.
24 мая 2026 г., 08:13
Зимний вечер в Киеве был пронзительно холодным, пробирающим до костей, но внутри Славы разгорался жар — первобытный, омежий, отчаянный. Подавители, которые он принял утром, оказались пустышкой. В его организме, вечно требующем пищи, чтобы поддерживать энергию тела, произошёл сбой: феромоны начали выделяться с такой силой, что, казалось, даже ледяной воздух вокруг него стал густым и сладким.
Он кутался в длинное пальто, пытаясь скрыть запах, но ворон внутри него, беспокойный и тревожный, то и дело заставлял крылья под одеждой мелко дрожать. Слава торопился домой к отцу. Только бы успеть. Только бы не встретить никого.
Но в переулке, зажатом между обшарпанными стенами старой постройки, его перехватили.
Альфа был крупным, с перегаром и похотью во взгляде. Он почуял омегу за десятки метров. Когда Слава оказался прижат к холодному кирпичу, его первым порывом было выпустить когти и ударить, но рука, перехватившая запястье, была сильнее.
Славу трясло. Не от страха перед смертью — в голове, затуманенной течкой, билась лишь одна мысль: «Это не он. Это не мой Альфа».
Внутренний ворон бился в грудной клетке, как птица в тесной клетке. Слава не был податлив, он был верен. Он был предан той невидимой нити, которая связывала его с его будущим партнёром. И это ощущение «неправильности» происходящего разрывало его изнутри сильнее, чем физическая боль.
Когда чужие руки начали срывать одежду, Славутич закрыл глаза, пытаясь отстраниться, уйти в себя. Он не видел лиц, а чувствовал лишь тяжесть чужого тела, чужой запах, который вызывал у него тошноту. Его тотем требовал ярости, но тело, преданное физиологией омеги, предавало его, реагируя на феромоны насильника против воли.
Слава плакал беззвучно. Он не кричал — он знал, что крик привлечёт ещё больше внимания, а его гордость не позволяла ему звать на помощь, как жертве. Он сжимал зубы так сильно, что во рту появился металлический привкус крови.
Он представлял, что он не здесь. Что он рисует. Что он стоит на подиуме под слепящим светом софитов. Что отец сейчас откроет дверь и спросит, почему он так долго.
Когда всё закончилось и насильник, отплёвываясь от его сопротивления и укусов, скрылся в темноте, Слава остался лежать в снегу. Он был изломан, одежда была превращена в лохмотья, а крылья — когда-то шикарные, угольно-чёрные — теперь были перепачканы в грязи и снежной каше, изогнутые под неестественным углом.
Он не встал сразу. Он лежал, глядя в чёрное небо, где среди звёзд, возможно, кружил его настоящий ворон.
— Я не… я не… — шептал он, задыхаясь. Его вороньи инстинкты требовали очищения. Он чувствовал себя грязным, «неверным», хотя его вина была ничтожна.
Подросток с трудом поднялся, цепляясь пальцами за край мусорного бака — его воронья натура предательски тянула его искать там что-то блестящее, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, но он с силой оттолкнул себя от бака. Он был «приличным вороном». Он пойдёт домой. Он скажет отцу, что просто упал, даже если запах соврёт.
Он побрёл по улице, прижимая локти к бокам. Он не чувствовал ног. Он чувствовал только одно — что он больше никогда, никогда не сможет быть чистым. Что теперь он навсегда «помечен» тем, кто его коснулся.
Слава остановился у фонаря, посмотрел на свои руки — они дрожали. Его память на лица сработала идеально. Он запомнил каждую черту насильника. Он не забудет. Никогда.
Дверь в квартиру открылась почти бесшумно. Митя стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене. Он не спал — мейн-кунья натура не давала ему покоя, он чувствовал, что сын задерживается. Но стоило Славе переступить порог, как мех на ушках кота встал дыбом, а хвост нервно дернулся.
Запах ударил в нос раньше, чем Слава успел сделать шаг. Смесь животного страха, запаха его маленького мальчика, чужих феромонов и… смерти. Митя перестал дышать. Его зрачки, и без того крупные, превратились в черные бездонные омуты.
— Слава? — голос отца прозвучал как рык, в котором не было ничего человеческого.
Слава вздрогнул, едва не повалившись на пороге. Он попытался прижать крылья плотнее, но их пронзила дикая боль.
— Пап, я… я упал, — Слава попытался улыбнуться, но губа лопнула, пуская новую струйку алой крови, которая на его бледной коже выглядела как яркий, уродливый маркер.
Дмитрий сократил расстояние в один прыжок. Его рука легла на воротник сына, пальцы дрожали. Он принюхался. Запах чужака — резкий, грязный — исходил от каждой нитки одежды Славы. Митя не стал расспрашивать. Он всё понял. В эту секунду в нём не осталось ни капли «дружелюбного мейн-куна». Остался только хищник, у которого отобрали самое дорогое.
— Где он? — голос родителя был абсолютно мертвым.
Слава, всхлипнув, назвал улицу. Митя ничего не ответил. Он бережно, почти благоговейно подхватил сына на руки, отнес в ванную и, не произнеся ни слова, включил воду.
— Я скоро, — сказал он, и эта фраза прозвучала как приговор.
Дельта вышел из дома, даже не надев куртки. На улице было темно. Он шел по памяти улиц, по маршруту, который назвал Слава, по следу. Он нашел этого подонка в подворотне недалеко от места нападения. Тот был пьян, ухмылялся, вспоминая «легкую добычу» и рассказывая об этом другу. Тот, едва приметив тень, что-то поспешно пробормотал и свалил.
Митя не стал тратить слова. Он двигался бесшумно, как тень, и когда его когти впились в горло обидчика, тот даже не успел вскрикнуть. Днепровский не убивал его просто так. Он методично, с какой-то извращенной, пугающей точностью «разобрал» его, мстя за каждую слезу сына.
Но он был не один.
Из темноты, из самой гущи теней, отделился силуэт. Высокий, статный, в истлевшем чёрном плаще. Родионова маска — безликий кусок ткани — блеснула в свете луны. Омега двигался беззвучно, его собственные вороньи крылья, казалось, поглощали свет.
Родион подошел к Мите, когда тот уже заканчивал. Взгляд, скрытый маской, был прикован не к трупу, а к бывшему возлюбленному.
— Отойди, — голос Родиона был глухим, словно доносился из могилы.
Митя поднял на него глаза. В них светилась дикая, животная ярость.
— Он мой сын, — прошипел дельта, вытирая руки о штаны.
— Он мой птенец, — парировал омега, и от его голоса мороз пробрал бы кого угодно.
Родион склонился над телом, и воздух вокруг него стал тяжелым. Он не просто убивал — он стирал саму память о существовании этого человека. Когда двое отошли от переулка, на месте нападения не осталось даже лишней пыли.
Митя и Родион стояли друг напротив друга в переулке. Между ними — пропасть из боли, нелюбви друг к другу и общей любви к Славе.
— Больше он не тронет его, так как его нет, — сказал Харитонов, глядя куда-то поверх головы Мити. — Но ты… ты должен быть внимательнее, Днепровский. Ты уже однажды не уследил.
Названный вздрогнул, как от удара плетью. Это было низко, но чертовски правдиво. Он молча развернулся и побрел обратно к дому. Он знал, что Родион пойдет следом — не для того, чтобы поговорить, а чтобы убедиться, что Слава в безопасности.
***
Митя вошёл в ванную комнату, сбрасывая на пол пропитавшуюся чужой кровью верхнюю одежду. Он тщательно стёр всё снегом, но в носу всё равно стоял этот мерзкий запах. Он был пуст. Внутри него была та же выжженная земля, что осталась на месте его первой дочери. Слава сидел в самой воде, поджав колени к подбородку. Его рыжие волосы намокли и прилипли к щекам, а чёрные вороньи крылья, тяжёлые от влаги, распластались по кафельному полу, занимая почти всё свободное пространство. Он дрожал. Мелкая, нервная дрожь проходила по его хрупкому телу, заставляя воду в ванне мерно плескаться о края. — Папа… — Слава поднял на него глаза, полные лихорадочного блеска. Он был в шоке, и его разум цеплялся за единственное, что давало ему ощущение безопасности. — Где папа Родя? Я хочу к папе Роде… Он обещал, что никто не тронет. Митя опустился на колени у края ванны. Его хвост безвольно лежал на мокром полу, испачканный в грязи. Сердце сжималось от каждого слова сына, от этого жалобного, почти детского лепета. — Родя… скоро будет, маленький, — Митя протянул руку и осторожно, едва касаясь, провёл по влажному предплечью сына. — Я здесь. Папа Митя здесь. Потерпи, солнышко. — Нет, — юный омега затряс головой, и его голос сорвался на плач. — Родя… он… он защитит. Он не даст им… они такие большие… они… Слава начал задыхаться, его дыхание стало прерывистым, сухим. Он метался от боли в ванне, пытаясь выбраться, его крылья беспорядочно хлопали по воде, разбрызгивая капли по всей комнате. Митя пытался прижать его к себе, но подросток отталкивал его, впадая в состояние, близкое к панике. — Славочка, тише, тише, это я, — Митя чувствовал, как слёзы снова жгут глаза. — Всё закончилось. Его больше нет. — Я хочу к Роде! — выкрикнул Слава, и этот крик, полный отчаяния и боли, разорвал тишину квартиры. В тот же миг воздух в ванной комнате стал ледяным. Стены покрылись инеем, а свет лампы мигнул и погас, оставив лишь призрачный, фосфорический свет, исходящий от самого Родионова присутствия. Дверь не открылась — она просто перестала существовать для того, кто вошёл. Родион стоял в дверном проёме. От него веяло холодом склепа, но в его походке, когда он подошёл к ванне, была такая выверенная мягкость, что Митя невольно отступил. Дельта поднялся, глядя на пришельца с болью и скрытой ненавистью, но ничего не сказал. Он видел, как Родион опустился на колени прямо в воду — его тяжёлый, изорванный плащ тут же намок, но тот даже не вздрогнул. — Тише, мой воронёнок, — голос Харитонова был как рокот далёкого грома, глубокий и пугающий, но для Славы — единственный важный звук в мире. Он протянул руки, и Слава, издав сдавленный стон, тут же подался к нему, вжимаясь в грудь. Родион обнял его, прикрыв своими огромными крыльями, и комната словно погрузилась в тьму. — Я здесь, — продолжал шептать старший омега, поглаживая сына по мокрым волосам. — Я видел, что случилось. Его больше нет. Ты в безопасности. Слава затих. Его крылья, до этого бившиеся в агонии, обвисли, потемнев от воды, и мальчик просто уткнулся лицом в холодную сталь маски, всхлипывая от облегчения. Он чувствовал защиту, которую не мог дать ему Митя — защиту холодную, жёсткую, но абсолютно незыблемую. Старший Днепровский стоял в стороне, сжимая кулаки. Смотреть на это было невыносимо. Он был его отцом, он дарил жизнь, он кормил, он переживал, но в моменты истинного ужаса Слава искал защиты у того, кто сам был призраком прошлого. — Ты пришел, — сухо сказал Митя, глядя на Родиона. Родион не поднял головы. Он продолжал укачивать Славу, чей пульс, наконец, начал выравниваться. — Я всегда прихожу, когда моему ребёнку больно, Дмитрий. В отличие от тебя, я не позволяю этому миру касаться его дольше, чем нужно. Митя стиснул зубы. В воздухе между ними искрило. Мужчина сделал шаг вперёд, его пальцы нервно сжались, а хвост угрожающе распушился, став похожим на ершик для чистки дымохода. — Отдай его, Родион, — голос Мити, несмотря на попытку звучать властно, предательски дрогнул. — Это мой сын. Я привел его в порядок. Я его отец. Омега даже не повернул головы. Он сидел в воде, не обращая внимания на то, что его тяжёлый плащ пропитался влагой, и продолжал мерно раскачиваться, прижимая Славу к груди. А затем из-под стальной маски донеслось… — «Отдай его, Родион... Это мой сын...» — голос был точь-в-точь как у Мити: тот же бархатный тембр, та же привычная, чуть сбивающаяся интонация. — «Я привел его в порядок…» Пародия была идеальной. Родион добавил в неё капельку едкого яда и закончил коротким, очень реалистичным кошачьим «мяу», которое прозвучало жалко и надломленно. Слава вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он ещё плотнее прижался к Родиону, закрывая глаза. Его вороньи крылья, спутавшиеся от воды, безвольно лежали в ванне, и он явно не хотел покидать этот холодный кокон. Он даже не посмотрел на Митю, будто того не существовало в этой комнате. — Прекрати, — Днепровский шагнул ближе, его глаза яростно сверкнули. — Не смей… не смей говорить моим голосом! Родион снова качнулся, убаюкивая Славу, и снова заговорил, пародируя уже не просто голос, а саму манеру Мити оправдываться перед миром: — «Я ведь хотел как лучше… Слава, ну почему ты не ешь? Ты же такой худенький…» — Родион издал тихий, утробный звук, в котором угадывалось шипение мейн-куна, когда тот загнан в угол. — Видишь, птенец? Твой отец умеет только скулить и надеяться на чудо. Ты ведь помнишь, как он «заботился» о тебе, когда был в запое? Как срывался на крик? Слава вжался в него, издав тихий всхлип. — Родя, пожалуйста… не надо, — прошептал юный омега, его голос был глухим. — «Не надо…» — передразнил Родион, гладя Славу по спине. — Он так боится, что ты его покинешь, что сам же и выталкивает тебя из дома своими нервами. Посмотри на него, Дмитрий. Ты ведь даже здесь дрожишь от страха, что я сейчас уведу его навсегда. И ты прав. Я уведу. Митя стоял, прижатый к стене, не в силах сдвинуться с места. Каждый звук, который издавал Родион, был ударом под дых. Он видел спину сына, который искал спасения у мертвого, холодного призрака, а не у него. — Ты… ты просто мертвец, — дельта попытался сделать выпад, но Родион, не меняя позы, издал резкое, властное шипение — точь-в-точь как разъяренный кот, защищающий территорию. Митя вздрогнул. Это шипение было настолько похожим на его собственное, что он на мгновение потерял ориентацию в пространстве, чувствуя себя отражением в кривом зеркале. — Уйди, — ледяным тоном произнес Родион, уже не пародируя, а говоря своим настоящим, пугающим голосом. — Ты его пугаешь своим запахом вины. Ты пропитан ею насквозь. Слава хочет тишины, а не твоих слёз. Мужчина сжал зубы так, что заболела челюсть. Он видел, как Слава поудобнее устроился в объятиях Родиона, и этот жест был больнее любого удара кулаком. Сын не искал отца — он искал того, кто был для него абсолютной, незыблемой защитой. И... Митя проиграл. Он развернулся и, спотыкаясь, вышел из ванной, чувствуя, как хвост за спиной безжизненно волочится по кафелю, как хвост побитого зверя. Ванная комната погрузилась в звенящую тишину, прерываемую лишь тихим плеском воды и тяжёлым дыханием Славы. Митя ушёл, но эхо его шагов, казалось, всё ещё дрожало в воздухе, как натянутая струна. Родион не шевелился. Он чувствовал, как его воронёнок постепенно перестаёт дрожать. Юноша обмяк, его голова, увенчанная растрёпанными рыже-чёрными прядями, тяжело покоилась на груди его папы-омеги. Вода в ванне остыла, но Слава этого не замечал — он словно пытался впитать в себя холодную сталь своего «папы Роди», найти в ней ту непоколебимую твёрдость, которой ему так не хватало в вечно нервничающем, живом отце. — Дыши, — тихо произнёс Родион. Его голос, лишённый пародийных ноток, теперь был мягким, почти убаюкивающим, как шорох ночного крыла. — Считай мои вдохи. Раз… два… Он медленно вдыхал, и Слава, подстраиваясь под этот размеренный ритм, начал вдыхать вместе с ним. В этом ритме не было ни тревоги Мити, ни его вины, ни хаоса будущего. Только вечный, незыблемый покой «тени». Родион осторожно приподнял Славу, позволяя ему устроиться на своих коленях поудобнее. Он начал медленно, почти ритуально перебирать мокрые перья его вороньих крыльев, очищая их от прилипшей грязи и снега. Каждое движение было выверенным, как работа часовщика. Он видел каждую царапину, каждую ссадину, каждый излом, оставленную этим проклятым вечером, и его руки сейчас работали с нежностью, граничащей с благоговением. — Ты принёс запах страха домой, — шептал Родион, касаясь пальцами лба своего воронёныша, убирая прилипшие волосы. — Ты позволил им коснуться себя. Но посмотри на меня… Слава послушно поднял взгляд. Под маской Родиона, в прорезях для глаз, мерцал мягкий, почти человеческий свет — редкость, которую не видел никто, кроме этого израненного воронёнка. — Они оставили следы на твоей коже, — продолжил Родион, проводя когтем по бледной руке мальчика, прямо по линии вены. — Но это лишь внешняя оболочка. Твоя суть — ворон. Ты падальщик, ты свидетель, ты тот, кто переживёт всех этих «аналитиков» и «котов». Ты не должен рассыпаться из-за того, что какой-то дикарь перешёл черту. Слава прижался к нему крепче, чувствуя, как спокойствие Родиона заполняет его изнутри. Он не думал о Мите. Он не думал о том, что завтра нужно идти на занятия или что нужно делать с его «генетической ошибкой». Сейчас существовал только он, этот холодный плащ и чувство абсолютной, пугающей, но такой нужной безопасности. — Останься, — прошептал Слава, голос его был едва слышным. — Пожалуйста. Родион прикрыл глаза, его крылья мягко сомкнулись вокруг них двоих, создавая подобие непроницаемой пещеры. — Я никуда не уйду, — пообещал он, и в этом обещании, которое он дал много лет назад, в тени руин, звучала правда, от которой у Мити за дверью наверняка бы снова заныло сердце. — Пока ты дышишь, я здесь. В ванной стало совсем темно, только мерцали где-то в глубине крылья ворона, словно отражая свет ночного города. Слава, наконец-то чувствуя себя «чистым», закрыл глаза и провалился в сон — сон, в котором не было ни криков, ни боли, только тихий шелест перьев. А дельта стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодной, шершавой поверхности стены. В ванной было непривычно тихо — та самая тишина, в которой нуждался его израненный «воронёнок», но которая сейчас жалила Митю острее любого клинка. Он слышал каждое слово — низкий, рокочущий голос Родиона, шелест его тяжелого плаща, этот странный, почти гипнотический ритм дыхания, под который Слава так послушно засыпал. Митя сжал кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя глубокие, кровоточащие полумесяцы. На пол упали первые капли тёмной крови, но он даже не вздрогнул. Он понимал — с холодным, отрезвляющим ужасом — что против Родиона он бессилен. Это был не вопрос силы или ловкости. У его бывшего возлюбленного не было нервов, не было сердца, которое могло бы остановиться от боли. Он был монолитом, застывшим в своей вечной, некротической любви. А Митя… Митя был лишь набором нервных окончаний, вечно пульсирующих от передозировки реальностью. Днепровский сделал шаг назад, отходя от двери. Его хвост, который ещё минуту назад нервно метался, теперь висел безжизненной плетью. — Он его не обидит, — прошептал Митя самому себе, пытаясь убедить в этом своё кошачье нутро, которое требовало ворваться туда, вырвать сына и разорвать призрака на куски. — Он его бережёт. Так, как я не могу. Слёзы снова наполнили глаза, делая мир вокруг размытым и нереальным. Он осознал самую страшную правду: он проигрывал не потому, что был плохим отцом, а потому, что был живым. Живым, со всеми своими ошибками, страхами и слабостями. А Славе сейчас требовалась не живая, суетливая любовь, а холодная, мертвая гарантия безопасности. Митя медленно поплёлся в сторону своей спальни. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались ватными. Он прошёл мимо кухни, где на столе остывал ужин — блюда, которые он готовил с такой надеждой. Остатки еды выглядели теперь как поминальный обед. Он вошёл в свою комнату, запер дверь и сполз по ней на пол. Здесь пахло пылью и остатками его собственных, «человеческих» феромонов. Дмитрий подтянул колени к груди, уткнувшись в них лицом. Он не плакал громко — просто тихо-тихо мурчал, стараясь не мешать сыну и его «папе Роде». Митя чувствовал себя так, будто его выпотрошили. Он вспомнил, как когда-то, в самом начале их пути, он был для Славы целым миром. А теперь он стал лишь «источником вины» и «причиной стресса». «Я не дам ему умереть», — эхом отдавались в голове слова Родиона. Дельта закрыл глаза, вслушиваясь в дом. В ванной всё ещё было тихо. Он понимал: завтра он проснется, наденет чистую рубашку, пойдет на работу, будет улыбаться коллегам и делать вид, что он всё ещё глава этой семьи. Но внутри него образовалась черная дыра, такая же глубокая и безмолвная, как сам Родион. Он лежал на полу, глядя в темноту, и его сердце — больное, уставшее, лишенное всякого смысла — медленно замедляло свой бег. Он проигрывал войну за сына, но в глубине души, где-то на самом дне, он всё же благодарил эту холодную стальную маску за то, что сегодня его воронёнок спит без кошмаров. Ночь текла медленно, густая, как деготь. В доме стояла такая абсолютная, мертвенная тишина, что казалось, само время решило поставить точку. В ванной комнате Родион всё ещё сидел на полу, прижимая к себе Славу. Он чувствовал каждую вибрацию стен, каждый шорох в доме, но сознание его было сосредоточено лишь на дыхании вороненка. Митя был для него лишь «шумом» — досадной помехой, чьи ошибки прошлого и суетливая любовь только мешали истинному покою. Родиону было всё равно, что там происходит в соседней комнате. Его гнев к Мите давно перегорел, оставив лишь холодное безразличие. А за дверью, на полу у двери своей спальни, Днепровский сделал последний вдох. Его сердце, измученное годами потерь и стрессом последних часов, просто… перестало биться. Оно не сделало прощального удара, не вызвало боли. Оно просто остановилось, словно уставший механизм, который наконец-то выключили из сети. Митя лежал, прислонившись спиной к двери. Его рука, всё ещё сжимавшая кулаки в попытке удержать контроль, медленно разжалась. Кровь, которая так плохо сворачивалась в его венах, больше не бежала. Она застыла, превращаясь в темную, холодную лужицу, растекающуюся по паркету. В доме стало ещё тише. Даже огромный рыжий кот забился под шкаф, чувствуя, как из пространства уходит жизнь. Родион сидел в ванной, поглаживая заснувшего Славу, и даже не шелохнулся. Он не почувствовал момента смерти. Для него мир дельты — это нечто чуждое, нечто, что он давно перестал «считывать».***
Наступило утро. Слава проснулся первым. Он почувствовал, как солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в двери, ласкает его кожу. Он был спокоен. Он был в безопасности. Он осторожно высвободился из объятий холодного, стального плаща, чувствуя странную легкость. — Папа Родя? — прошептал он, глядя на маску. — Я здесь, — отозвался Родион. Его голос был таким же холодным, как и всегда. — Иди, птенец. Ты должен умыться. Слава вышел в коридор, босиком, потирая глаза. Он шёл на кухню, где должен был быть Митя. Он хотел попросить прощения. Он хотел сказать, что больше не будет так сильно зависеть от чужой тени. Он сделал два шага по коридору и замер. Под дверью спальни разливалось темное, почти чёрное пятно. Слава подошёл ближе, его вороньи крылья инстинктивно раскрылись, закрывая обзор. Он толкнул дверь. Митя сидел на полу, прислонившись к стене. Его голова была опущена, рыжие волосы закрывали лицо. Он выглядел так, будто просто уснул после тяжелого рабочего дня. Но в воздухе не было запаха апельсинов, смешанного с ароматом мяты. Не было тепла. Был лишь холод, от которого сводило зубы. — Пап? — Слава сделал шаг, и его нога скользнула в липкой луже. Крики, которые он издал в следующую секунду, были нечеловеческими. Это был не плач — это был визг раненой птицы, потерявшей небо. Родион появился в коридоре через секунду. Он посмотрел на мёртвое тело с тем же безразличием, с каким смотрел на любой другой предмет интерьера. Он не чувствовал ни жалости, ни торжества. Его интересовал только Слава, который сейчас в ужасе метался в конвульсиях у ног мёртвого отца, пытаясь «разбудить» его своими криками. — Он умер! — кричал Слава, тряся обмякшие плечи дельты. — Папа! Нет! Не спи! Папа Родя, сделай что-нибудь! Ты же можешь! Ты же… ты же не даешь никому уйти! Родион подошёл и положил руку на плечо своему ребёнку. — Он ушёл сам, воронёнок. Это был его выбор — просто перестать быть. Младший Днепровский обернулся к нему, и в этих ярко-зелёных глазах Харитонов увидел то, чего не видел даже у Мити: чистую, незамутненную ненависть. — Ты… ты знал? — прохрипел Слава. — Ты знал, что ему плохо? Ты знал, что он умирает, и ты… ты даже не взглянул на него?! Родион промолчал. Маска безлико блестела в утреннем свете. Он просто притянул Славу к себе, но на этот раз вороненок вырвался, оставляя на стальном плаще полосы грязи и крови. Дмитрий Днепровский, человек с тотемом кота, который всю жизнь пытался спасти других, так и остался сидеть в коридоре своего дома. Тихий, ненужный никому, кроме своего сына, чей мир в эту минуту рухнул окончательно.
Примечания:
Я ревела, пока писала. Вроде бы нормально получилось
