общенепринятое

Конфликт с Ильёй был неизбежен. Петя старался не думать об этом, старался отгонять любые мысли и вести себя как обычно. Но «как обычно» только ухудшало положение. Илье стало скучно. Или не скучно — просто он перестал смотреть на Петю такими глазами, как раньше. Как прошла последняя течка — и всё. Петя не понимает, что случилось. Не знает, почему Илья резко от него отстранился и начал рычать. Несильно, но так, что по позвоночнику пробегали неприятные мурашки от страха. Хотя Петя альф никогда не боялся — да и вообще чаще сам их напрягал своей энергией. Но от поведения Ильи действительно становится страшно. До дрожи в коленях и приступов тошноты — когда тревога настолько сильная, что переходит из головы на тело. Петя пытается игнорировать это. Пытается смягчить углы. Но иногда рычит на Илью в ответ. — Почему ты позволяешь себе так со мной разговаривать? — однажды рычит он на Илью, когда тот в очередном непонятном порыве оскорбил его, назвав… slut? Шлюхой? — Илья, объяснись. Он не кричит. Правда не кричит. Но звучит так тяжело, что невольно подавляет Илью. На что тот только сопротивляется. — А то сам, блять, не знаешь! А Петя действительно не знает. Но Илья не слышит его аргументов. Не хочет слышать — гнёт свою линию, злится и влепляет Пете звонкую пощёчину. Петя делает шаг назад и прикладывает ладонь к щеке. Боли не чувствует — ему кажется, что этим действием Илья уничтожил то, что они строили последние месяцы. Он смотрит на Илью и не видит в его глазах вины. Только чистую злость. Сам чувствует, как к горлу подкатывает ком. Чувствует, что тело начинает мелко потряхивать. И не понимает — он сейчас или расплачется, или ударит в ответ. И если всё-таки выберет ударить, то ничем хорошим это не закончится. — Собрал свои вещи и ушёл, — говорит он, глядя на Илью. — Сейчас же. Илья стоит напротив, тяжело дышит и смотрит в ответ. Не двигается даже. Петя чувствует, как злость поднимается внутри него — животная, неконтролируемая. — Собрал свои манатки — и ушёл, — повторяет Петя приказным тоном. Илья всё ещё смотрит на него и не двигается. Только зубы стискивает так, что даже скулы заметно напрягаются. — А то что? — спрашивает он с каким-то странным вызовом. — Ничего, — Петя слишком резко дёргает плечом. — Без вещей вернёшься в штаты. И почему-то только после этого Илья с рыком пихает его плечом и идёт в комнату собирать вещи. Петя не смотрит. Не хочет смотреть. Только слушает, как Илья ругается на английском и что-то швыряет на пол. Это что-то, к счастью, не бьётся — Петя догадывается, что это какой-то подарок Ильи. Игрушка или, возможно, книга — всё-таки хлопок был сильным. Ровно через десять минут хлопает уже входная дверь. Илья раздражённо бросает свой экземпляр ключей на тумбочку у выхода и молча хлопает дверью. Договорил, значит. Петя долго смотрит на закрытую дверь. Так долго, что перед глазами начинает всё расплываться от сдерживаемых слёз. Господи, как же ему обидно! Он никогда не делал ничего плохого Илье. Он верный омега, любящий партнёр… с чего Илья так взъелся на него? От мыслей об Илье становится плохо физически — начинает болеть голова и снова подступает тошнота. Но на этот раз порыв настолько сильный, что Петя спешит в ванную и минут пять с периодичностью опустошает желудок — даже когда в желудке кроме кислоты, кажется, уже ничего и не остаётся. Когда сил совсем не остаётся, он плетётся в комнату, где каждый угол пропитан горьким запахом сгоревших кофейных зёрен. Злостью и разочарованием Ильи. Петю душит этот запах. От него болит и кружится голова. Но он не может заставить себя встать и открыть окна. Проветрить помещение. Потому что запах хоть и душит, он всё равно родной. Плакать не хочется. Очень сильно не хочется — но он жмурится и понимает, что по щекам давно текут горячие солёные слёзы. Такие предательские, что теперь Пете стыдно перед собой. Плакать не хочется. Но он почему-то плачет и чувствует себя брошенным щенком, с которым было весело играться, пока он новый элемент в жизни, а потом ответственность давит… Чувствует, что, может, он действительно в чём-то виноват? Если бы только Илья всё объяснил. Но Илья не объяснит. Потому что в порыве эмоций Петя методично закидывает все аккаунты Ильи во всех соцсетях в бан, так, чтобы тот не смог до него добраться. Раз позволил себе один раз ударить — больше в петиной жизни он не появится. Вечером Пете почему-то становится невыносимо. Он не понимает, что хочет — его ломает, трясёт и тело требует чего-то… Чего-то. Петя мечется по комнате и всё пытается что-то найти. Даже когда время переваливает за полночь и ему вообще-то давно пора идти спать. Он не может. Ему не хватает. Его всё тянет к чему-то… В шкафу он находит одну сложенную футболку с логотипом одной старой рок-группы. Футболка самая обычная. Петина. Но от неё пахнет кофе и вишнёвым сиропом. И Петя вытаскивает её, рассматривая. Вроде ничего нового, но стоит ему прикрыть глаза — и он видит картинки определённого характера. Видит Илью, который брал его, в этой самой футболке, неприлично большой для него. Но Илье нравилось таскать его вещи… Видит, как он сам берёт Илью, распластавшегося по кровати в этой же футболке. И сильно-сильно жмурит глаза, прогоняя наваждение. Илья буквально несколько часов назад обвинил его в измене. Оскорбил. И ушёл куда-то. Пете очень хочется добавить «нахер», но он не может. Прижимает к лицу футболку, вдыхает знакомые ароматы и только так засыпает. Просыпается с ней же у лица и почему-то чувствует, что не может дышать. Судорожно дёргается и садится на кровать. Тошнит. Снова тошнит. Петя про себя скулит и думает, что он всё-таки где-то сошёл с ума. Потому что его вторую неделю тошнит с неясной периодичностью. Вот он сидит, долго и глубоко дышит, а вот уже летит в ванную и больно падает на колени перед унитазом, но вырвать не может — нечем. В голову закрадывается мысль, которую Петя хочет игнорировать. Не хочет о ней думать — надо просто забыть и прогнать. Но как будто она — единственное, что готово объяснить его состояние последние дни. Петя долго приводит себя в порядок. Слишком долго для человека, который привык всё в своей жизни контролировать. Долго моется. Долго держит какой-то кондиционер на волосах. Долго чистит зубы и даже неглубоко режет щёку, пока бреется. Смотрит на ранку и пару капель крови, потёкших от неё, и вздыхает. Это даже не больно. Неприятно — но не больно. Вздохнув, Петя лезет в аптечку за перекисью, чтобы обработать ранку, и натыкается взглядом на тест на беременность. Однажды Влад припёр его вкупе с другими таблетками, когда Петю скрутило тяжёлой течкой, а потом долго извинялся и стеснялся этого факта. Тогда тест Пете не нужен был — ну, при полном отсутствии личной жизни залететь сложно, а непорочное зачатие игнорировало медицину, которой Петя доверяет больше. На тест смотрит, но оставляет его в аптечке — пусть дальше лежит. Ну не может же он быть действительно беременным? У него естественный цикл не то что нестабильный, он существует где-то в теории… Подумаешь, провёл раз течку с альфой… ну и что, что с этим же альфой он был в постели не один раз… Думать об Илье не хочется. Илья ушёл. Сам. Ничего не объясняя. Оскорбив его. Ушёл. А Петя пытается подавить мысль, что он вообще-то скучает. Но унижаться и возвращать Илью он не собирается. Неделю Петя живёт как обычно — прерываясь на слабость, частую утреннюю тошноту. Общается с друзьями, ходит на тренировки и почти не думает о глупом альфе, который всё ещё скитается, наверное, по Петербургу… Или всё-таки улетел обратно? Петя не знает. Не спрашивает ни у кого. Просто… иногда думает. Навязчиво думает. Но отгоняет мысли, когда вспоминает, как горела щека от удара. Правду говорит Влад, который откуда-то знает всё — да, говорит, улетел Малинин. Через два дня после конфликта. Ещё неделю Пете просто плохо. Он не понимает, что не так, почему бесконечно тянет живот, но нет никаких намёков на течку. Хотя ладно — до течки у него ещё много времени. Но он омега, у него десяток причин для боли в животе. Влад временами крутится рядом с ним и ловит его, когда Петя снова загибается от ноющей боли и пытается не выплюнуть свои внутренности. — Эй, дружище, — одним вечером говори он. — Тебе бы к врачу. Тебя вторую неделю мотает. — Да всё нормально, — вздыхает Петя. — Просто… — Не, Петь, «просто» это не когда блюёшь трижды на день, — Влад складывает руки на груди и качает головой. — Ты там случаем не беременный? Ну, хер знает… Петя недовольно хмурится и качает головой — не отрицая, но и явно не соглашаясь. Влад хмыкает, не настаивая. Петю почему-то это бесит — несильно, но бесит. Он держится, чтобы не сказать что-то обидное, сам понимает, что будет груб. Но в голове эта мысль, оформленная другим человеком, покоя ему не даёт. Вернувшись домой, Петя долго ходит вокруг да около мысли о том, чтобы всё-таки сделать тест. Даже достаёт его из аптечки, но использовать всё не решается. Полчаса, час. Через два всё-таки рискует и долго читает, как правильно делать. В моменте даже думает, что это как сдавать в двадцатый раз допинг-тест. Результатов не ждёт. И в какой-то момент даже забывает о тесте. На самом деле не забывает, а навязчиво крутит в голове мысль о том, что он не хочет знать результат. Но спустя несколько минут идёт смотреть, что там показал электронный тест. Сначала Петя думает, что полосок нет. А потом видит — их явно две, они явные и чёткие. — Бля… — вырывается у Пети. Но один тест — не гарантия беременности, да? Петя успокаивает себя. Вечер сидит в футболке, которая всё ещё пахнет феромонами Ильи, и совершенно неприлично воет. Не от боли. Даже не от страха. А потому что не понимает, что происходит. Потому что чувствует, что теряет контроль над своим миром, над своей жизнью. Утром идёт сдавать кровь. Записывается к врачу. И через три дня слышит почти пугающее: срок беременности около пяти недель. Второй месяц. Возвращается домой Петя… никаким. Не испуганным. Не разбитым. Если только пустым — но тоже немного. Он думает о том, что должен вообще-то что-то чувствовать, но внутри пустота. Неприятная всеобъемлющая пустота. Петя долго сидит за столом и думает о том, что делать дальше. Пытается осознать мысль — он беременный. От Ильи, потому что больше никого в его жизни не было. А Илья ушёл. Не плачет. Сил нет на это. Просто… сидит. Смотрит в пустоту. И даже отключается в неудобной позе, потому что дойти до кровати не может.

***

У Пети трясутся ноги, когда он выезжает на лёд. Он и сам не понимает, что не так — день как день, он хорошо размялся, ОФП прошло без неприятностей, и намёка на усталость не было. Но на льду всё резко меняется. Он раскатывается. Круг, другой. Становится увереннее. Спокойнее. Только слегка тянет низ живота. Петя отводит эту мысль подальше — он омега, у него неприлично часто тянет живот, если каждый раз думать об этом, можно сойти с ума. Лёд послушный. Или Петя послушный, так мягко с ним взаимодействует — ноги как будто сами ведут его, без участия головы. Даже Вероника Анатольевна хвалит, говорит, что скольжение у него сегодня особенное. Удивительное даже. Петя улыбается. Смущённо отводит взгляд, но улыбается — приятно. Он скользит по дуге и готовится прыгнуть риттербер — вдох, выдох, толчок, группировка — и внезапно жёсткое приземление. Петя удерживается на ногах, но заваливается вперёд и неловко подставляет руку почти инстинктивно. Выпрямляется. Не упал. Вероника Анатольевна качает головой. Значит, заново. Петя идёт снова. Дуга получается другой, ощущается иначе, но всё так же спокойно — переход к прыжку Петя не ощущает почти, не помнит, чувствует только момент вращения — и выдаёт чистейший выезд. Ноги почему-то ноют, подрагивают. Но не подводят. — Молодец, — говорит Дайнеко. — Так держать. Петя кивает ей. Улыбается. По плану наработать каскад тройной лутц - тройной тулуп. Получается неплохо. Не идеально — Петя запинается перед тулупом, но всё равно прыгает его. Приземляет чисто, но начинает с ошибки. Второй раз слетает лутц — теряется ось. Петя не падает, но скользит рукой по льду, поддерживая себя. Снова выпрямляется. Ловит взгляд Вероники Анатольевны и снова идёт на заход. Дуга нравится. Она такая приятная, что Петя сам себе удивляется. Прыжок. Второй. Приземляется почему-то на коленях. Не падает сразу, но не удерживает равновесие и валится вперёд. Сильно, больно, до стиснутых челюстей. Петя поправляет волосы — невысокий хвост растрепался. Хочет пересобрать его, но просто сильнее затягивает резинку. Не страшно, потом сделает. Перед зеркалом. А сейчас — риттбергер. Вероника Анатольевна смотрит внимательно — Петя кожей чувствует. Ведёт его взглядом. И Петя скользит, дуга по наружному ребру стандартная, отточенная уже. Толчок — и недокрут. Петя приземляет тройной, но недокрученный. Сам чувствует, что что-то пошло не так. Почему-то ноги протестуют. Ноющая боль из живота спускается на бёдра. Но Петя отмахивается — он только что прыгал, бёдра не просто могут, бёдра должны болеть. Ничего страшного. Это нормально. Петя скользит по окружности катка, уперев руки в бока. Дышит долго, тяжело. Вероника Анатольевна спрашивает, в порядке ли он. Петя в порядке. Совсем-совсем. Точно. Она не верит. Вздыхает — но машет рукой. И Петя снова идёт на риттбергер. По ощущениям, дуга получается длиннее нужного, Петя готовится, но толчок сильный, почти отчаянный, ноги собираются правильно… Правильно? Оборот, два, три… пожалуйста, ещё один… Приземляется собой. Коленями, животом, головой от неожиданности бьётся о лёд. Больно. Первое, что чувствует Петя — больно. До цветных кругов перед глазами. До тошноты. До ощущения, что тело не его. Тело в целом не ощущается никак. Оно — одна сплошная боль. Вероника Анатольевна охает. Говорит что-то. Петя не слышит её. В ушах шумит кровь, шумит что-то так громко, что его только сильнее начинает тошнить. Он долго сглатывает вязкую слюну — и пытается собраться телом. Не может. Подняться не может — ног почти не чувствует. Где-то фоном думает, что это странно, так не бывает. Обычно ноги его, они держат. Сейчас ничего не держит. Разве только руки. Немного. Петя снова сглатывает слюну и чувствует, что к горлу подкатывает желчь. Тошнит… как же тошнит. Так больно. Ещё несколько секунд — и боль концентрируется в животе. Внизу, там, где её не бывает обычно. Живот сводит так сильно, что Пете выть хочется. Или сначала вырвать — а потом завыть. Он медленно поднимается. Ноги снова разъезжаются. Внезапно бёдра сводит странным спазмом. Сильно, ощутимо — и Петя понимает, что что-то не так. — Я подняться не могу, — говорит он так, что сам себя не слышит. Ему кто-то помогает. Не Вероника Анатольевна — кто-то из парней. Петя не запоминает. Но на ногах не держится и снова валится на колени. Больно. Как же больно… Петя делает шаг, точнее, то, что можно сделать на коленях, и что-то чувствует. Что-то странное. Тёплое. Что-то, что течёт по бёдрам. Мокро. Липко. Спортивные штаны прилипают к коже. Неприятно. Петя сильнее сжимает челюсть и поднимается на ноги. Скользит вперёд — чтобы сойти со льда, но ноги не его, ноги странные, и он снова валится. Как человек, никогда не стоявший на коньках. Позорно валится, почему-то назад. Падает — и слышит странный хлюп. Это определённо не течка. В течку у Пети запах другой. Насыщенный, густой. Сейчас запах кислый. Противно кислый, забродивший почти. Потому что от боли не получается себя контролировать. Петя не знает, как оказывается вне льда. Его кто-то увидит? Помогает? Он не помнит. Ничего не помнит. Ничего не чувствует. Только новую волну сильной тошноты — он едва успевает добраться до туалета, где его рвёт желчью. До сухих позывов. До дрожи во всём теле. Бёдра всё ещё ноют. И живот. Живот так болит, как будто его рвут на части. По живому режут. Так сильно болит, что Петю снова клонит к унитазу — но позыва нет. Поэтому он поднимается на ноги. Заваливается на бок, плечом опирается на стену. Пытается развязать шнуровку на штанах, но в итоге просто тянет их вниз. И застывает. Потому что видит кровь. На внутренней стороне бёдер несколько некрасивых потёков крови. Петя снова чувствует тошноту. И сильный спазм внизу живота. Тело снова ощущается чужим. Петю прошивает холодным потом — он пытается стянуть с нижнее бельё, чтобы… чтобы что? Чтобы что-то нащупать? Трусы тоже пропитаны кровью. И ягодицы измазаны. Кровь… тёмная, бордовая такая. В голове мелькают мысли, что это неправда, так не должно быть, но мозг не работает. Совсем. Голова мутная, туманная. Мысли начинают плыть, путаться, понимать их становится сложнее. Петя понимает, что ему плохо. Понимает, что из него течёт кровь. И всё. Что делать — не понимает. Кого звать — не понимает. Сглатывает очередной ком желчи и чувствует, что по щекам текут слёзы. Только этого не хватает. Он пытается подняться. Потом — отрывает несколько мотков туалетной бумаги и трёт кровавые потёки. Они поддаются, но как будто не заканчиваются. Остаются уже подсохшими следами и въедаются в голову. Чувствуя только непривычный страх и боль, Петя скользит себе между ягодиц. Мокро. Липко. Пальцы в смазке. И крови. Красной, тёмной. С какими-то странными хлопьями. Как будто свернувшаяся кровь… Трёт себя, выкидывает в ведро бумагу. Но бельё всё ещё мокрое. Неприятное, липкое, отвратительное. Но он натягивает его. Натягивает штаны. И медленно, едва переставляя ноги, плетётся в раздевалку. Там телефон. Там связь. Там можно попросить помощи. Всё, что происходит дальше, Петя помнит плохо. Кажется, он падает. На ровном месте. Кажется, к нему кто-то подходит. Кто-то вызывает скорую. Он не знает, кто. Не знает, как. Не помнит, как вообще едет до больницы. Просто в какой-то момент открывает глаза — и видит белую-белую стену. Поворачивает голову — и видит капельницу, которая тянется к собственным венам. И снова отключается. Петя спит почти сутки. Или больше — он не знает. Глаза открывает редко, только чтобы понять, день ещё или ночь. Но в Петербурге в это время не темнеет… кто-то заботливо закрывает окна блэкаут шторами. В комнате почти всё время теперь темно. Врач, молодая девушка, Евгения Владимировна, входит ровно в тот момент, когда Петя в очередной раз открывает глаза. — Здравствуйте, — здоровается она. — Как ваше самочувствие? — Больно… — шепчет Петя. Потому что рот пересох. Потому что губы не слушаются. Потому что снова тошнит. Евгения Владимировна что-то записывает. Потом что-то осматривает. Что-то спрашивает. Петя не отвечает ей, просто потому что не понимает вопросов. В какой-то момент снова отключается. Но когда снова открывает глаза — она всё ещё здесь. — Что… — Петя набирает в грудь побольше воздуха. Давится слюной. Сглатывает её. — Что со мной? Евгения Владимировна что-то говорит. Так мягко и осторожно, так много всего… Петя не понимает, что она пытается донести. Не понимает до момента, пока всё не складывается в одно единственное слово. Выкидыш. У него случился выкидыш. На тренировке. Выкидыш. Он о беременности узнал дня три назад. Записался к омегологу почти сразу, но приём только через неделю. А теперь — выкидыш. Мозг Пети не способен больше обрабатывать эту информацию, и отключается. В больнице его держат ещё три дня. Первые два у него всё ещё продолжается кровотечение. Слабое. Но продолжается. Кровь мажется и вызывает только лёгкие спазмы в груди. Петя готов удивиться тому, как спокойно он реагирует на всё. Но не может. Он просто функционирует. Даже когда уходит из больницы. Оказывается, к нему в больницу приходили родители. Приходил Влад. Петя правда не помнит. Оказывается, ему пытался дозвониться Илья, улетевший в США около трёх недель назад. И Петя даже говорил с ним, только через телефон, кажется, Влада — единственного человека, с которым Илья смог связаться. Он даже извиняется. Сам, первый! Но у Пети не хватает сил долго держать внимание, поэтому он заканчивает разговор как-то очень криво. И, честно говоря, не помнит сейчас суть конфликта с Ильёй. Петя вообще ничего не помнит. Домой возвращается растерянным зверьком. Дома его обнимает мама. Поддерживает папа, братья. Домой приходят друзья и спрашивают, в порядке ли он. Поддерживают, поддерживают, поддерживают. Илья тоже поддерживает, так, как может за свои тысячи километров. Илья ведь не знает, что с ним случилось — оказывается, даже будучи в больнице, Петя не рассказал. В момент отчаяния, проснувшись посреди ночи от непонятной боли, Петя осознаёт себя в чате с Ильёй. Не помнит, как попадает туда — тело, кажется, реагирует быстрее мозга. И пишет сообщение. «У нас мог быть ребёнок»