Архипелаг ускользающих берегов

7 мая, 1876 год. Ландо со сложенной крышей, запряжённый двумя грациозными серыми жеребцами в яблоко, неспешно приближается к одной из множества ничем не примечательных домов. Из экипажа на ходу выскакивает растрепанный мужчина лет сорока и, поправляя безнадежно помятый костюм, приглаживает вьющиеся непослушные волосы и размахивает руками, словно пытается отбиться от назойливого насекомого. Напыщенность и чрезмерная дисциплина, сочащаяся из спешащих по своим бесконечно важным делам людей, брезгливо морщились при виде отсутствующего бокового пробора, а уж тем более минимальной укладки. С головы мужчины падает цилиндр и, не в силах боле идти против внутреннего ветра, — на улице в тот день стояла прекрасная и нетипичная для дождливого Лондона погода, радуя жителей тёплыми лучами приветливого солнца — мужчина возводит руки к небу и хохочет. Проходящие мимо люди удивлено оборачиваются, хмурят брови и на лицах их отражается, каким бескультурным выглядит растрепанный чудак. По правде говоря, они далеки от истины. Доктор Френсис Вебелли — коренной англичанин, почётный член Королевского Географического общества, зоогеограф, известный в широких кругах, как «воробей», из-за своей склонности спутывать имена и топонимы в один несвязный клубок, а иногда и вовсе с уверенным лицом «дробно чирикать» несвязные между собой термины, суетой своей сбивая с толку окружающих, создавая вокруг себя удивительную неразбериху. И поведение Вебелли, которое, казалось, можно было сравнить со своего рода подступающей истерикой, на самом деле являлось наивысшей благодарностью всему живому и безграничному счастью, вызванному необычной находкой.. А дело было так: поздней ночью, когда стоило бы уже видеть третий сон о таинственном острове, куда из-за череды фантастических событий отправились герои любимого романа Френсиса, что он читал уже несколько вечеров, мужчина корпел над шифром. Вебелли был разносторонним человеком, и помимо географии с биологией он не только знал несколько языков — французский, португальский, латынь, а также ответвление родного языка - шотландский английский; но и неплохо разбирался в музыке: в юношестве брал уроки фортепиано у Томаса Эллиота, в далёком прошлом штурмана торгового флота, на момент встречи с Френсисом — пожилого, тихого пианиста, игравшего на потеху чадам аристократии, и ноты, по его словам и скромной улыбке, шептал на ухо сам Бог. Однажды, дабы согреться, лишенный звания и всякой поддержки со стороны семьи, Томас заглянул в крошечную церквушку на окраине. Органист к тому времени уже ушёл, накрыв позитив — небольшой передвижной клавишный инструмент, куда более простой в использовании, нежели его старший брат орган — плотной тканью, но в углу Томас заприметил пыльное, видавшее виды, пианино ранних моделей, быть может, самого Джона Хокинса, ведь, в отличие от работы его последователя, изобретенной куда позднее, не имело педалей, и не вошло в массовое производство. Томас, не раздумывая, сел за инструмент, и, пусть руки его дрожали от холода, коснувшись клавиш, двадцатилетний отчаявшийся юнец ощутил острую необходимость научиться играть. С тех пор Эллиот каждый вечер заходил в церковь, и в скором времени его заприметил сам органист, и, может, из жалости, а может, из-за увиденного в Томасе «страдальца, которому не поможет микстура, но в силах поддержать форма», взял на себя роль компаса, уберегая дырявую шхуну от коралловых рифов, дабы тот не затонул, так и не показав миру свою красоту. Всему миру, безусловно, Томас показать свои умения не сумел, но с радостью предоставлял уроки фортепиано юным смельчакам, в коих, как и в молодом Эллиоте, безудержно бушевало море. Задумавшись на мгновение, вспоминая о долгих вечерах, проведенных за инструментом, наполненным душевными историями, Френсис Вебелли замер, вскочил со стула, опрокинув по пути плед, лежащий на коленях, и быстрыми пружинистыми шагами мерял комнату, не в силах боле сидеть на месте. Весь стол покрыт исписанными клочками бумаги — толстая записная книжка давно закончилась и Френсис, не желая отступать и давать себе передышку, писал на листках, что оставались в книгах для заметок, и уже перешёл было на руки, как вдруг понял: он упускает что-то важное. Уверенность пошатнулась. Туман, окутывавший шифр, белёсой пеленой заволакивал глаза. Френсис всё ломал голову, с какой же стороны подойти к головоломке. Он ясно понял: ноты имеют свой смысл. Это не просто отрывок, написанный в порыве вдохновения или услышанный в храме.. Храмы.. Церкви.. Органная музыка.. От волнения взмокли ладони и по лбу потекла крошечная капелька пота. Шаги ускорились, и теперь Френсис наматывал круги по яркому рисунку на ковре. Глаза его, прикованные к витиеватым узорам, не выражали ничего, и походили более на хрусталь. Если это действительно почерк Томаса, то.. Воспоминание вспыхивает искрой перед глазами. Уставший голос учителя словно совсем рядом, бормочет над ухом. «—Знаешь, а звезды и клавиши – это ведь одно и то же, — тихая ухмылка, и Эллиот замолкает, пока юный Френсис не поднимет голову, обращая всё своё внимание на мужчину, — они молчат, пока к ним не прикоснёшься. — Но ты ведь не касался звёзд! — прерывает удивленный мальчишечий голос, а руки его владельца разводятся в непонимании. — Не всегда коснуться можно только руками, — Томас треплет парнишку по волосам и продолжает свой короткий рассказ, пусть мальчик, заливисто хохоча, уже и потерял нить, связанную с клубком мыслей учителя: — Море не прощает ошибок, — Он никогда не говорил о своём прошлом до музыки, всегда отзывался о нём туманно, расплывчато; — а Бах — прощает. Поэтому я и здесь..» Бах! Томас каждый раз возвращался в своих монголах к великому немецкому композитору. Тогда и «BACH», спешно приписанное на обратной стороне помятого листка обретает смысл. Не просто инициалы отправителя или получателя, а целый шифр. Френсис спешно усаживается обратно за стул, локтями задевает несколько массивных словарей, и те с грохотом валятся на пол, ближе к одинокому пледу. Мужчина не обращает на эти мелочи никакого внимания, ведь сейчас клубок наконец начинает распутываться. Найдена та тонкая нить, по которой можно дойти до центра клубка! «Когда ты учёный — для тебя мир — сухие факты; если ты штурман, то привыкаешь, что весь мир — точные координаты, широты и параллели.. Но когда ты музыкант — перед тобой не только клавиши, перед тобой целая вселенная, где ошибка может открыть новую дверь» — Вновь сознание так кстати подкидывает хрипловатый баритон. Не зря ноты напоминали Баховскую символику. Если вглядеться, как следует, то, возможно, изменения в главной партии обретут смысл.. А Френсис-то думал, что старика-учителя подводила память. Он лихорадочно смёл со стола все те жалкие и безрезультатные попытки докопаться до истины, и взгляд его остановился на, когда-то золотистом, но теперь тускло-жёлтом, сборнике партитур с громкой надписью: «Memory.. Иоганн Себастьян Бах.» И ниже жирным ярко-красным шрифтом: «Искусство фуги». Что ж, стоит попытать счастье. И леди удача поворачивается лицом к доктору Френсису. Глаза мужчины бегут по тактам, сверяя уже заученный отрывок с новыми скачками нот на бумаге. Они кружатся, создают восхитительные образы, но сейчас внимание не сфокусировано на восхвалении гениальности Баха. Страницу за страницей перелистывал Френсис, и с каждым мгновением неописуемый азарт всё рос. Внутри, в душе мужчины, сидел тот маленький мальчик, что с восторгом глядел на резво бегущие пальцы учителя по клавишам, как же умело он извлекал звук. И вот, наконец. Восьмая (из четырнадцати) фуга даёт долгожданный ответ. В начале всё то же, что и на клочке бумаги, но стоит пройтись чуть дальше — в 14 такте несостыковки. Левая рука в басовом ключе ничем не отличается, а вот правая, вместо идущих вверх нот в ритме двух четвертей, двух восьмых и одной четверти предстаёт в ином виде: четвертные «ре - соль - до» и пауза. Френсис пишет прямо на партитуре: D – G – C – (пауза). Буквы прыгают, а руки дрожат. Волнение каплями пота бежит по лбу и в который раз мужчина стирает их крошечным платком, что всегда держит во внутреннем кармане. Френсис замирает, обводит глазами написанное, сверяется с партитурой, потом вновь обращает всё внимание на скомканный листочек, где далее, вместо по порядку сходящих вниз четвертей написаны восьмыми скачки и трихорд — звукоряд из трёх ступеней — в середине. «Ре - си - до - ре - ми - ля - до - соль». Если переносить ноты в буквенную нотацию, то выходит, казалось бы, бессвязное «D – B – C – D – E – A – C – G». Оставшиеся два такта на листке — точное отражение партитуры, копия. Можно было бы предположить, что это тупик. Несвязный набор букв, да и только. Не зря шептались, мол, старик Томас в последние годы совсем сходил с ума и, неизвестно для каких нужд, всё выпрашивал встреч с членами географического общества. И тогда вы упустили бы самое главное. То, с чего всё и началось. Музыкальная монограмма, при помощи которой зашифровали инициалы Иоганна Себастьяна Баха, имеет прямую связь с «неверно записанными» нотами. Если каждой букве латинского алфавита присвоить свой числовой номер, и вычислить остаток от деления на 7, а после перевести в ноту, сохраняя при этом порядок букв, то выходит большая вариация комбинаций. DGC, не учитывая паузу,может иметь множество вариантов, а потому Френсис решил начать с более длинного. Быть может, оно расскажет куда больше. Он перевёл ноты в буквы, и если смотреть на них, как на шифр замены, где каждая буква сдвинута... Нет. Тогда Томас говорил о «непобедимых». «Invictas». По-португальски! Единственный логичный вариант.. Так ведь? Френсис задумчиво прикусил губу. Подобрал с пола словари с португальского и испанского. Непобедимые.. Непокорённые.. Но что же в таком случае означает «DGC.»? Возможно, инициалы? Френсис припомнил, что в прошлогодней «Таймс» мелькала заметка о загадочных островах, которые видели португальские рыбаки. Мужчина не догадывался, что отгадка непотопляемо маячит на стыке тёплых вод и прохладных ветров. Ему стоило лишь глянуть газеты за последние пару лет, и тогда ответ бы сам всплыл на поверхность. Но Френсис не интересовался журналами о мировых заговорах.