Mistake

После окончания Хогвартса Гермиона Джин Грейнджер могла выбрать любой отдел, какой ей был по душе. Но её израненной войной душе пришёлся по вкусу отдел особо опасных преступлений. Кровь. Трупы. Загадки. Она ловила с этого экстаз. Чистый, болезненный, понятный экстаз. Война забрала у неё всё, и она платила миру той же монетой — охотилась на тех, кто сеял смерть. Это чувство эйфории продолжалось ровно до того момента, пока её не зафиксировали в паре с Малфоем. С этого дня работа превратилась в ад. Он не давал ей покоя. Каждый день ей хотелось нагрубить ему, нахамить, вцепиться в его безупречную чёрную мантию и выкрикнуть в лицо что-то ядовитое, гадкое, такое, от чего его самообладание наконец треснет. Она хотела увидеть, как его холодные серые глаза загораются гневом. Хотела почувствовать, как он теряет контроль. Хотела, чтобы он ответил ей той же ненавистью. Но он не отвечал. Война очень сильно изменила его. Драко Малфой, которого она помнила — напыщенный, злой мальчишка, прячущийся за отцом и меткой — исчез. Сгорел в пожаре Хогвартса. Вместо него в Аврорате появился другой человек. Тихий. Замкнутый. Обходительный до мурашек. И к её величайшему разочарованию — он не отвечал ей тем же. Он был вежлив. Безупречно, невыносимо, до тошноты вежлив. Он никогда не повышал голос. Никогда не спорил — он просто аргументировал. И у него это получалось так чертовски хорошо, что Гермионе оставалось только беситься молча. Он был эрудированным и привлекательным молодым человеком. Читал всё — от древних свитков до современных криминалистических отчётов. Он мог назвать тридцать три способа определить время смерти по состоянию роговицы. Он знал забытые заклинания, которых она не встречала ни в одной книге. И он был… привлекательным. Это осознание пришло не сразу. Сначала она отказывалась себе признаваться. Но третий год совместной работы сбил с неё всю спесь. Она замечала всё. Как свет падает на его скулы, когда они работают допоздна. Как его пальцы — длинные, тонкие, бледные — перелистывают страницы рапортов. Как он закатывает рукава мантии, когда в кабинете душно, и на секунду обнажаются вены на предплечьях. Как пахнет его одеколон, когда он наклоняется над её столом, указывая на строчку в отчёте, и их лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Она переставала дышать в эти секунды. А он — он не замечал. Или делал вид. У него было состояние — как у короля из сказок. Малфой-мэнор, вековые накопления, сейфы в Гринготтсе, которые не опустеют за десять поколений. Он был полностью оправдан после смерти Волан-де-Морта. Да, ему пришлось давать показания против отца. Да, он провёл полгода под домашним арестом. Но всё закончилось. Чисто. Красиво. Аристократично. Он мог выбрать любую должность. Любую. Министерский кабинет. Отдел международного сотрудничества. Даже стать советником при министре. Что он забыл в этом отделе? Этот вопрос жил в её голове все три года. Три года они играли в одну игру. Она бросала ему вызов — грубостью, резкостью, сарказмом. Он принимал его — молчанием, вежливостью, идеальным спокойствием. Она наступала. Он отступал ровно на шаг — ни больше, ни меньше. — Ты специально меня бесишь? — однажды рявкнула она, хлопнув папкой по столу. Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Так долго, что она почувствовала, как её щёки начинают гореть. — Нет, Грейнджер, — тихо сказал он. — Это ты бесишь себя сама. И вернулся к чтению. Она замерла. В горле пересохло. Потому что он был прав. Это она замечала его пальцы. Это она ловила себя на мысли, что ищет его взгляд в переполненном коридоре. Это она не могла уснуть, представляя, как было бы, если бы он однажды — просто однажды — потерял контроль и сделал то, о чём она боялась даже думать. А он просто сидел и работал. Или делал вид. Они испытывали друг друга, ходя вокруг да около, в кошки-мышки. Он приближался — она отступала. Она бросалась в атаку — он уклонялся. Никто не хотел проиграть. Но никто не хотел и выиграть. Потому что победа означала бы конец игры. А конец игры означал бы честность. А честность между Малфоем и Грейнджер была опаснее любого тёмного заклинания. Самое страшное было в мелочах. Когда они сидели в засаде — в машине, в темноте, часами — молчание становилось невыносимым. Гермиона слышала, как он дышит. Как медленно и глубоко его грудная клетка поднимается и опускается. Как иногда он сглатывает, и этот звук в тишине казался оглушительным. Однажды они задержались до двух ночи. Она замёрзла. Он заметил — конечно, заметил, он всегда всё замечал — и молча снял свою мантию, повесил на спинку её сиденья. — Не надо, — сказала она, ненавидя себя за то, что голос дрогнул. — Ты дрожишь, — ответил он. — Это мешает мне думать. Она натянула мантию на плечи. Она пахла им — горьким дымом, мятой и чем-то ещё, от чего внутри всё переворачивалось. Она не сняла её до самого утра. А он не попросил её обратно. Так прошли три года. Каждый день. Каждую ночь — в машине, в засаде, в тишине пустых складов и заброшенных домов. Он подавал ей тёплый кофе. Она делала вид, что не замечает, как его пальцы касаются её пальцев. Они не трогали друг друга. Но напряжение между ними можно было резать ножом. А вчера вечером всё изменилось. Им дали Салемского убийцу. Гермиона вошла в кабинет. Драко уже был там. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на ночной Лондон. Луна висела низко, подсвечивая его профиль — резкие скулы, холодные глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Она остановилась у двери. — Ты слышал? — Да, — он не обернулся. — Салемский убийца. Каждое полнолуние вешает кого-то. Каждый раз — ведьма. Ни одной зацепки за три года. — Мы должны его поймать, — сказала она. Драко медленно повернулся. Лунный свет падал на его лицо, делая его похожим на старую гравюру — красивой, пугающей и чужой. Он посмотрел на неё. Долго. Так, что у неё перехватило дыхание. Она не отвела взгляда.

***

Они провалили задание.

Это осознание пришло к Гермионе не сразу — сначала была только ярость, густая и горячая, как расплавленный металл. Они выследили его. Вычислили. Загнали в угол на заброшенной ферме под Салемом. Всё было идеально: координация, время, заклинания. Гарри и Рон держали периметр. Она и Драко пошли на сближение. Она помнила каждую секунду. Тишину перед ударом. Сырой запах плесени и старой крови. Лунный свет, который пробивался сквозь разбитые окна и падал на лицо убийцы — спокойное, почти умиротворённое. Она наложила блокирующее. Драко — замораживающее. Два заклинания ударили в цель одновременно, и на секунду Гермиона поверила, что всё кончено. Но убийца оказался быстрее. Он не стал защищаться. Он даже не попытался сбежать. Он просто поднял руку — медленно, почти торжественно — и прошептал одно слово. Тихим голосом. Ласковым. Будто благословлял любимого человека перед смертью. — Sanguis Lacrimae. Кровавые слёзы. Гермиона успела только увидеть, как кончики его пальцев вспыхнули алым. Тёмная магия вырвалась из его руки веером тонких, как лезвия, нитей. И она уже знала, что это конец — тысяча игл вонзится в её кожу, разорвёт вены, заставит её истекать кровью из каждой поры, пока она не станет пустой, как высохшая река. Но удар не пришёл. Потому что Драко Малфой закрыл её собой. Он просто шагнул вперёд. Один шаг. Без команды. Без колебаний. Даже без крика. Его спина встала стеной между ней и смертью так естественно, будто он делал это всю жизнь. Она увидела, как алые нити вонзились в его грудь. Как его тело дёрнулось. Как он открыл рот, но не издал ни звука — только судорожно втянул воздух. — Малфой! — закричала она. Он не ответил. Он пошатнулся, схватившись за грудь обеими руками, и Гермиона увидела, как по его бледному лицу начинают расползаться красные нити — там, где магия прорывала кожу изнутри. Его мантия моментально потемнела от крови. Капля за каплей, она стекала на грязный пол фермы. Убийца воспользовался моментом. Он развернулся, сделал шаг назад и исчез в облаке чёрного дыма. Аппарировал. Сбежал. Гермионе было плевать. Она подхватила Драко под руку, закинула его тяжёлую руку себе на плечо и прижалась к его боку, чтобы он не упал. Он навалился на неё всей тяжестью, и она почувствовала, как его тело горит даже через одежду. Пульс ухал в висках. Кровь — везде. На её руках, на её мантии, на её лице. Его кровь. Она зажмурилась, представляя кабинет, и рванула аппарацию.

***

Кабинет встретил их полумраком и тишиной. Только старые часы на стене отсчитывали секунды — слишком громко, слишком равнодушно. Луна светила в окно, рисуя на полу бледные прямоугольники. Гермиона втащила Драко внутрь, пнула дверь ногой так, что та с грохотом ударилась о стену, и прислонила его к краю своего стола. Он застонал. Слабо. Сквозь зубы. Этот звук полоснул её по сердцу острее любого ножа. — Не смей умирать, Малфой, — прорычала она, швыряя на стол тяжёлую аптечку. Металлические застёжки звякнули о дерево. — Слышишь меня? Не смей. Он поднял на неё мутные глаза. Серые, как предгрозовое небо. В них всё ещё теплилась жизнь — и чёртово упрямство. — Не планировал, — выдохнул он. Голос сел, превратился в хрип, но в нём всё равно скользила та самая насмешка, которую она так ненавидела и которая сейчас заставила её сердце сжаться. — Но приятно знать, что ты волнуешься. — Я волнуюсь, потому что не хочу заполнять отчет о гибели напарника, — отрезала она, но голос дрогнул. Она не стала ждать ответа. Руки уже тряслись, когда она щёлкнула замками аптечки — зелья, бинты, антидоты, маленькие пузырьки с мутными жидкостями и свёртки стерильной ткани. Всё разложено, всё под рукой. Она готовилась к этому три года. Но не к этому. Не к нему. Она подняла глаза на Драко и замерла. Он был бледен. Бледнее обычного — настолько, что его кожа в лунном свете казалась полупрозрачной, как старая пергаментная бумага. Сквозь неё проступали синие нити вен на висках. И вся эта бледность была расчерчена алыми трещинами — тонкими, пульсирующими, как живые нити. Каждая трещина медленно сочилась кровью. Sanguis Lacrimae. Она помнила это заклинание из запрещённых свитков, которые читала ночами, когда не могла уснуть. Раны, нанесённые этой магией, не заживали обычными чарами. Они разрастались. Они питались телом носителя. Они тянули кровь, пока человек не превращался в пустую, высохшую оболочку. Стандартные контрзаклинания не действовали. Оставалось только одно: старый, грязный, медицинский способ. Обработать каждую рану. Вручную. — Садись на стол, — скомандовала она, и голос её прозвучал жёстче, чем она хотела. — Ты не собираешься меня… уложить? — прошептал он, пытаясь ухмыльнуться, но из его горла вырвался только слабый кашель. Он послушался. Медленно, тяжело дыша, он оттолкнулся от края и сел на стол. Его ноги бессильно свесились вниз, едва касаясь пола носками ботинок. Он покачнулся. Гермиона шагнула вперёд и встала между его коленями. Это было неизбежно. Иначе она просто не достала бы до его груди. Иначе она не смогла бы работать. Но сейчас, когда её бёдра почти касались его бёдер, когда её лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица, когда она почувствовала жар, исходящий от его тела, — она поняла, что совершила ошибку. Она должна была посадить его на стул. Должна была встать сбоку. Должна была сделать что угодно, только не это. Потому что теперь она чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое. Прерывистое. С лёгким привкусом крови. Она открыла аптечку, не глядя. Достала бинты, пузырёк с антисептиком, чистое полотенце. — Снимай мантию, — сказала она. — Обычно девушки сначала приглашают на свидание, — пробормотал он, но его пальцы уже потянулись к застёжкам. Он не мог. У него не хватало сил. Его пальцы скользили по мокрой от крови ткани, не находя застёжек. Он пытался снова и снова, и каждый раз его руки бессильно падали. Гермиона стиснула зубы так, что заныла челюсть. — Чёрт с тобой, — прошептала она и сделала сама. Её пальцы легли на его плечи — сквозь мантию она чувствовала, как он горит. Она нашла застёжку у ворота, щёлкнула ею и потянула ткань вниз. Мантия сползла с его плеч тяжело и влажно, как шкура раненого зверя. Она упала на пол с глухим, тошнотворным звуком. Была пропитана кровью насквозь. Гермиона мельком увидела тёмные пятна и сразу отвела взгляд. Не сейчас. Не думать об этом. Пиджак. Чёрный, дорогой, идеально скроенный. Пуговицы не поддавались — её пальцы скользили по мокрой ткани. Она дёрнула сильнее. Треск разорванного шёлка прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Драко усмехнулся. Слабо, но усмехнулся. — Это был Армани, Грейнджер. — Я куплю тебе новый, — огрызнулась она, не поднимая глаз. — Если выживешь. Осталась рубашка. Белая. Когда-то белая. Теперь она была розовой от крови, кое-где — тёмно-бордовой, почти чёрной. Ткань прилипла к его телу, и Гермиона видела, как под ней проступают алые линии растекающихся ран. Она замерла на секунду. Ей нужно было расстегнуть пуговицы. Просто расстегнуть пуговицы. Она делала это сотни раз — на себе, на раненых коллегах, на трупах в морге. Но сейчас её пальцы дрожали. Каждая пуговица скользила, не поддавалась, выскальзывала из влажных пальцев. Она ненавидела себя за эту дрожь. Драко смотрел на неё. Не на свои раны. Не на аптечку. Не на разорванный пиджак. На неё. Его серые глаза, мутные от боли и потери крови, всё равно смотрели так пристально, что ей хотелось отшатнуться. Или, наоборот, шагнуть ближе. Она не знала. Она ничего не знала в этот момент. — Знаешь… — прошептал он, и в его голосе появилась та самая тёплая, опасная хрипотца, от которой у неё всегда пересыхало в горле. — Если бы я знал, что нужно попасть под проклятие, чтобы ты наконец начала меня раздевать… я сделал бы это ещё три года назад. Гермиона подняла на него взгляд. Их лица разделяли какие-то пять дюймов. Она видела каждую трещинку на его губах, каждую каплю крови на его ресницах, каждую искру боли в его глазах. — Ты бредишь, Малфой, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло. — Возможно, — он не отвёл глаз. Она нервно втянула воздух. Глубоко, со свистом, будто ныряла в ледяную воду и не знала, выплывет ли. — Заткнись, — выдохнула она. И рванула его рубашку. Пуговицы разлетелись в стороны, звякнув об пол. Ткань разошлась, обнажая его грудь — и Гермиона забыла, как дышать. Потому что под рубашкой был ад. Кожа горела. В прямом смысле. Она была раскалённой, сухой, как печная стенка. Под ней пульсировали алые линии — десятки, сотни линий, расходящихся от центра груди во все стороны. Они напоминали ветви деревьев, или молнии, или трещины на раскалённой глине. Каждая пульсировала, каждая медленно сочилась кровью. Он был весь в огне. Sanguis Lacrimae разрывала его изнутри, и Гермиона видела, как он борется с болью — сжатые челюсти, побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. Она опустила ладони на его кожу. И чуть не отдёрнула руки. — Мерлин… — прошептала она. — Мерлин, Малфой. Она провела ладонями по его рёбрам — не потому, что хотела, а потому, что должна была оценить масштаб. Пальцы скользили по горячей, влажной коже, и под ними билось его сердце — слишком быстро, слишком хаотично, слишком слабо. — Ты весь горячий, — пробормотала она, сама не понимая, зачем говорит это вслух. Не просто горячий. Жгучий. Будто его положили в топку и забыли вынуть. Ей казалось, что сейчас её ладони начнут плавиться. Драко ухмыльнулся. У него хватило наглости ухмыльнуться. Его окровавленные губы изогнулись в ту самую кривую улыбку, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Даже сейчас. Даже в крови, даже на грани обморока. — Всегда знал, что ты считаешь меня привлекательным, Грейнджер, — прошептал он. Она фыркнула. Громко, резко, с вызовом — чтобы он не услышал, как дрожит её голос. — Ты истекаешь кровью, Малфой. У тебя в груди дыра размером с мою голову. И ты флиртуешь? Он медленно моргнул. Его веки были тяжёлыми, но он держался. — Самая удачная ночь в моей жизни, — выдохнул он. Она не ответила. Она взяла пузырёк с антисептиком, смочила чистый бинт и прижала к самой глубокой ране — той, что пульсировала прямо у его ключицы, почти у шеи. Драко зашипел. Громко. Сквозь зубы. Его тело напряглось, мышцы на животе и груди сократились, и она почувствовала, как под её пальцами он весь каменеет от боли. Его пальцы вцепились в край стола так, что побелели суставы. Но он не закричал. Даже не отшатнулся. Он просто смотрел на неё. Смотрел, пока она вела бинтом по его ключице, собирая кровь. Смотрел, пока она меняла бинт и прижимала новый — к плечу, к груди, к животу. Смотрел, пока она работала быстро, умело, стараясь не думать о том, как её ладони скользят по его коже, как его дыхание становится чаще, когда она касается особенно глубоких порезов. Она стояла между его ног. Он сидел на столе. Каждый раз, когда она тянулась за новым бинтом в аптечку, её грудь почти касалась его плеча. Каждый раз, когда она наклонялась обработать рану ниже, её волосы падали ему на лицо — и он не отводил взгляда. Он просто дышал. Горячо. Тяжело. И смотрел. Иногда, когда её пальцы задерживались на его коже дольше, чем нужно, он закрывал глаза. Всего на секунду. И снова открывал. Она видела, как дергается его кадык, когда он сглатывает. Как его губы сжимаются в тонкую линию, когда боль становится невыносимой. Как на его скулах проступает слабый румянец — не от стыда, от жара, который пожирал его изнутри. — Грейнджер, — прошептал он, когда она обрабатывала длинную рану у его живота, почти у пояса брюк. — Что? — резко ответила она, не поднимая глаз. Она боялась поднять глаза. Если она поднимет глаза, она увидит его лицо слишком близко. Она увидит его губы. Она сделает что-то, о чём пожалеет. — У тебя кровь на лбу. Она замерла. Её рука с бинтом застыла на полпути к его груди. Она не чувствовала крови. Она не чувствовала ничего, кроме жара его кожи под своими пальцами, кроме тяжелого дыхания, которое обжигало её щеку. — Где? — выдохнула она. — Вот здесь, — он поднял руку. Медленно. С трудом. Каждое движение давалось ему с болью — она видела, как напряглись мышцы его шеи, как побелели костяшки пальцев, которыми он всё ещё вцепился в край стола. Но он протянул руку. К её лицу. Его пальцы коснулись её лба — там, где тонкая полоска крови запеклась на коже, прямо у линии волос. Она даже не заметила, когда порезалась. Возможно, когда втаскивала его в кабинет. Возможно, когда он навалился на неё всем телом. Его прикосновение было прохладным — таким странным контрастом с его горячей, пылающей кожей. Гермиона замерла. Она не дышала. Она боялась, что если выдохнет — его пальцы исчезнут. — Малфой, не надо, — прошептала она, но не отшатнулась. Она не могла отшатнуться. Вместо того чтобы убрать руку, он скользнул пальцами ниже — по её виску, по скуле — и мягко взял её за подбородок. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Я… — её голос сломался. — Посмотри на меня, Грейнджер. Она подняла глаза. И попала в ловушку. Его лицо было в дюйме от её лица. Серые глаза — темнее, чем она когда-либо видела. Расширенные зрачки. Лёгкая тень щетины на скулах. Губы — бледные, потрескавшиеся, но такие близкие. Она смотрела на его губы. Она не могла отвести взгляд. — Закрой глаза, — прошептал он. — Зачем? — выдохнула она. — Потому что будет щипать. Она закрыла глаза. Она чувствовала его, пока он шептал заклинание — тихо, одними губами, почти без звука. Его пальцы на её подбородке слегка потеплели. Она почувствовала, как магия скользит по её лбу — легкая, как дуновение ветра, — затягивая крошечную ранку. А потом всё кончилось. Но он не отпустил её. Его пальцы всё ещё лежали на её подбородке. Его дыхание всё ещё смешивалось с её дыханием. Он не отодвинулся. Он не убрал руку. — Можешь открыть, — прошептал он. Она уже открыла. Но теперь ей хотелось закрыть. Потому что то, что она видела в его глазах, пугало её больше, чем любой убийца. Там была боль. И там было что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то голодное. Что-то, что отражало её собственное отражение — и это зеркало разбивало её изнутри. — Грейнджер, — его голос стал ниже, тише, почти интимным. — Ты дрожишь. — Это… это от холода, — соврала она, и ложь прозвучала так жалко, что ей стало стыдно. — В кабинете тепло. Она не ответила. Она не могла ответить. Потому что если бы она открыла рот, она бы сказала правду. А правда была в том, что её разрывало изнутри. Её тянуло к нему. Физически тянуло. Как магнитом. Как будто между ними натянулась невидимая нить, и она становилась всё короче, и короче, и короче. Она хотела прикоснуться к нему. Не так, как сейчас — не медицинским прикосновением, не профессиональным. А иначе. Медленно. Без бинтов, без антисептика, без оправданий. Она хотела дотронуться до его голой кожи. Провести пальцами по его ключицам, по его груди, по тому месту, где билось его сердце. Она хотела узнать, каковы его губы на вкус — солёные от крови или сладкие от того зелья, которое она влила ему в рот десять минут назад. Она хотела забыть, кто они. Он не сводил с неё глаз. Он не сводил с неё глаз. Она не поняла, кто первый дернулся навстречу. Может быть, она. Может быть, он. Может быть, они оба — одновременно, как будто какая-то невидимая пружина, сжимавшаяся три года, наконец разжалась. Они вцепились друг в друга в жарком и голодном поцелуе. Это было не нежно. Не мягко. Не так, как в книгах, которые она читала в детстве. Это было грубо, отчаянно, жадно — будто они оба тонули и хватались за последний глоток воздуха. Его губы были горячими, сухими, с привкусом крови и горечи. Её губы — солёными от слёз, которых она не заметила. Их языки встретились, сплелись, и Гермиона забыла, как дышать. Она задыхалась. Она задыхалась от этого мужчины. От его запаха — крови, дыма, того самого одеколона, который преследовал её в кошмарах и снах три года. От его рук — одна на её затылке, пальцы вцепились в волосы, другая на пояснице, прижимает так сильно, будто хочет вплавить её в свою горячую кожу. От его вкуса — опасного, пьянящего, запретного. Она вцепилась в его плечи — в голую, горячую, влажную кожу — и почувствовала, как его мышцы напряглись под её пальцами. Он застонал. Прямо в её рот. Тихо, хрипло, так, что у неё внутри всё сжалось. Они целовались будто им не хватало воздуха. Будто каждый поцелуй мог стать последним. Будто за дверью стояла смерть. Гермиона не знала, сколько это длилось — секунду, минуту, час. Время перестало существовать. Был только он. Только его губы на её губах. Только его руки, скользящие по её спине, по её бёдрам, притягивающие её всё ближе. Он прервал поцелуй первым. Или она. Они оба дышали так тяжело, будто только что пробежали марафон. Лбы касались друг друга. Глаза закрыты. Дыхание смешивалось. — Грейнджер, — прошептал он. — М-м? — она не могла говорить. Голос пропал. — Я сейчас упаду в обморок. И это будет позор. Она хотела рассмеяться. Но не успела. Потому что он вдруг приподнял её. Одним движением — сильным, резким, будто забыл о своих ранах — он подхватил её под бёдра и поднял. Она вскрикнула, вцепившись в его шею, но он уже разворачивал их, меняя местами. Через секунду она сидела на столе. Там же, где он сидел минуту назад. Холодное дерево обожгло её бёдра через тонкую ткань брюк. Документы и бинты разлетелись в стороны, зазвенев пузырьками зелий. Но она не заметила. Потому что он стоял между её ног. Прижимал её к себе. Она почувствовала его — всего. Его грудь прижата к её груди. Его бёдра — к её бёдрам. Его сердце билось так же бешено, как её собственное. Он прижимал её так, будто она была самым ценным, что он боялся потерять. Его лицо уткнулось в её шею. Губы касались её пульсирующей жилки. Дыхание обжигало кожу. Она чувствовала, как он дрожит — крупная дрожь проходила по его телу, и она не знала, от боли ли это, от желания или от того, что он, как и она, не верил, что это происходит на самом деле. — Драко, — прошептала она, и её голос сорвался. Он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не просто желание. Не просто боль. Что-то глубже. Что-то, чему она не смела дать имя. — Ты даже не представляешь, как долго я хотел этого, — прошептал он. — Сколько? — выдохнула она. Он усмехнулся. Той самой кривой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Три года. Два месяца. И четырнадцать дней. — Ты считал? — Я всё считал, Грейнджер. Каждый день, когда ты проходила мимо. Каждый раз, когда ты огрызалась. Каждый вечер, когда я провожал тебя взглядом до двери. — Его голос стал ниже, опаснее. — Ты думала, я не замечал? Она не могла говорить. Горло сжалось. Воздух между ними кончился. Или она просто забыла, как дышать. В лёгких была только тяжесть, в голове — только он. Она провела пальцами по его лицу — по скулам, по губам, по подбородку. Он закрыл глаза под её прикосновением. — Как давно? — спросил он вдруг. Тихо. Серьёзно. — Что? — не поняла она. — Как давно ты… — он запнулся, будто боялся спросить. — Как давно ты чувствовала это? Она смотрела на него. На его раненое, бледное, красивое лицо. На его губы, припухшие от её поцелуев. На его руки, которые всё ещё сжимали её бёдра, будто он боялся, что она исчезнет. — Дело с оборотнями, — тихо сказала она. Он замер. — Два года назад. Ты прикрыл меня. Стал между мной и стаей. — Она сглотнула. — У тебя была рассечена рука до кости. Кровь текла на пол. А ты даже не охнул. Ты просто сказал: «Грейнджер, если ты сейчас не вытащишь меня отсюда, я буду очень зол». Он молчал. Смотрел на неё так, будто видел впервые. Он сжал челюсть. Его кадык дёрнулся. — Два года, — прошептал он. — Два года, Грейнджер. Ты могла сказать. — А ты? — выдохнула она. — Ты мог? Он не ответил. Вместо этого он снова притянул её к себе — резко, почти жестоко — и впился в её губы. Этот поцелуй был другим. Не жадным и голодным, как первый. А глубоким, медленным, таким, от которого хотелось плакать. Он целовал её так, будто извинялся. Будто благодарил. Будто обещал что-то, что не мог сказать словами. Её пальцы запутались в его волосах — светлых, мягких, влажных от пота. Его руки скользнули по её спине, прижимая так сильно, что ей стало трудно дышать. Но она не хотела дышать. Она хотела только его. Когда они оторвались друг от друга — в легких не осталось ни капли воздуха. Гермиона сидела на столе, растрёпанная, с красными губами, с бешеным сердцем. Драко стоял между её ног, опираясь руками о стол по обе стороны от её бёдер, тяжело дыша, с расширенными зрачками. На его груди снова выступила кровь — раны открылись. Но он даже не посмотрел на них. Он смотрел только на неё. — Завтра, — прошептал он, — Поттер задаст нам люлей за проваленное дело. — Знаю, — так же тихо ответила она. — Он будет орать. Скажет, что мы безответственные. Что упустили убийцу. — Знаю. — Рон будет сверлить меня взглядом. — Знаю. — А Гарри, возможно, захочет меня пристрелить. — Драко, — она положила ладонь на его щеку. — К черту. Он повернул голову и поцеловал её ладонь. Медленно. Нежно. Его губы задержались на её запястье, там, где бился пульс. Она выдохнула. Так глубоко, будто только что всплыла после долгого нырка. — Сегодня только мы, — повторила она. Он поднял на неё глаза. Серые, ясные, трезвые — несмотря на боль, на кровопотерю, на всё. — И никого больше, — сказал он. Она кивнула. И снова потянулась к нему. За окном поднималась луна — полная, холодная, равнодушная. Где-то в городе убийца праздновал свою победу. Завтра Гарри Поттер будет рвать и метать. А послезавтра они снова будут сидеть в этом кабинете, перебирать улики, искать зацепки, делать вид, что ничего не изменилось. Но сегодня — только сегодня — они могли притворяться, что мир не рушится. Что они не провалили задание. Что убийца не ушёл. Что завтра не наступит никогда. Её губы снова нашли его губы. Мягко. Почти стеснительно. Будто первый раз. И он ответил. Ночь только начиналась.