Когда закончится зима — наступит конец света

Весна — прекрасная пора, когда всё живое медленно просыпается ото сна, на улицах беззаботно поют птицы, а настроение поднимается даже у самых угрюмых представителей человечества. Шум проезжающих машин, из открытых окон которых наперебой звучат хиты последнего месяца или нестареющая классика, не перебивают друг друга, а сливается в единый новый звук; школьники, только что вышедшие на весенние каникулы, компаниями гуляют после окончания занятий днями напролёт. Куртки остались в шкафу, а на их место пришли разноцветные джинсовки, яркие причёски больше не скрываются под шапками и глубокими капюшонами, меховые сапоги сменяются кроссовками, открывая вид на цветные носки. Одним словом — беззаботная пора юности. Могла бы ею быть, однако же... Улицу наполняла гробовая тишина, в которой можно было услышать стук собственного сердца. Лишь из окна недостроенной многоэтажки, с пустой оконной рамой, доносились хрипящие нечеловеческие звуки, клацанье зубами и ритмичные глухие удары. Залезь кто-нибудь из вас проверить источник шума прямо сейчас, вероятно, очень сильно бы об этом пожалел. В этой пустой комнате, которая, кажется, навсегда останется заброшенной бетонной коробкой, лицом к стене стоял невысокий парень. Его лицо было наполовину скрыто чёрной балаклавой, а на голове красовалась шапка-бини, из-под которой можно было разглядеть только наполненную скукой и усталостью пару янтарных глаз. Он был одет в такую же чёрную, не имеющую ни малейшего намёка на выделяющий его из толпы принт, как и все остальные части его образа футболку. Предплечья были скрыты под плотной тканью повязок, кисти перебинтованы некогда белоснежными бинтами, сейчас же вымазанными в чьей-то крови. Единственное, что хоть немного выделялось на фоне этого тёмного пятна, мешковатые армейские штаны с глубокими карманами, а на ногах красовались массивные берцы на небольшой платформе. Он, не выражая никаких эмоций — будь то злоба, страх или отвращение, — не издавая ни звука, ритмично наносил сильные удары по чьей-то физиономии, которую с натяжкой можно было назвать похожей на человеческую. Конечно, во многом опознанию мешало немалое количество ударов, нанесённых загадочным парнем: кое-где тело превратилось в жуткое кровавое месиво, а, рассмотрев сие действо повнимательнее, можно было заметить, что кое-где на избитом теле отсутствовали участки кожи, иногда вместе с мясом, показывая всему миру сломанные, высунувшиеся наружу кости; один глаз отсутствовал, а второй был залит мутной пеленой. Но самым странным была реакция на не прекращающиеся избиения. Человек не кричал, не пытался вырваться, казалось, не обращал внимания на увечья. Он, или, точнее будет выразиться, оно, лишь клацало зубами, изворачивалось, пытаясь дотянуться до наносящих удары рук, вцепиться в них, откусить часть, сделать таким же. Заражённым. Они слоняются по улицам, дремлют в закрытых квартирах, прячутся в тени лесов. В гробовой тишине мегаполисов, где ещё год назад кипела жизнь, они всё ожидают. Голодные, движимые одной лишь целью, они ищут жертв, чтобы заразить, убить, разнести чуму дальше. Весна, которая считалась символом пробуждения жизни, стала точкой отсчёта новой эры — эры начала конца. Жестокой и беспощадной. Никто не знает, как именно это началось, какая лаборатория совершила непоправимую ошибку, какая колба разбилась, заставляя эксперимент выйти из-под контроля. Но те немногие, кто остался в живых, до сих пор помнят, когда это всё началось. Неважно, чем ты занимался, где находился, — в одночасье все новостные каналы транслировали хаос на улицах, массовые нападения людей друг на друга, панику и хаос продуктовых магазинов. Это произошло внезапно, и не было ни одного человека, которого это никак не коснулось. В суматохе надвигающейся паники на улицах начались беспорядки. Выезды из крупных городов были заполнены машинами, нервными людьми и вооружёнными стражами правопорядка, не справлявшимися с обезумевшим народом, что в несколько десятков раз ускорило заражение. Первые дни были самыми ужасными. Каждое второе эвакуационное мероприятие срывалось, становясь очагом заражения, так что спустя неделю правительство перестало даже пытаться, бросив граждан на произвол судьбы, спасая лишь богатых и известных. Когда стало известно, что о спасении можно забыть, наступила вторая волна попыток гражданских покинуть свои дома. С переменным успехом и колоссальными потерями людям это удалось. Конечно, теперь главные дороги, границы городов и даже целых стран стали смертельным скоплением заражённых, а центры, парадоксально, превращались в стабильно более безопасное, насколько город во время апокалипсиса можно назвать безопасным, место. Люди стремились в глушь, улетали из штатов, верили, что, отгородившись от толпы, смогут прожить подольше. Конечно, о них сейчас ничего не известно. Но были и те, кто не покинул родных домов: нежелание покидать непосильным трудом нажитое имущество, тупое желание погеройствовать или банальное отсутствие возможностей. Хотя имеет ли значение, кто ты и откуда, когда опасность для тебя представляют неизвестно откуда взявшиеся опасные мерзкие твари, жаждущие твоей крови? 31 марта 2005 года. Кровавая дата, имеющая вес в жизни каждого ныне живого и уже давно мёртвого человека. Но какое значение она имеет для нас?

***

Когда заражённая тварь перестала подавать признаки жизни, медленно сползая по стене и оставляя кровавый след за собой, Эндрю наконец сделал шаг назад, всё ещё неотрывно наблюдая за своей жертвой. Дождавшись, когда скрючившееся тело уронит голову на пол, постояв секунду, занёс свою ногу для финального удара. Со всей силы он наступил на чужую голову, с характерным звуком проламывая череп. Не дрогнув ни одним мускулом на лице, так, будто подобная кровожадная картина в порядке его вещей, он, словно потеряв всякий интерес к происходящему, подошёл к окну, возле которого на полу лежал рюкзак. Веселье кончилось, настала скукота. Эндрю недолго рылся в нём в поиске чего-то конкретного, затем, выудив оттуда помятую пачку сигарет, зажёг одну и принялся медленно курить. Он погрузился в свои мысли, повернувшись к окну, рассматривая с небольшой высоты город в поиске наилучшего маршрута до лагеря. Поскорее вернуться домой — вот что волновало его сейчас. Не потому, что ему было страшно, не потому, что он переживал за тех, кто его ждал, — просто с наступлением темноты передвигаться по городу становится опаснее, не хочется наткнуться на стаю зомбарей или, ещё хуже, обременённых мозгами маргиналов. Драться с ними означало больше мороки, от которой он уже порядком подустал за время своей вылазки. Из своих мыслей его вывел резкий оглушающий звук. В тишине заброшенного города любой звук ощущается так, будто его слышно в радиусе нескольких миль; звук заряженного пистолета ощущается куда громче. — Не с места, иначе Богом клянусь, я пристрелю тебя прямо сейчас. Эндрю медленно развернулся. В его руках тлела сигарета. Увиденное заставило его улыбнуться дерзкой холодной усмешкой, скрытой за тканью балаклавы. На него с другого конца этой недостроенной квартиры направил оружие молодой парень, едва стоящий на ногах, истекающий кровью, придерживающий себя за живот, готовый вот-вот упасть. Пистолет в руках шёл мелкой дрожью, а его голубые глаза вцепились в силуэт блондина цепко, но это была хватка не охотника, добравшегося до цели. Это был взгляд, полный отчаяния, попытка принять грубый устрашающий вид, поставив на кон всё и попытавшись найти помощь. Эндрю в этой ситуации не стал жертвой — он был охотником, смотрящим в глаза зверюшке, попавшей в капкан. Осталось лишь принять решение: спасти бедняжку или бросить её на произвол судьбы. — Тебе придётся придумать что-то более убедительное. В бога я не верю, — с этими словами Эндрю медленно двинулся в сторону нападающего парня, попутно докуривая и вдыхая сигаретный дым сквозь ткань на лице. Что ж, это может стать интересным.