ней последует наказание за вольность. Он подаётся вперёд буквально на полсантиметра, и этого оказывается достаточно – его губы соединяются с губами Бога в несмелом, каком-то даже торопливом поцелуе, в который жрец стремится вложить всё – благодарность, облегчение и безграничную любовь. Он честно хотел бы остановиться, не делать того, что может умножить на ноль все его старания, но чувства переполняют возбуждённое сознание, и прятать их – всё равно, что пытаться удержать на цепи цербера. Кажется, не может смертное создание испытывать столько ощущений одновременно. И всё же, Даламар не отстраняется, пока в лёгких не кончается кислород, и только тогда он прерывает поцелуй, чтобы сделать глоток воздуха. В глазах напротив – смесь абсолютно не считываемых эмоций, по которым даже нельзя понять, что ждёт жреца через мгновение: смерть или… Нечто иное. Время растягивается в бесконечность, но наконец Рейстлин будто отмирает и, вновь стиснув волосы Даламара в ладони, внезапно целует его первым, но, чувствуя абсолютную власть над ним, действует гораздо увереннее: требовательно раздвигает чужие губы языком, кладёт вторую руку на загривок жреца, буквально упиваясь собственным превосходством. Впрочем, торжество его длится недолго, ведь через несколько секунд силы словно бы покидают Даламара, и Богу приходится подхватить его, позволить опереться на себя, дабы слишком впечатлительный жрец ничего не повредил себе при возможном падении на каменный пол. – Я определённо сошёл с ума… — бормочет Рейстлин себе под нос, почти краснея от непривычного ощущения близости. Чувство странное, но не вызывающее желания отстраниться, лишь немного сбивающее с толку. Даламар, быстро оправившись после секундной слабости, смеётся, не спеша прерывать такой момент: — Какой учитель – такой и ученик, верно, Shalafai? Маджере закатывает глаза и, убедившись, что его поддержка больше не требуется, всё же делает шаг назад: — Я бы сказал, какой Бог – такой и жрец. Хотя, честно говоря, я за собой такой наглости, как у тебя, не замечал!.. — Всё ещё впереди, Shalafai, всё ещё впереди… — хихикает Даламар и тут же жалобно ойкает, когда в момент помрачневший Рейстлин хватает его за острое ухо, немилосердно сжимая чувствительный хрящ и шипя раздражённо: «Убью…».

×××

В небольшой келье царит полутьма, однако это не мешает эльфу, облачённому в жреческую мантию, неспеша располагать на высоком стеллаже книги, тихо шуршащие, когда он ставит их на свои законные места. Трещат в камине дрова, шелестят за окном только недавно распустившиеся листочки деревьев, едва слышно тикают часы, отмеряя секунды – словом, не вечер, а идиллия. Правда, кого-то явно не хватает… — Мне кажется, или ты снова засиживаешься допоздна, хотя я тебе это запретил? — ровный, прозвучавший почти без вызова вопрос совсем не пугает Даламара, ведь он давным-давно научился предчувствовать появление своего Бога за несколько мгновений. Жрец улыбается и с нарочитой невозмутимостью продолжает наводить порядок: — И тебе привет, Shalafai. Могу задать встречный вопрос – мне кажется, или ты кое о чем забыл? — вкрадчиво, даже с долей укора осведомляется он, и только закончив свою работу, наконец разворачивается к Маджере лицом. На лице Бога на долю мгновения отражается непонимание, которое моментально сменяется холодной настороженностью. — Смотря, о чем ты, — за почти привычной надменностью в хриплом голосе слышится тень скрытой тревоги: к чему это клонит Даламар? Рейстлин судорожно перебирает в голове варианты того, что его несносный ученик может иметь ввиду, но ничего на ум не приходит… Маджере крупно вздрагивает, когда оказывается в кольце родных рук – он и не заметил, как жрец успел подняться со своего места и приблизиться. Вот уж в чём с Даламаром никто тягаться не может, так это в бесшумности. Он, если того требуют обстоятельства, способен передвигаться настолько тихо, что ему, вероятно, позавидовал бы любой хищник, выжидающий добычу в засаде. Хотя… Несмотря на очевидные им обоим роли Бога и жреца, подчиняющего и подчиняющегося, временами Рейстлин рядом с Даламаром ощущает себя именно что добычей в цепких лапах хищника, и дело тут вовсе не в том, что Арджент сам пытается командовать или упаси Господь претендовать на власть, вовсе нет. Но раз за разом Бог обнаруживает – и сразу же старается отгородиться от этой мысли – что незнакомое ему до знакомства с Даламаром чувство принадлежности кому-либо, на самом-то деле, не так уж страшно́, и с ним даже можно некоторое время мириться. Главное, не слишком долго, иначе ученик ещё сильнее распоясается, а этого допустить точно никак нельзя. — Сегодня десятая годовщина лучшего дня в моей жизни и худшего в твоей, — мурлычет прямо на ухо своему Богу жрец, заставляя его вернуться в реальность. — И уже десять лет подряд я хочу пасть перед тобой на колени, каждый раз, когда тебя вижу, представляешь?.. — О, представляю, и гораздо лучше, чем ты думаешь, — ворчит Рейстлин так, будто Даламар, как и всегда, до невозможности его раздражает. — Хотя этот срок ничего не значит в масштабах моей жизни, да и твоей тоже, раз уж на то пошло. Так что, я думаю, нам стоит заняться чем-то более… Значительным. Потому что лично я не отказался бы от пары бокалов вина и… Чего-нибудь вкусного. Даламара мог бы расстроить такой ответ, возможно, даже обидеть, но не зря же он все эти годы служил величайшему, по его мнению, из богов. Жрец прекрасно понимает: Рейстлину польстило поздравление, но говорить об этом он в жизни не решится. Лучше говорить так, намёками, плавным изгибом губ и взглядом, выражающим всё куда лучше слов. Да и фраза Бога об ужине тоже выдаёт его с головой, ведь Маджере знает, насколько Даламар любит знакомить его с человеческой едой, к коей Рейстлин, к своему стыду, пристрастился. Конечно, он вовсе не нуждается в удовлетворении каких-либо потребностей, но внезапно для себя Маджере открыл, что ему нравится пробовать то, что Даламар готовит, каждый раз удивляться новым сочетаниям и текстурам и блаженно прикрывать глаза, когда неуёмный жрец подцепляет из его тарелки, скажем, кусочек мяса и, зажав его между зубов, приникает губами к губам Бога, передавая, разделяя с ним этот вкус. Так что, шутливо поклонившись, Даламар отвечает: — Полчаса, Shalafai, и всё будет готово.