Двадцать семь пропущенных

Юнги вернулся домой в половине шестого утра. Злой, выжатый, с пульсирующей болью в затылке. Запись прошла адски – сведение послали нахуй три раза, продюсер орал, что басы звучат как пердёж в ведро, а вокалист второй партии не мог попасть в ноты, даже когда его водили за руку. Юнги явно был не в себе, когда соглашался на эту халтурку... Их собственный альбом писался легче! Вот крест на пузе!..   Единственное, что держало его на плаву последние пять часов, это мысль, что всё в этом грёбанном мире имеет свойство заканчиваться, даже самый лютый пиздец. Он скоро окажется дома, прижмется к теплому боку Чимина, зароется носом в мягкие волосы, вдохнет его сладкий запах и провалится в сон. Может быть даже займется лёгким утренним сексом без обязательств. В смысле, без обязательств вставать к десяти.   Но в спальне было пусто.  Юнги протер глаза – ну мало ли. Чимин мог закопаться в одеяло с головой. Но кровать была идеально заправлена. Та сторона, где обычно спал Пак, даже не смята.   — Чимин? – позвал Юнги в тишину. Тишина ответила равнодушным шипением увлажнителя.   Та-ак…   Юнги прошел на кухню – никого. На балкон – пусто. В гостиную – и привет! Чемодан. Раскрытый, черный, похожий на разинутую пасть чудовища. Юнги застыл. В голове рой суетливо забегавших мыслей нагло вытеснял зацикленные басы. Португалия? Вылет же в начале месяца, верно?! А сейчас что? Он давно уже потерялся в днях, в датах, в собственном графике, который последнюю неделю состоит только из «сэмплы, бриджи, сведение, повторить». Но чемодан – здесь. А Чимина – нет.    Внутри – его любимая кепка (втихую спизженная Паком еще в прошлом году), пара свитеров, джинсы и какой-то хаос. Странно. Никогда в жизни Чимин не собирал вещи в бардаке. Значит, он был в ярости. Или в отчаянии. Или и то, и другое.   — Какого хрена, — выдыхает Юнги, и сам отчетливо слышит в своем голосе растущую панику.   Он возвращается в спальню. Нетронутая кровать смотрит немым укором. Комод. Дверцы негостеприимно распахнуты, внутри - пустота: нижнего белья не осталось. Даже кружевные трусы, которые Чимин надевал, когда хотел, чтобы Юнги превратился в обезумевшего зверя, — и те пропали. Мин машинально проверяет нижний ящик - смазка и презервативы исчезли. "Ошибка 404" тут же выдает мозг, потому что первостепенной задачей становится запустить легкие, ибо те внезапно превратились в два тяжелых бесполезных булыжника.   Медленно, стараясь не наступить на скрипучую половицу, хотя в квартире и так тихо, как на кладбище, Юнги двигается в ванную. Один. Без единой мысли в голове.   Пусто.   Пиздец.   Полки. Ёбаные полки, где вчера стоял целый магазин «Олив Янг», были девственно чистыми. Ни сыворотки за сто тысяч вон, ни крема от темных кругов под глазами, ни абрикосовой эмульсии для пяточек. Даже зубная щетка исчезла. Остался только флакон зубной пасты с гималайской солью, которую Чимин яростно ненавидел, и выглядел он сейчас как символ полного одиночества.   — Сука, — выдохнул Юнги и медленно сполз по косяку вниз.   Сердце колотилось в районе горла. В голове щелкнуло. Вчера. Они говорили днем. Чимин на что-то жаловался. Говорил что-то про «ты меня вообще не слушаешь». А Юнги, потому что он последний мудак и задрот, буркнул «блять, что за хуйня» и бросил трубку. То, что фраза предназначалась зависнувшему биту, а не Чимину – кажется, больше не имеет никакого значения.   «Он меня бросил» — констатировал Юнги с такой ясностью, с какой обычно констатируют смерть. — «Съебал мой Пак. Собрал манатки и съебал».   Дальше был пиздец. Юнги, который обычно не пьет до обеда и считает, что страдать надо продуктивно, следующие два часа метался по квартире как раненый зверь. Он перерыл весь мусор в поисках хоть какой-то записки. Не нашел. Позвонил Чимину двадцать семь раз – «абонент не доступен». Написал в Какао – не прочитано. Написал в Вотсап – одна серая галочка, тишина.   Дальше – провал. Юнги помнит, как хлебал виски прямо из горла в квартире. Потом как орал в трубку Хосоку (кажется, тот что-то мычал про то, что лег только два часа назад, но Юнги послал его нахуй, ибо как тот может спать, когда тут - апокалипсис!). Потом как звонил Намджуну. Потом как сидел в машине и не помнил дороги.   Очухался он уже в гостиной лидера. В руке – стакан виски. Третий или четвертый. Напротив сидит Ким Намджун, смотрит на него взглядом, которым смотрят на человека, добровольно засунувшего руку в миксер, и молчит. Молчит очень выразительно.   — Съебал он, — сообщает Юнги, играя виски в стакане. – Собрал свой дохуяуходовый арсенал и съебал. Даже кепку мою любимую почти спиздил.   — Какую? — спокойно уточняет Намджун.   — Ту, из лимитки. Я ее год искал. Сука.   — И поэтому ты уверен, что он тебя бросил?   — А что еще, блядь?! Чемодан нараспашку. Полки пустые. Телефон молчит. – Юнги залпом допивает виски и тянется за бутылкой. Намджун перехватывает его руку.   — Хватит. Завтра вылет.   — Похуй на твой вылет! - Юнги морщится, как от зубной боли. Кажется, ещё один проёб нарисовывается на его несчастную голову.   — Не ори. И так голова болит. - Намджун обреченно сползает по дивану. Сейчас бы спать и десятый сон видеть, а не это всё.   Неожиданное пиканье кнопок и хлопок двери Юнги воспринимает как знак вернуть стакан на родину и сноровисто цепляет его пальцами, предварительно щедро плеснув виски. Намджун же, в сотый раз пожалев, что когда-то сообщил всем мемберам код от своей двери – по-страусиному вытягивает шею, стараясь рассмотреть - кого там еще принесло с утра пораньше, помимо эмоционально нестабильного рэпера.   В гостиную влетает Хосок — растрепанный, в пальто, из-под которого ярко-зеленым бодро сверкает пижама с единорогами. Сонный и злой, потому что его выдернули из постели ни свет, ни заря.   — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? — орет он с порога. — Юнги звонит, истерит, почти рыдает - я думал, кто-то умер!   — Так и есть, — мрачно изрекает рэпер. Голос предательски сбивается. — Моя личная жизнь умерла. Причина смерти — черепно-мозговая травма от внезапного съёба.   Хосок переводит растерянный взгляд на Намджуна. Тот выразительно крутит пальцем у виска, но в глазах у лидера плещется усталая жалость.   — Чимин ушел, — поясняет Намджун. — Юнги нашел чемодан, пустые полки в ванной и отсутствие ответа на звонки. Сделал выводы.   — Какие, нахуй, выводы?! — Хосок выхватывает у Юнги стакан и допивает, потому что тот всё равно не может его удержать нормально и вообще. — У нас завтра вечером вылет в Лиссабон! Я вчера помогал Чимину документы разбирать — у него там стопка посадочных и паспортов, всё в отдельном файле, между прочим! Куда он может съебать?!   - В Португалию, блять, насовсем! В сольную эмиграцию! - рявкает Юнги, делая слабую попытку вернуть стакан, но Хосок жёстко ловит его за запястье и заставляет опустить руку. - Я ему вчера нахамил по телефону, бросил трубку, когда он пытался со мной поговорить. А сегодня прихожу - дома тихо, а в ванной стерильная чистота, как в морге. Он забрал всё! Тюбики все свои ебаные. И бельё.   Намджун тяжело вздыхает, трет переносицу и отрезает почти по Станиславскому:   - Не верю! Завтра вылет, он просто собирал чемодан…   — Да?! А презервативы? — Голос Юнги поднимается до постыдного визга. Он вдруг чувствует, как сильно кружится голова — то ли от виски, то ли от того, что мир трещит по швам. — А кружевные трусы?   — Не надо подробностей, боже, — стонет Хосок, но Юнги не слышит.   — Зачем ему всё это, если он просто в Лиссабон собирался? Зачем, блять? Он во время работы всегда мне целибат объявляет. Максимум — дрочка в душе, если совсем невмоготу. Но чтобы презервативы, смазка и эти его трусы пропали — это только если он собрался с кем-то трахаться. А если он собрался с кем-то трахаться в Лиссабоне, значит, меня с ним уже не будет. Потому что я бы был в курсе. А я не в курсе. Значит, он меня бросил. Ещё до Лиссабона.   Намджун застывает с открытым ртом. Хосок вообще перестает моргать.  Но отмирает первым.  Он медленно выпускает запястье Юнги, словно боясь, что тот взорвется от любого резкого движения, и переводит абсолютно дикий взгляд на Намджуна. — Скажи мне, что я ослышался, — тихо стонет Хосок, нервно дергая себя за мочку уха. — Пожалуйста. Скажи, что у тебя паленый алкоголь и он моментально разъел мой мозг, и у меня начались слуховые галлюцинации. Потому что если это реальность, то я сейчас сам эмигрирую. В окно. Намджун закрывает рот, издавая странный звук, похожий на подавленный смешок, который тут же маскирует под кашель. Он снова трет переносицу, да так сильно, что кожа краснеет. — Мин Юнги, — выдыхает лидер, глядя на друга с опасной смесью жалости и искреннего недоумения. — Ты сейчас выдал самую монументальную, логически выверенную и абсолютно, блять, безумную херню, которую я услышал за все тридцать лет своей жизни. Какая смазка? Какой целибат? Какая, к черту, измена? Обычный чемодан для обычной поездки. Люди складывают туда вещи, когда улетают. Все вещи. И трусы, и смазку, и, представь себе, даже зубную щетку. Хватит строить из себя Шерлока Холмса на минималках и додумывать то, чего нет. Хочешь знать правду? Просто спроси Чимина напрямую, а не устраивай тут поминки по вашим отношениям.  — Двадцать семь, — Юнги с остервенением бьет ладонью по столу, отчего стаканы жалобно звенят, а бантановские лидер и солнышко дружно вздрагивают от неожиданности. — Двадцать семь гребаных пропущенных за три часа. Намджун, я не дурак, я пытался спросить! Я звонил ему всё утро. И что? В трубке только «Абонент, блять, недоступен!». На трех, сука, языках! Чтобы до меня точно дошло! Он запускает пальцы в волосы, сжимая их до боли, и утыкается лбом в холодную столешницу. Голос теперь звучит глухо, растерянно, растратив всю прежнюю ярость: —Просто спросить… я в полшестого утра прихожу домой, а у меня в ванной вместо его банок — черная дыра! Вы вообще видели когда-нибудь ванную Чимина? Да там под эти его сыворотки, ночные маски и кремы для кутикулы отдельный стеллаж был куплен! Там ступить было негде, все заставлено! А сегодня я захожу — и там пусто. Вообще. Ни одного тюбика. Только пыльные следы на стеклянной полке. Он выгреб всё дочиста, понимаете? Если человек едет в обычную командировку, он берет с собой дорожный набор, маленькие такие баночки. А не депортирует всю свою косметичку в другую страну! В комнате посреди бардака этот раскрытый, полусобранный чемодан стоит, как надгробие. Чимин выключил телефон, заблокировал меня, забрал барахло и исчез. Намджун и Хосок переглядываются. Градус абсурда в комнате стремительно падает, уступая место тяжелому, липкому молчанию. Все понимают - пустые полки в ванной Чимина, который трясется над своим уходом за кожей как над сокровищем, действительно накидывают этой ситуации зловещей финальности. Да и Юнги, накрутивший себя до состояния ядерного взрыва и прилично бахнувший виски, выглядит по-настоящему паршиво. — Ладно, с кремами это, конечно, мощный аргумент, — тихо выдыхает Хосок, и весь его запал спорить куда-то испаряется. Он осторожно двигает к Юнги стакан с водой. — Но телефон мог просто разрядиться, ты не думал? Юнги поднимает голову, и в его воспаленных глазах читается глухая обида: — Век беспроводных зарядок, Хосок. Не смеши меня. Он просто не хочет со мной говорить. Я — кусок дерьма, который не умеет слушать и вечно занят своими битами. Он ушёл и правильно сделал.  Намджун на это лишь тяжело и шумно вздыхает, утыкаясь взглядом в пол. Любые рациональные доводы сейчас бессильны против этой волны миновского самобичевания.  — Так, — внезапно раздается спокойный голос сбоку. — Отставить трагедию.   Из ванной появляется Сокджин — мокрый, распаренный, в огромном махровом халате Намджуна, рукава которого ему явно коротковаты. Он невозмутимо вытирает полотенцем влажные волосы, оценивающе оглядывая притихшую компанию.   — У нас тут что, приёмная психбольницы? — спрашивает Джин, неторопливо пересекая гостиную и присаживаясь на подлокотник дивана, прямо напротив Юнги. — Джуни, почему в нашей гостиной сидит пьяный труп морально уничтоженного рэпера?  — Потому что я слабый человек, — вздыхает лидер и водружает на нос очки в тонкой оправе. – И до сих пор не поменял код от двери.  Джин хмыкает.   — Юнги-я, - зовет он Мина, и в его голосе сквозит привычная «стариковская» снисходительность. - Я, конечно, эту твою, полную драматизма, историю плохо слышал, но уверен - «Оскар» ей не светит, а масштаб трагедии сильно преувеличен. Ты думать не пробовал? - А что тут думать?! — снова вскидывается Юнги.  — Ну, вариантов много, если думать головой, а не тем местом, на которое Чимин натягивает свои кружевные трусы, — хладнокровно парирует Джин, закидывая ногу на ногу и затягивая пояс халата потуже. — Вот скажи мне, о великий гений музыкальной индустрии, если бы ты решил бросить мужика и навсегда уехать в Португалию, ты бы оставил чемодан раскрытым и полусобранным посреди комнаты? Типа: «Я ухожу от тебя навеки, но носки доложу позже, когда допью чай»? Так, по-твоему, выглядит побег всей жизни? Юнги моргает. Хмель в голове запоздало пытается переварить эту простую, как рельса, мысль. — Он… ну, он мог просто торопиться, — уже менее уверенно бормочет Юнги, переводя взгляд с Джина на Хосока, но опомнившись, снова напирает. — Полки-то пустые. В ванной. — Ну про косметику эту вашу я вообще хрен знает, — Джин пренебрежительно машет рукой. — Я же не гадалка на кофейной гуще, чтобы угадывать логику Пак Чимина, когда он пакует свои сто пятьдесят баночек вечной молодости. Тут только сам владелец тебе ответит, зачем он выгреб весь стеллаж. Но чемодан бросают на полдороге, только если случилось что-то срочное. — Что, например? — хмурится Юнги. - Да что угодно! Терки с брендом тебя устроят? — Джин закатывает глаза. — Я знаю, что Чимина вчера дернули на пересъемки рекламы! Срочно. Потому что там какой-то косяк со светом на финальном монтаже вылез, а нам улетать скоро. И я знаю, что он звонил тебе, чтобы предупредить. Но после вашего разговора он сразу набрал мне, потому что подозревал, что ты его хрен слышал, ибо временно переехал в другую галактику, имя которой – дедлайн. Юнги застывает. Слова Джина падают на его воспаленный мозг тяжелыми каплями. Хочется возразить, что это ничего не доказывает, что Чимин просто искал предлог, чтобы его не видеть, но внутри уже что-то ёкает — тоненько, противно, как неправильно взятая нота. Логика пытается пробиться сквозь алкогольный туман, но заклинившая шестерёнка паранойи выдаёт совершенно абсурдный вывод. — То есть он… — Юнги выталкивает из себя слова с огромным усилием воли, испуганно глядя на хёна. — … он ещё вернётся остальные вещи собрать? Джин на секунду просто лишается дара речи. Он смотрит на Юнги так, будто у того вместо головы материализовался диско-шар, который крутится, пуская по стенам хмельные блики. — Ты дебил, Мин Юнги? — вкрадчиво, но с явным желанием отвесить весомый подзатыльник спрашивает всемирный красавчик. — Какое «собрать вещи» ?! Он улетать с нами в Португалию собирается! Ты пришёл, нажрался, устроил истерику, вывалил душещипательную историю про трусы и смазку, и ни разу не спросил: «Парни, кто-нибудь случайно не знает, где Чимин?» Нет, ты просто орал про пустые полки и выносил тут всем мозг своими загонами. Юнги открывает рот. Закрывает. Открывает снова, до него наконец-то доходит весь масштаб катастрофы. — …блять. Тишина в гостиной Намджуна становится такой плотной, что её, кажется, можно резать ножом. Юнги тупо смотрит на пустой стакан в своей руке. Осознание собственной глупости бьёт по воспалённой голове похлеще любого алкоголя. — Блять, — шепотом повторяет он, закрывая лицо ладонями. Хочется провалиться сквозь землю. Прямо сейчас. Вместе с этим диваном. — Вот именно, что блять, Мин Юнги, — раздаётся от дверей ледяной, звенящий от злости голос. Юнги вздрагивает и резко вскидывает голову. Дверь в квартиру распахнута настежь. На пороге стоит Чимин. Волосы растрёпаны, под глазами залегли глубокие тени от усталости, а в руке он сжимает телефон. Вокруг него воздух буквально искрится от ярости. — Я готов выслушать потрясающую историю. — Чимин делает шаг внутрь, даже не разуваясь, и швыряет свою сумку прямо на ковёр. — О том, какого хрена мой парень в десять часов утра пьян в сопли? Причем до такой степени, что Джин-хён пишет мне сообщение с требованием срочно забрать это тело, пока оно не затопило слезами чужую квартиру? Юнги пытается сфокусировать на нём взгляд. В его хмельной голове, ещё секунду назад разрывавшейся от стыда, внезапно наступает звенящая пустота. Всё, на что его хватает — это тупо смотреть на взъерошенного, злого, но такого осязаемого и родного Чимина. — Чимин-а?.. — бормочет Юнги. Он криво приподнимается с дивана, протягивая к нему руку, словно боится, что это галлюцинация. — Ты… ты здесь? Настоящий? Ты не бросил меня?.. Чимин на секунду просто задыхается от возмущения. Он дико смотрит на Джина, потом на Хосока с Намджуном: — Что этот придурок несёт?!  — Да он решил, что ты его бросил! — встревает Джин, небрежно махнув рукой на Юнги. — Припёрся к нам в девять утра, скулил, что из ванной пропала вся твоя косметика. Сказал, ты забрал презервативы, смазку, кружевные трусы и свалил в закат! Чимин на секунду просто застывает на месте, а потом воздух в гостиной взрывается от его рычания: — Ты совсем в своей студии умом двинулся, Мин Юнги?! Ты бредишь?! Причем тут косметика?! Да я вчера нашёл у себя морщину около глаза! Этот блядский уход совершенно не работает, и я выгреб весь этот старый хлам из ванной и сложил в коробку, чтобы выбросить!  Юнги глупо хлопает глазами: — В какую коробку?.. — В картонную, Юнги! Которая стоит прямо у входной двери в коридоре! — Чимин едва не плачет от обиды и усталости, всплескивая руками. — Ты когда домой пришёл, ты вообще под ноги смотрел?! Или ты шёл и страдал на автомате?! Я эту коробку там оставил, чтобы перед отъездом вынести! Я тебе об этом три раза по телефону сказал, пока ты свои биты сводил! Ты вообще меня слушал?! Юнги виновато сжимается под этим криком. Алкогольный туман в голове начинает стремительно таять. На смену ему приходит жгучий, удушающий стыд. Намджун рядом закатывает глаза с видом «я знал, что так будет!», а Хосок изо всех сил зажимает рот ладонью, чтобы не заржать. Только Джин, вальяжно развалившись на диване, с неподдельным любопытством взирает на развернувшуюся дораму. Попкорна бы… — Я… я слушал… — тихо прочищает горло Юнги, не зная, куда деть руки. — И… а как же остальное? Смазка? Трусы кружевные твои? Куда ты все дел? — Боже! смазка и бельё лежат в чемодане! — Чимин делает три стремительных шага, подскакивает к Юнги и сердито тычет в него пальцем. — В чемодане, который я собирал для нас! В Португалию! Мы летим туда завтра снимать клип, если твоя отшибленная память забыла! Я хотел устроить нам сюрприз в отеле! Мы три недели нормально не спали из-за твоих дэдлайнов! Я думал, мы приедем, ты начнешь разбирать вещи и всё поймёшь! Но ты… поверить не могу… придумал, что тебя бросили?! — Я испугался… — пролепетал Юнги, покачиваясь в чужих руках. — И телефон твой недоступен… — Мой телефон сдох в пять утра на съёмочной площадке! — Чимин трясёт смартфоном перед самым носом Юнги. Кажется, от злости у него на глазах вот-вот выступят слёзы. — Я в машине подключаю его через пауэрбанк, а там двадцать семь пропущенных от тебя! Двадцать семь, Юнги! Я думал, ты под машину попал! Или у нас квартира сгорела! А ты просто сочинил сериал про мою измену и нализался с утра пораньше с горя! Юнги стоит перед ним, абсолютно пристыженный, глупый, с раскалывающейся от похмелья головой. Но одновременно с этим внутри него разливается такое бешеное облегчение, такое безграничное счастье, что колени подкашиваются. Его никто не бросал. Вся эта жуткая трагедия, сломавшая его за несколько часов, существовала только в его собственной усталой, замученной работой голове. - Прости… — Юнги обессиленно утыкается лбом в плечо Чимина, обмякая в его руках. От Чимина пахнет тональным кремом, лаком для волос и родным цветочным парфюмом. Самым родным. — Я дурак. Настоящий дурак. Я так испугался, Чимин-а. Чимин тяжело, шумно вздыхает. Вся его ярость моментально испаряется, уступая место дикой, валящей с ног усталости после бессонной ночи. Он крепко обхватывает Юнги за пояс, не давая ему упасть, и бросает взгляд на притихших мемберов. - Хёны, простите за этот дурдом, — устало говорит Чимин. — Я забираю это чудовище домой. Отпаивать сорбентами и спать. — Забирай, ради бога, — машет рукой Джин, сдерживая смешок. — И коробку с косметикой у двери спрячь куда-нибудь, а лучше сразу сожги. А то этот гений проснётся с похмелья, увидит у порога тару с вещами и выдаст нам вторую часть своего Марлезонского балета. Моя нервная система еще одного такого шедевра не выдержит. Чимин тянет Юнги к выходу. Тот покорно плетётся следом, намертво вцепившись в пальцы Чимина и мысленно обещая себе больше никогда, ни при каких обстоятельствах не делать выводы, пока лично не перероет весь чемодан до самого дна. До квартиры они добираются в полусонном молчании. Юнги, которого в такси окончательно разморило от алкоголя и пережитого стресса, едва переставляет ноги. Чимин хмуро, но крепко держит его за руку, помогая дойти до двери. Когда замок наконец щёлкает, и они переступают порог, Юнги застывает. Прямо посреди узкого коридора, сиротливо прижавшись к обувнице, стоит большая картонная коробка. Из неё во все стороны торчат тюбики, баночки и разноцветные крышки люксовых брендов. Юнги застывает перед ней. Внутри всё переворачивается от злой, глухой досады на самого себя. Она действительно была здесь. Прямо у двери, под самым носом. А он, блять, просто перешагнул её в темноте и поехал позориться к лидеру. Самолюбие трещит по швам. Он молча сжимает зубы так, что желваки ходят ходуном. Внешне он сохраняет каменное лицо, но внутри всё ещё горит пьяное, упрямое недоверие. Ему нужно увидеть остальное. Лично. — Ну что, убедился? — ехидно шепчет над ухом Чимин, разуваясь и устало сбрасывая кроссовки. — Стоит твоя пропажа. Юнги ничего не отвечает. Он лишь виновато шмыгает носом и, пошатываясь, бредёт в гостиную. Внутри него, несмотря на облегчение, всё ещё зудит крошечный, глупый остаток паранойи. Алкогольный мозг требует стопроцентных доказательств. В гостиной царит тот же хаос, что и ранним утром. Посреди комнаты на ковре сиротливо лежит полупустой чемодан и Юнги, не обращая внимания на головную боль, опускается перед ним на колени прямо в пальто. Он решительно запускает руки под верхний слой сложенных свитеров и худи. Чимин, остановившийся в дверях спальни, со вздохом скрещивает руки на груди и молча наблюдает за этим позорным обыском. Пальцы Юнги шуршат тканью, уходят глубже и наконец натыкаются на что-то плотное. Он вытаскивает руку. На ладони красуются две пачки презервативов и прохладный флакон фирменной смазки. Юнги шумно выдыхает, глядя на них. Главные улики на месте. Но тут его размытый взгляд падает на остальные вещи. Самого главного — тех самых кружевных трусов — нигде нет. Вообще. Юнги замирает. В его глазах снова вспыхивает искра паники и недоверия. Он медленно поднимает голову и вопросительно смотрит на Чимина. — Ну? И где они? — хрипло, с остатками прежней паранойи в голосе спрашивает Юнги. — Смазка тут. Резинки тут. А трусов нет, Чимин-а. И куда они делись? Чимин молча, с едва заметной снисходительной улыбкой, медленно подходит к Юнги, который всё ещё сидит на коленях перед чемоданом - набычившийся, насупившийся и упорно отказывающийся признавать полное поражение, и мягко треплет его по плечу. — Хреновый из тебя детектив, Юнги-я, — ласково, но с заметной иронией говорит Чимин. Он наклоняется и запускает руку в карман черного пальто Юнги, которое до сих пор висит на его плечах. Секунда — и Чимин достаёт оттуда невесомый лоскут дорогого чёрного кружева. Юнги тупо смотрит на бельё в его пальцах, а потом на лицо своего парня. - Я засунул их туда перед твоим уходом в студию, — Чимин спокойно улыбается, забавляясь реакцией старшего. — У меня был романтический порыв. Я подумал, что ты полезешь искать в кармане ключи или телефон, найдёшь это и будешь весь день на студии думать только обо мне. Вижу, что это сработало. Ты думал обо мне, но не тогда, когда я планировал и не в том контексте, что мне хотелось… Юнги закрывает рот, который до этого глупо приоткрылся, и прячет лицо в ладонях. Стыдно капец как, но от мысли, что всё это он просто сам себе выдумал, накатывает такое дикое облегчение, что он начинает тихо, хрипло смеяться. Чимин вздыхает, кидает кружево в чемодан и легонько толкает Юнги в плечо. Тот, не удерживая равновесие, заваливается прямо на мягкий ковёр. — Всё, обыск окончен, параноик, — Чимин ложится рядом, утыкаясь носом в шею Юнги и обнимая его поперёк талии. — Давай, снимай пальто, смывай свой алкогольный перегар и погнали спать. Нам завтра в Португалию лететь, а у меня парень сломался ещё в Сеуле. Юнги в ответ сильнее сжимает руки на его талии, притягивая к себе почти до хруста, и зарывается лицом в мягкие волосы. Чимин в ответ только глубже утыкается носом в его шею, согревая кожу тёплым дыханием. На полу спальни, посреди вчерашнего бардака, весь этот мир с его дедлайнами, клипами и чужими расспросами наконец-то затыкается. — Знаешь… — тихо заговаривает Юнги, голос у него до сих пор немного хриплый, и говорит он медленно, подбирая слова, неосознанно переходя на сатури. — Когда мы так долго вместе, среди всей этой вечной бытовухи, работы, съёмок… В какой-то момент всё просто замыливается. Начинает казаться, что ты — это что-то само собой разумеющееся. Как воздух. Встал утром — ты есть, днем - репетиции, подготовка к промо - ты рядом, пришёл ночью — ты спишь. За кучей этих общих дел, битов, своих и чужих треков я вообще забыл, как и почему всё у нас началось. И как это на самом деле важно. Чимин затихает, переставая лениво перебирать пальцами ткань его футболки. Он просто внимательно слушает. — А сегодня меня утром так шарахнуло… — Юнги шумно выдыхает, и по его телу пробегает короткая дрожь. — Когда я зашёл в пустую ванную, увидел этот чемодан… У меня внутри за секунду всё просто выгорело дотла. За пару часов вся жизнь перед глазами пролетела, и я реально думал, что сдохну от ужаса, что потерял тебя. Эти двадцать семь пропущенных на твоём мобильном… Чёрт, Джин прав, я конченный дебил. Но эти качели мне память освежили моментально. Я так сильно испугался… Чимин молчит ещё несколько секунд, а потом вздыхает — как-то очень мягко, без капли прежней обиды. Он чуть приподнимает голову, находит глаза Юнги, тепло, открыто улыбается, как умеет только он один в этом мире, и легонько чмокает рэпера прямо в кончик носа. Юнги тут же по-кошачьи морщит нос. Для поцелуев, вообще-то, губы есть! — Губы потом, — смеётся Чимин, утыкаясь носом ему в плечо. — Сначала договорим. Ты, конечно, придурок, каких свет не видывал, но я тоже хорош. Я же знаю, что ты работаешь, знаю, что у тебя дедлайны, что ты устаёшь, что ты не специально. Но когда ты бросил трубку, даже не дослушав… мне стало очень обидно. Я просто хотел сказать тебе, что у меня съёмки, что я вернусь поздно, что телефон сядет. А ты даже не дал мне договорить. И я разозлился. По-настоящему. И когда телефон сел, я специально не стал его заряжать. Думал: «Пусть помучается, посмотрит, каково это — когда тебя не слышат». Он замолкает, и Юнги чувствует, как внутри что-то сжимается. — Прости, — выдыхает Юнги, прижимая его к себе. — Я был мудаком. И я не должен был бросать трубку. — Не должен был, — соглашается Чимин. — А мне не надо было демонстративно показывать характер. Я и сам напугался, когда пропущенные и смс-ку Джина увидел, и тебя чуть не довёл до инфаркта. — Довёл, — усмехается Юнги. — Но теперь я знаю, что у нас есть границы. Что нельзя просто так отмахиваться друг от друга. — И что нельзя делать выводы из пустых полок и раскрытого чемодана, — добавляет Чимин. — И это тоже, — смеётся Юнги. Они лежат на ковре, прижавшись друг к другу, и тишина между ними — тёплая, уютная, без напряжения. — В Лиссабоне мы будем работать, — говорит Юнги, и в голосе его — спокойная уверенность. — Я знаю, у нас график, съёмки, клип. И я не обещаю, что забуду про работу. Но я обещаю, что буду находить время. Для нас. Даже если это будет пятнадцать минут между дублями. Или завтрак, когда я не буду смотреть в телефон. Или вечер, когда я выключу ноутбук и просто буду с тобой. Чимин поднимает голову, смотрит на него с лёгкой усмешкой. — Это ты пытаешься быть романтичным? — Да, — серьёзно говорит Юнги. — Что, хреново получается? — Получается очень даже, — Чимин улыбается, и в улыбке его — та самая теплота, ради которой Юнги готов пережить ещё сто двадцать семь пропущенных. — Но я согласен. Даже на пятнадцать минут между дублями. — И на вечер, — добавляет Юнги. — Обязательно на вечер. — И на трусы, — напоминает Чимин. — И на трусы, — смеётся Юнги, притягивая его ближе. Они лежат на ковре, прижавшись друг к другу, и тишина между ними — тёплая, уютная, без напряжения. За окном уже вовсю светит солнце, где-то внизу слышен шум машин, и жизнь идёт своим чередом. — Слушай, — Чимин поднимает голову, смотрит на Юнги с лёгкой хитрецой. — А мы ведь так и не поспали нормально. — Ага, — зевает Юнги. — И нам ещё завтра лететь. — Давай хотя бы пару часов поспим, — Чимин приподнимается, тянет его за руку. — А потом соберёмся. Всё равно у нас целый день. — Целый день, — эхом отзывается Юнги, поднимаясь с ковра. — И вечер. И ночь. Можно никуда не торопиться. Он протягивает руку Чимину, помогает ему встать, а потом вдруг останавливается, смотрит на раскрытый чемодан, на секунду задумывается, и присаживается рядом. Пальцы нащупывают кружево. Он аккуратно вытаскивает трусы, держит их в руке, смотрит на Чимина, и в глазах его — лёгкая усмешка. — Ты серьёзно? — Чимин вскидывает бровь. — Опять? — Ага, — Юнги подходит к своему пальто, которое минуту назад повесил на спинку стула, засовывает трусы во внутренний карман, застёгивает его на молнию и удовлетворённо похлопывает по карману. — Чтобы точно не потерялись. Я теперь знаю, что самые ценные вещи должны быть при мне. — Ты — ненормальный, — качает головой Чимин, но в голосе его — смех. — Я знаю, — серьёзно говорит Юнги. — Но теперь, когда мы полетим в Лиссабон, я буду точно знать, что они у меня в кармане. И что я не придумал себе драму. Чимин подходит к нему, обнимает со спины и прижимается щекой. — Ты решил, что это был урок? — тихо спрашивает он. — Это именно он и был. — Юнги поворачивается, обнимает его в ответ. — В следующий раз, когда увижу пустые полки, я сначала проверю твои карманы. И свои. И только потом буду паниковать. — Если вообще буду, — поправляет Чимин. — Если вообще буду, — соглашается Юнги. — А теперь пошли спать. Потому что если мы ещё минуту постоим, я усну прямо здесь. Стоя. Как лошадь. Они перебираются в спальню, падают на кровать, не раздеваясь, просто обнимаются. Чимин сразу же прижимается к Юнги, утыкаясь носом ему в грудь, и выдыхает — долго, шумно, будто только что нёс тяжелый груз и наконец-то поставил. В комнате тихо. За окном — шум города, где-то вдалеке сигналят машины, но здесь, в этой комнате, есть только дыхание Чимина. Ровное, спокойное, такое родное. Юнги слушает его, чувствует, как под пальцами расслабляется тело, как Чимин проваливается в сон. И сам начинает засыпать — медленно, без тревог, без страха. — Люблю тебя, — выдыхает он почти беззвучно, на грани сна и яви. Чимин что-то неразборчиво мычит в ответ, прижимаясь ближе, и Юнги улыбается, закрывая глаза. Без снов. Без страхов. Без двадцати семи пропущенных звонков. Только дыхание. Только тишина. Только они. --- Эпилог. Аэропорт Инчхон. Зал вылета гудит как растревоженный улей. Журналисты с камерами наперевес, фанаты за лентой ограждения, синхронный щелчок затворов. Группа впервые после долгого перерыва вылетает всем составом по рабочему расписанию. Чимин сияет — улыбается в объективы, поправляет волосы, и в каждом его жесте есть что-то мягкое, расслабленное, счастливое. Юнги идёт чуть впереди. Чёрная маска, оранжевая шапка на глаза, никаких лишних эмоций. Он смотрит прямо перед собой, но те, кто знает, замечают: когда Чимин замедляет шаг, чтобы поправить лямку сумки, Юнги тоже замедляется. Когда Чимин чуть поворачивает голову влево, Юнги чуть поворачивает голову вправо — как будто их кто-то сшил одной ниткой. Чимин улыбается в камеры — шире, ярче, до морщинок у глаз. Юнги не улыбается. Но когда Чимин подходит к турникету и на секунду ловит взгляд ведущего рэпера пуленепробиваемых, тот аккуратно касается пальцами внутреннего кармана пальто и его глаза складываются в мягкие полумесяцы, а маска прячет улыбку, которую он дарит только одному человеку. И никто, кроме Чимина, этого не видит.