Секонд и рынок

      - Ещё раз повторяю: покупать одежду в секонде или на рынке - принципиальная разница.       Я впервые увидел Рому на вручении студенческих билетов. Нас расставили по алфавиту, но всё равно перепутали синие корочки с позолоченными буквами. Всю речь декана он пялился на моё настоящее лицо, а потом на его глянцевую фотокопию. Будто сравнивал, действительно ли мы с тем парнем один человек.       Уже на улице он подошёл первым, грубо хлопнув ладонью по плечу. Протянул студенческий, зажав между средним и указательным пальцем, как купюру или сигарету. И всё так же без слов забрал то, что принадлежит ему, не переставая смотреть куда-то сквозь меня. Я знал - он до буквы выучил моё имя и до сантиметра - моё лицо. Это могло бы показаться угрожающим, если бы я не сделал то же самое. А я сделал.       Пятифанов Роман Петрович. Сфоткался в чёрной футболке, волосы чуть длиннее, чем сейчас, ему сложно не улыбаться, смотря в объектив. Мне не было страшно от него такого.       — Один хуй за триста рублей любая шмотка, только в моих ещё деда не хоронили.       Во время кураторского часа он заводил новые знакомства, в основном, с девушками. Вздохнул и отвернулся, когда Олеся, которой он уделял больше всего внимания, вызвалась быть старостой. Сразу потерял интерес. Не нравятся власть имущие? Смешно. А ещё недальновидно. Он опять посмотрел сквозь меня. Пытался угадать, что бы я сделал, раньше, чем я бы успел об этом подумать. Тупая привычка. И глаза тупо-карие, стеклянные.       Я понял руку, предлагая себя на должность зама. Олеся улыбалась, думая, что понравилась мне. Рома хмурился, осознавая, что я сделал это назло ему. А я не знал, зачем наживаю себе врага, но продолжал смотреть на него. Потому что мне и теперь не было страшно.       – В них хоронили будущее каких-нибудь вьетнамских детей, окстись, эксплуататор.       После кураторского часа компания, в состав которой влился и Рома, решила выпить за знакомство. Я не успел обменяться ни с кем даже именами - лишь приветственными кивками головы, но мне было достаточно. Первосентябрьская духота не располагала к дружелюбию, и на вороте парадной рубашки уже образовались разводы соли. Староста ускакала одной из первых, так что я уточнял расписание занятий и кабинеты на завтрашний день. Ситуация быстро дала понять, что вызвался я зря - можно было забыть о спокойной безобязательной жизни.       Рома зачем-то дождался меня у двери аудитории и спросил, где я потерял Иванова и Сидорова. Я хмыкнул, но не ответил. Не было сил, но было желание, поэтому я спросил в ответ, где он потерял половину группы. Рома отмахнулся, что это они его потеряли, и зашагал вровень со мной, подпинывая коленом свисающую с кисти барсетку. А я не был против.       — То есть ты вообще не отрицаешь, что эту рубаху сняли с деда?       Мы в полном молчании прошагали весь корпус. Только после турникета он подал голос и спросил, хочу ли я присоединиться к общей тусовке. Он то исподлобья поглядывал на меня, то ухмылялся, быстро печатая что-то в телефоне. Видимо, группаши успели создать общую беседу, отдельную от официальной. Интересно. Меня туда никто не добавил.       Я отказался, планируя прогуляться с Олей и сводить её в кафе. Сестрёнка перешла в пятый класс и очень гордилась тем, какая стала взрослая. Я гордился ей не меньше, так что готов был раскошелиться на порцию хорошего пломбира в стеклянной креманке, политого клубничным сиропом.       Зачем-то я честно признался Роме, какие у меня планы, хотя мог бы просто отмахнуться. Это ведь правда не его дело, в чьей компании я собираюсь провести праздничный вечер. Но, кажется, в разговорах с Ромой не было неправильного ответа - он кивнул и шутливо толкнул меня в плечо, в сторону выхода, будто я уже опаздывал. А потом ушёл, забыв попрощаться.       — Ды ты с чего взял вообще?       Для всех Рома быстро стал "свой в доску", даже для парочки молодых преподавателей. Пусть и плевал в потолок на парах, а от конспектов воротил нос, но каждый раз ввязывался в дискуссии с лекторами. Слушал, значит.       Спустя месяц каждый считал своим долгом обращаться к нему не иначе, как Пятифан. Его фамилия стала нарицательным обозначением безалаберной, живой харизмы. А я отказывался иметь дела с подобными типами всегда , но позволил себе привыкнуть. Поэтому для меня он остался просто Ромой. Ленивым, громким и раздражительным Ромой.       — А с кого бы ещё? Чисто для фотки работника месяца сталелитейного цеха.       В первую же неделю учёбы я устроился на подработку. Новый город - новые открытия. Оказывается, это было заведение с татарским колоритом, но меня не смутило на собеседовании. Требования везде одинаковые: короткие ногти, никаких украшений и длинных волос - подошёл. Опыт нулевой, но на это плюнули, пообещав обучить.       — Ну, значит, презентабельно.       — Ага, для шестидесятых.       Из плюсов: свободный график позволял совмещать подработку с учёбой, ребята с кухни накладывали порцию на служебный обед побольше за одно только умение здороваться им с улыбкой, а сменщица Альбина до буквы знала все хиты Ретро-FM. В общем, нравилась мне там атмосфера, хотя иногда я не понимал, что говорили мне посетители. Приятные дамы в платках только хихикали, по-матерински разглядывая моё бледное, абсолютно славянское лицо и делали-таки заказ на русском, за что я был им благодарен. Их дети на меня смотрели, правда, как на дурачка. Да-да, малявка, алфавитов на свете больше одного, привыкай.       — Праздник - он в любой век праздник.       — Чёт несильно радостно выглядит, на поминки максимум.       Из минусов были систематические задержки после смены для уборки зала. Менеджер Ильфат оказался очень дотошным - сам с пятном на рубахе ходит, но вот пол под его ногами должен блестеть. Уборщица у нас бабушка старенькая, не буду ж я на неё стучать, что помыла плохо - переделываю молча. А потом топаю пешком до общежития, потому что даже метро не работает.       Ещё одна странная необходимость - надо весь свет уведомить, если в туалет собрался, иначе потеряют-обыщутся-отчитают. Мне уже через пару недель надоело изобретать эвфемизмы слову “поссать”. Думал даже какой-то жест условный придумать, но забыл - перестал стесняться.       — Я тебе там же куплю рубашку на выпускной и лично прослежу, чтоб она нафталином пропахла.       А потом нарисовался главный минус. В чёрных спортивках, солнцезащитных очках на макушке и цепи грубого плетения, выглядывавшей из-под ворота тёмной футболки без принта. Рома. С шайкой каких-то приятелей, которых я не видел в универе. На вид все школьники, он среди них, как ментальный дядя Стёпа, маячил нахмуренными бровями. Меня увидел - сразу этот домик над переносицей разъехался. Обрадовался сучёныш, но промолчал.       В тот раз. А вот на следующий день уже издалека орал мне “Хай…Ирле итрэ!” Я его поправил. Одногруппники странно косились. Ну да, Антон Романа татарскому учит, смешно? Мне вот не очень. Потому что на моё замечание он кинул: “Ой да не бузи, матурка”, - и, видимо, его настолько позабавил мой ошалевший взгляд, что прозвище прилипло намертво.       — Хуй я на такие предложения клал, обойдусь уж.       — Хуем не разбрасывайся вблизи меня.       Взаимные подначки и какая-то совсем уж детская грызня особенно сильно развлекали Рому на физкультуре. Мы оба оказались средней степени здоровости: я - по зрению, он - по сколиозу. Определили вот в одну группу.       На разогревочных кругах бегали отдельно, а вот на разминку он всегда пристраивался рядом. Считал своим долгом то толкнуть меня в бок, пока делали круговые движения тазом, то хлопнуть по макушке, пока разминали плечи.       Апогеем абсурда стал день, когда он начал оттягивать резинку моего носка и отпускать обратно, пока мы стояли в планке. Раз за разом щиколотку раздражало противно-мягким шлепком. Я почти пнул его пяткой в лоб. Только зыркал недовольно на него красным от натуги лицом и почему-то хотел смеяться на весь зал. Так громко, чтобы эхо собственного голоса меня оглушило.       — Пхах, ну да, ты же откусишь.       — Вот-вот.       — Только для этого надо сначала в рот взять, умник, ахах.       Что-то не давало мне покоя. Не просто подначки Ромы к очередной перепалке - словесной или нет, а он весь сразу. Не сходилась его дурашливость с выжженой на обороте зрачка тяжестью. С сутулой спиной и взглядами сквозь предметы и людей, когда никто не видел. Один эпизод немного прояснил его то ли прошлое, то ли настоящее.       Как-то раз у корпуса его подкараулил пацан лет тринадцати с виду. В чёрной шапке и куртке с явно чужого плеча. Я случайно застал обрывки их фраз, пока остановился рядом, чтобы отписаться сменщице, что задержусь ненадолго - обещался занести справки переболевших на кафедру физкультурников.       Мелкий бросил, что нужна передержка. Я подумал, что речь о бездомном животном. Рома же придирчиво его осмотрел, спросив в ответ: “Батёк опять? Кодировался же”. Пацан ничего не ответил, а Рома просто обхватил его рукой за плечи, чуть встряхнув, и потащил к остановке.       Я отсчитал ещё три минуты, прежде чем сдвинуться за ними. Не хотелось садиться на один автобус - и так подслушал лишнего.       — Ты нарываешься.       — Ага, чутка.       — А это и не вопрос, гений.       Один раз Рома спросил, откуда я. Сказал, что с Екатеринбурга. Спросил у него. Он ухмыльнулся как-то странно: “С Авика”.       О таком городе я не слышал, а больше деталей он мне не дал. Спросил у Альбины, и она рассмеялась на весь ресторан. Как приезжий, я не обязан был знать, что это район такой.       По карте далековато, удивительно, как только Роме не лень таскаться до центра каждое утро. Аля кинула, что сомнительное это местечко. Спальный, пятиэтажка на пятиэтажке. Типовые хрущовки и дворы.       Я значения не придал даже, но вскоре после случайно увидел ромины руки, пока он не успел их опять спрятать обратно в карманы кофты. Белые рельефные шрамы на костяшках. Давно зажившие, но невозможно яркие на загорелой коже. И Рома мой взгляд заметил. Не отвернулся - уставился в упор. А я не знал, что делать - кивнул только.       Уж сам не понял, что хотел этим сказать, но ему хватило. А мне - нет. Мне захотелось услышать больше.       — И что... Мне начинать бояться?       — Я надеялся - ты уже.       В тот момент я весь перещёлкнулся внутри. Будто ток по цепи пустили в обратном направлении. До того дня я был тем, кому Рома передавал эстафету в спонтанных гляделках, теперь же - встал на первый этап с палочкой в руках. Выучил его походку. Зачем-то запомнил еду, которую он брал в буфете.       Один раз без просьбы скинул ему конспект пары, которую он проспал. Просто так. Очнулся, только когда увидел на экране ехидное: “Соскучился, матурка?”, - с дурацким игриво смотрящим смайликом. И совсем по-дурацки порозовел в щеках. “Да конечно”, - отправилось в ту же секунду.       Перечитал своё последнее сообщение. Зря это я. “Запятую забыл”. Сука, так и знал.       — Ты если не куришь, сигу фильтром вниз держи…       К окончанию первого курса мы с Ромой подошли уже в странно-прительском статусе. Здоровались, бесились на физре, часто ездили вместе на автобусе после занятий - он до дома, я - на подработку.       Иногда он заходил ко мне в кафе, но при знакомых не фамильярничал лишнего. За хорошее поведение я даже пробивал заказ со служебной скидкой, а потом выходил через заднюю дверь, чтобы вместе перекурить.       Почему-то чем дальше мы оказывались от учебных корпусов, тем легче было находиться рядом. Рома беззвучно умолял что-то спрятать. Нашу комковатую дружбу, мои замечания, свои странные шутки.       Среди одногруппников мы становились деревянными, а здесь, возле мусорных баков у забора, Рома рассказывал, как помогает ребятам со своего района, когда те попадают в беду. Как сейчас живёт, покашливая, так и не вытравленный с корнем “казанский феномен”. А я хмурил брови и хвалил его геройские порывы, стреляя вторую сигарету подряд, лишь бы постоять так подольше.       — Зачем?       — Жар от огня вверх направлен же. Так тлеть медленнее будет.       Нас поразил громом май - сладко-душный воздух ночи и беготня с курсовой работой в преддверии зачётной недели. У меня в кафе прибавилось посетителей, у Ромы разгрузились внеочередные дела - теперь его пацаны не мёрзли на улице и не дёргали так часто с просьбой пустить на обогрев.       Он облюбовал у нас в углу столик, за которым переписывал с интернета рефераты, чтобы закрыть долги за пропуски. Никогда бы не подумал, что кому-то может настолько нравиться губадия, чтоб хомячить аж три куска за полчаса. Хотя, если не за свой счёт, всё вкуснее. И Рому мне нравилось угощать.       Оправдывался, что это мотивация для учёбы, а сам протирал соседние столы и сглатывал синхронно с ним. Роме шли крошки возле уголка губ и сытый румянец. А мне не шла привычка пялиться, но я уже был не в силах себя остановить.       — А у тебя почему голова соображает, только когда не надо?       — А она щас и не соображает… Вообще.       Между зачётами и первым экзаменом выкроилась неделя на подготовку, но бо́льшая часть ребят сошлась во мнении, что это идеальное время, чтобы устроить день группы. Прокрастинация, маринованная в алкоголе - фирменный студенческий десерт.       Мы с Ромой вписались в мероприятие почти без вопросов, чтобы четыре часа к ряду не разговаривать под перекрёстным огнём чужих взглядов, а после - закрыться на балконе. Подпирали лопатками сырой, уже остывший бетон перегородки, стряхивали пепел в банку между нами и пялились в безразмерное ночное небо за продувающей деревянной рамой.       Мы оба были порядком подпитые, хотели спорить и курить. А ещё смотреть друг на друга. А ещё выкинуть в окно эту несчастную банку с окурками, чтобы не мешала соприкасаться коленями.       Мы слишком долго не договаривали, чтобы в этот вечер удержать языки за зубами.       — Ром, боишься?       Я задал вопрос на собственные страх и риск. Будто безумный математик, чей статистический расчёт показал, что все деньги пора поставить на зеро. Мизерный шанс, непроверенный источник информации и бесстрастный крупье по ту сторону стола.       Слова рвались из глотки раньше, чем проходили таможенно-цензурный контроль. Рома сам опоил постового.       Это он намешал мне водки с соком в неоправданно рисковых пропорциях. Сам предложил покурить после. Я ждал, чего ради.       — Тебя - нет.       Рома не был тем, кто способен пробросить в абсолютной тишине лишние слова. В гвалте он своей речью мог залатать любые прорехи и белые пятна, а вот на чистом листе поставить первым крупную жирную кляксу - не его стиль. Но каждая из них превращалась в искусство. Полнейший арт-хаус, сложноразгадываемый и уникальный. Личный. Но я пристрастился к этому искусству, я обязан докопаться до сути, чтобы понять, что всё было не зря.       — А чего?       — Не знаю. Всего.       Я уверен, Рома многое видел, чтобы утверждать это абсолютно оправдано. Он с каждым месяцем всё больше напоминал мне полый металлический ящик, по которому ударь, и оглушит неистово. Но сам короб погнётся без возможности восстановить.       Рома из тех, кто не умеет излечиваться - просто привыкает к очередной болячке и носит её с собой. И рецепт на лекарство я ему прописать так и не смог. Предположил, что один препарат поможет, но не назначал - грозили сильные побочки.       Возможно, следовало выписать этот рецепт и заверить его личной печатью согласия ещё очень давно.       — Всего, кроме меня?       — Хах, ага… Точно.       Согласие на госпитализацию получено. Я прокачу тебя с ветром по больничному отделению вперёд головой на мягкой кушетке. И сам буду смеяться, придерживая твою руку.       Как держу сейчас.       Меня повело и захватило в галлюцинацию, которой не верилось. Я подался вперёд, чтобы развеять мираж, а встретил твои раскрытые губы. С привкусом табака, апельсинового сока и алкоголя. Я знал, что мои на вкус точно такие же, но всё, что касается тебя - особенное по определению. Ты особенный, и рядом с тобой я чувствую себя чем-то большим, чем есть на самом деле.       Твои губы уникально-жесткие, жар ладони на моей шее неповторимый, короткие волосы под пальцами - единственные в своём роде.       Ты дышишь так, как не звучит музыка, пахнешь так, что не воспроизвести. Ты - нечто недостижимое, что упало в мои руки и растворилось, растекаясь в ладонях новым цветом. Десятком цветов. Ты - моё первое в жизни безумие.       — Необязательно брать в рот - можно и голыми руками оторвать.       — Зассал?       Я хочу играться с тобой. Я не тешусь - развлекаю тебя. Тебе нравится, когда спор приводит не к обидам, а к новым поводам для шуток. Тебе нравится, когда всё несерьёзно на первый взгляд, но прочно по сути. Будто асфальт, разрисованный детскими мелками.       Ты сам толкаешь меня глубже, ближе, плотнее. Ты же трясёшься, как полярник, у которого вдруг отобрали пуховик, а всё равно рвёшься поддеть. На свои страх и риск.       В открытую не можешь сказать и умоляешь разгадать себя, потому что устал подбирать формулировки, которые впишутся в мир. Понял, что не подойдёт ни одна, но не бросил - доверил мне. Наше общение, свою волю, эти несколько минут на балконе.       Я принял олимпийский факел дрожащими руками и потянулся к шнурку на спортивках. Потому что это нужно было не только тебе. Я думал, если не коснусь - задохнусь на месте.       — Хочу, чтоб ты боялся и меня.       — Прям хочешь?       Мы устали перекидываться инициативой, играть в понимающих и отстранённых. Мы давно потеряли ориентиры, и заплутали в рощах, которые сами же и высадили между нами. Искали друг друга настоящих по отзвукам эха, отбибавшимся от стволов. Мы заметили издалека. Мы перекрикивались ничего не значащими фразами, чтобы оказаться здесь, ровно посередине, в чаще, где никто не увидит. Ни души на километры вокруг. Никто не узнает, никто не потревожит.       Мы выжидали, мы устали терпеть свою упрямость. Мы не успели сказать так много, что в словах уже не было смысла. Мы выбрали действовать.       — Не хочу.       Ты улыбнулся так ярко, что мой мир погорел. А потом протянул ладонь к моей ширинке и спалил меня всего заживо.