Зависть

      Зик знает, что он неполноценный человек, и это, наверное, делает его менее сумасшедшим, чем он мог бы быть.       Он знает, что если бы все было иначе, если бы его детство не прошло чередой кошмаров и бескрайнего одиночества, он стал бы обычным ребенком, и слова вроде «смерть», «война» и «эвтаназия» исчезли бы из его лексикона. Думать об этом по-мазохистски приятно.                   Представлять, какой могла быть его семья, родители – не фанатики Реставраторы, не мужчина и женщина, которые произвели его на свет с определенной целью, – а настоящие родители. Мама и папа, о которых он мечтал в далекие десять лет.       Дети из счастливых семей вырастают другими – их легко распознать. Особенно в стране, которая не знает ничего, кроме активных боевых действий. Дети из счастливых семей ведут себя иначе, иначе смотрят на мир, по-другому оценивают окружающих, без тревоги, обиды. Без зависти. В них нет этой неумолимой, бесконечной боли, пустотой звенящей меж каждым ребром. В них нет пронизывающего отчаяния и стремления доказать самому себе, другим, всему свету, что ты заслуживаешь жить. В них нет невыносимой надежды, твердящей, что когда-нибудь все изменится, и мир примет их такими, какие они есть, – и нет яростной ненависти и отвращения к самим себе от попыток отобрать то, что никогда им не будет принадлежать.       Зик не похож на этих детей. Он сломан глубоко внутри, извращен, испорчен. В нем так много трещин и сколов, так много гнили от незаживающих ран, что ничего другого разглядеть просто не получается.       Он хотел бы представить свою семью счастливой, настоящей, живой, но это невозможно. Он не знает ни радости, ни покоя, он стал марионеткой в руках тех, кто должен был безусловно его любить, и это невыносимо, это тошнотворно нечестно, и Зик хотел бы скорбеть по упущенной жизни больше, но получается с трудом. Он не знает, что такое любовь.       Его любовь – яд. Токсичные отходы, отравляющие все, чего касаются. Его любовь это инструмент для достижения личных целей, это больная привязанность и, может быть, жадность. Он любит крепкий кофе, но это не более чем блажь привилегированного положения. Он любит бабушку и дедушку, но эти люди далеко – лишь тонкие ниточки кровного родства, отголоски доверия и узнавания, которые никогда не станут частью его пути. Зик любит то, как он ненавидит весь мир, потому что эта ненависть – одно из немногих реальных, сильных чувств, которые ему позволено испытывать. Ненависть – иногда это все, что у него есть.       Иногда Зик признается себе, что у него нет ничего.       Его жалкая, человеческая натура одинока и малодушна. Она была лишена родительской любви, ей чужды такие понятия как «дружба» или «влечение».       Иногда Зик признается себе, что все, что он может – это отбирать. Как человек, у которого никогда не было чего-то «своего», он пиявкой прилипает к другим людям и забирает все, что может, все, что возможно. Как человек, чьи руки давным-давно испачканы кровью, он не чурается никаких методов, и ему все равно, велика ли цена.       Зик знает, что он неполноценен, что он безумен, и с каждым годом внутри появляется все больше смирения – не с судьбой, нет, не с Марлией, но с собственным одиночеством. Тяжесть его ноши никогда не изменится. Не появится тот, кто сможет понимать его мысли с одного взгляда, и не будет того, кто останется рядом, даже когда он сам, Зик, ради высшей цели принесет в жертву остатки собственной загнивающей эмпатии.       У Зика никогда не было того, что принадлежало бы только ему, и это ломает его медленно, выскребает чайной ложкой остатки органов из грудной клетки и оставляет только безумие и пустоту.       У Зика никогда не было того, что принадлежало бы только ему, но есть одна вещь, которая положена ему по праву крови, и он намерен получить это любой ценой.       Впервые он благодарен своим родителям, впервые благодарен фанатику-папаше за выбор, который тот сделал, за его мать и за ее родословную, уходящую корнями к королевскому роду, потому что эта тоненькая, хрупкая нить ведет его к чему-то, что он может назвать «судьбой».       У его судьбы серые глаза, небольшой рост и дикая, животная ненависть во взгляде, в которой он видит отражение собственного отчаяния. Род Аккерманов из покон веков служит отпрыскам короля, и мысль об этом пробуждает внутри горячее предвкушение. Зик не из тех, кому нравится заводить других людей в качестве ручных зверюшек, но надежда вспыхивает быстрее, чем успевает среагировать разум. Эта ядовитая, опасная надежда колотит в голове набатом одно-единственное слово: «моё-моё-моё».       Связь между Аккерманом и его господином устанавливается один раз и на всю жизнь.       На всю жизнь – отдается эхом в висках.       На всю жизнь.       Человек, который будет рядом. Кто-то, кто поддержит его, что бы ни случилось. Кто-то, кто облегчит удушающую тяжесть пути, который он выбрал – безусловно, при любых обстоятельствах.       Это сон, это мечта, самая смелая, самая заветная, о которой Зик не смел даже думать, не то что – загадывать. Это частый пульс в ушах, сбитое дыхание, сны-галлюцинации воспаленного сознания «а если бы…». Зик прибывает на Парадиз исключительно ради задания, но ощущение близости, нависшее над головой мечом неотвратимой судьбы не дает вдохнуть.       Последние два человека из рода Аккерман ходят по этой земле. Зик выслеживает их невольно, как гончая на охоте.       Девчонка – слишком мала. Глупая соплячка, без разбора бросающаяся на всех, кто косо посмотрит на Эрена. Еще ребенок, неопытный, наивный, но в ней уже проглядываются гены древнего рода – сила, скорость, преданность и призрачные шрамы от связи, которую Эрен так малодушно отвергает. Зику хочется прописать братцу крепкий подзатыльник за то, что тот, сам измотанный этой борьбой, не принимает кусок мяса, которым ему тычут прямо под нос.       Ну и ладно, братишка, поступай, как знаешь.       Ну и ладно.       Зик хотел бы на правах старшего брата провести воспитательную беседу, но это просто смешно. У него нет сил, чтобы убеждать Эрена в том, от чего его собственные кишки вот-вот готовы полезть наружу.       Второй из Аккерманов куда старше зеленой девчонки, наверное, почти его ровесник. Небольшой рост не дает понять сразу, но стоит приблизиться, Зик понимает сразу – это он.       Его зовут Леви. И Зик имеет на него полное право.       Его зовут Леви. И он совершенен.       Острый, хищный взгляд. Нечеловеческая скорость, аномальная сила. Чудовищная выносливость. Это идеальное, безукоризненное оружие, которое не знает преград, которому не ведомы поражения. С ним не сравнится ни один человек, его не победить ни одному титану.       В ушах раздается грохот наступающего конца света или, вернее, ликующий вкус победы. Горячечный жар, в который бросает тело от чужой близости – восхищение, в котором Зик захлебывается беззвучно. Радость. Ужас.Так, наверное, ощущает себя мышь, впервые оказавшись перед кошкой, почувствовав за мгновение всем телом, что может умереть.       Аккерман. Имя звучит в голове набатом.       Естественный враг титанов, острейший клинок, хищник, от которого не получится спастись.       Леви. Эхо разбивается об гудящие от напряжения ребра.       В нем есть всё, о чем Зик мог только мечтать. Стойкость духа, острый ум, решимость и это чертово сочувствие, бесстрашная эмпатия, которая не сгнила ни под жестокостью мира, ни под отвратительным человеческим эгоизмом, – но которую сам Зик давным-давно растерял.       В Леви есть все, о чем Зик мог только мечтать, кроме одной простой мелочи, которую не сможет исправить даже сама Имир.       Этот Аккерман, безвозвратно, безоговорочно, навсегда – занят.       Мечты разбиваются звонко, как разбитая кружка, разлетаются осколками под ногами, и их не собрать, не склеить. Не сосчитать.       Есть чувство намного сильнее ненависти, глубже одиночества и крепче отчаяния. Зик знаком с ним с самого детства, но впервые оно расцветает в груди так буйно и ярко.       Это чувство он разбирает сразу – то давит глотку невыпущенным криком самая горячая, самая громкая на свете зависть.       Леви Аккерман связан с другим человеком, и это невыносимо, просто ужасно пиздец как глупо – мечту у Зика уводят буквально из-под носа.       Это видно невооруженным взглядом. То, как этот Аккерман смотрит на командира Легиона Разведки. Как с одного приказа вся оглушающая ярость исчезает, сворачивается, схлопывается за мельчайшую долю секунды. В одно мгновение он рвется в бой как одержимый, в другое – замирает, оборачивается, и вот уже серый взгляд сосредотачивается на лице командора, прикипает, не способный оторваться. Леви замирает в ожидании приказа, с клинками наперевес, готовый уничтожить весь мир или спасти его. В нем нет ни намека на сомнение, нет вопроса – только ясность, только ожидание команды в полной уверенности, что ту ему дадут.       Зик скрипит зубами так, что едва не стачивает их под корень. Его трясет от густой, отравляющей зависти, которая кипятит кровь и обжигает легкие.       Каково это, Эрвин Смит, когда на тебя смотрят таким взглядом? Каково это, знать, что любой твой приказ будет выполнен без вопросов сию же секунду?       Скажи, Эрвин Смит, каково это – держать в руках поводок от этого зверя?       Леви прекрасен как бывает прекрасен только острый, закаленный клинок, познавший немало крови. Его движения точны – каждый вдох, каждое движение век, каждый взмах сильных бледных рук, несущих смерть титанам. Леви опасен. Леви – это приговор, это гильотина, последний глоток воздуха, последний удар сердца.       Эта судьба, – думает Зик.       Леви это безумие, в котором он видит самого себя. Как больной, бешеный пес Зик тянется к нему, зная, что близость принесет лишь скорую смерть. Он будет захлебываться в собственной крови, но это стоит того.       Хриплый четкий голос проникает в сознание. Заползает ядовитым туманом, кружит голову, ломает позвоночник, и это не исправить титанией регенерации, это не вытравить ни одним наркотиком.       Зик отлично умеет забывать о собственных нуждах, но впервые гомон его подсознания не удается ни заглушить, ни игнорировать.       Леви должен быть его. Леви принадлежит ему по праву крови. Зик его господин, почти официально, почти навсегда – почти. Зик знает, что он неполноценный человек, но теперь это ощущение чего-то недостающего, разлома, возводится в абсолют.       Эрвин Смит получил безоговорочную преданность и великолепную силу абсолютно ни за что. Не королевский потомок, не дворянин – жалкий мужчина, отдающий свою жизнь ради пустой борьбы. Зик ненавидит его так сильно, что от этого становится физически больно.       Каково это, получить то, чего ты никогда не заслуживал, Смит?       Зик не заслуживает Леви в равной степени, но это не отменяет факта, что он смог бы найти этой силе куда более достойное применение. Его выворачивает от зависти, и в ней сплетаются и голод и отчаяние, в ней вся его душа, потому что Зик внезапно четко понимает, чего лишился.       Леви прекрасный до тихого ужаса. Один его взгляд способен убить, одно слово вырывает сердце. Его решительность и преданность режут по коже глубоко и больно потому, что все эти вещи никогда не будут принадлежать Зику. Легкая поступь, бледная кожа в разводах чужой крови; прямая нешироких, но крепких плеч – все это могло быть его.       По рукам бегут холодные мурашки. Как чудные насекомые они забираются под кожу и распространяют яд по венам смешиваясь с кровотоком.       Сталь серых глаз, за которой плещется скорбь и печаль потери, что невозможно заметить обычному человеку, но Зик знает, что искать – и находит. Леви почти не изменился, но что-то в его взгляде застыло, заледенело, и Леви горюет как верная псина по своему хозяину, как корабль в море, потерявший свет маяка.       Леви отпустил своего командира, но продолжает его хоронить, самозабвенно, всей своей сущностью, и эта преданность, безоговорочная привязанность, они могли быть его, Зика. Если бы не Эрвин Смит, если бы сам Зик прибыл на Парадиз чуть раньше, если бы…       Черт возьми!       Мысли похожи на заразу. С каждым днем лишь увеличиваются, насылают бессонницу, поднимают давление.       Эрвин Смит не достоин Леви. Но теперь его не стереть, не оторвать. Через взгляд серых внимательных глаз на Зика продолжает смотреть покойный командующий Разведкорпусом, и от этого становится по-настоящему жутко. Леви позволил Смиту влезть в собственную душу, спрятал там, сохранил частичку, и тот останется в нем навсегда. Навсегда.       Отчаяние развязывает язык и толкает на необдуманные поступки. Зик захлебывается в ощущении собственного проигрыша как в холодной воде. Тишина гигантских деревьев лишь увеличивает громкость собственных мыслей. Зик ненавидит ублюдка Смита и ненавидит Леви, человека, которым он стал, человека, который сделал неправильный выбор.       Он катает на языке горечь предательства и представляет вещи, которые не сможет воплотить в жизнь. Его план все еще важнее всего, но это не мешает мечтать, как он посылает все к черту и разрывает веревки прямо сейчас.       Зик представляет, как застает Леви врасплох – превращает его солдат в титанов, рассылает по лесу, как ловушки – не сбежать, не спрятаться. Зик представляет, как обезоруживает сильнейшего воина человечества и прижимает его к мокрой от росы траве. Он видит выражение абсолютной ненависти на лице Леви, ненависти, которая и ему знакома слишком хорошо.       Зик прикрывает глаза и позволяет мыслям побежать дальше. Картинки сменяются под веками, наполняя рот привкусом крови и похотью. Он вжимает Леви лицом в землю и срывает одежду, оставляя только хрупкое, теплое человеческое тело – без оружия, без возможности прикрыться, убежать, спастись. Они, конечно, подерутся. Зик представляет, как Леви, полностью обнаженный, мечется под ним в агонии, горячий от злости.       Трахал ли его Смит? Вероятно.       Этим телом, этой преданностью сложно не соблазниться. Зик не знает ни одного человека с такой же тягучей плавностью движений, с такой же точностью. Леви, скорее всего, твердый и жилистый, непокорный, упрямый, своенравный, одни сплошные мышцы, одно напряжение. Такое приятно брать, подминать под себя, укрощать. Наверное, приятно видеть, как самый сильный воин человечества опускается перед тобой на колени. Мощь, которую невозможно подчинить никому, кроме одного человека. Ярость, которая не может найти выход, но послушно успокаивается только под твоими ладонями.       Зик знает, что никогда не испытает, каково это. Но он не против забрать то, что есть, силой.       На бледных плечах, наверное, еще не сошли следы, оставленные покойным командующим. Это тело еще помнит Смита и голодает без него. Зик хочет увидеть, как Леви заскулит от боли, как сломается и попросит прекратить. Нестерпимо хочется осквернить его, испачкать – Леви и эту чертову вечную связь, эти священные узы. Зик искалечит их до неузнаваемости, окунет в собственный яд, заразит гнилью и язвами.       Это моё! Моё! – скребет крик, стискивая глотку, так и не вырвавшись в воздух.       Леви никогда не примет его и не посчитает равным. Но ненависть – уже лучше, чем ничего. Зик не против и обратного расклада.       Он представляет, как Леви пришпиливает его своими клинками – к земле. Его взгляд горит жестокостью и жаждой убийства. Это голодный, отчаянный взгляд хищника. Это лучше, чем ничего.       Зик позволил бы проткнуть себе руки и ноги, прижать клинок к глотке, если бы не знал, что близость Леви означает неминуемую смерть. Он мог бы насладиться и ролью жертвы, если бы это позволило Леви сосредоточить все внимание на нем и на секунду забыть о мертвом командире.       – Без своего великого командующего ты похож на бешеную дворнягу, – цедит Зик нарочито сладко. – Дай угадаю, скучаешь по нему?       Леви смотрит так, что становится не на шутку страшно.       – Добиваешься, чтобы я отрезал тебе язык?       – Признайся, что скучаешь. Тут только мы с тобой.       Леви молчит, отворачивается – будто не слышит, будто не волнует. Но Зик видит, чувствует, как напрягается его тело. Тело, которое должно было принадлежать ему.       – Я все-таки не чудовище, и понимаю твои чувства, – великодушно сообщает. – Мы с ним похожи. Я и твой Смит. Не так ли?       – Из твоего рта вылетают одни лишь помои. Не чувствуешь, как завоняло? У меня нет необходимости держать тебя невредимым.       Зик не может удержаться от улыбки – но крик ненависти все еще царапает ребра.       – Я могу помочь тебе. Как человек, – во рту пересыхает, – человеку. Здесь нас никто не увидит. Все равно тут больше нечем заняться, ты так не думаешь? Леви все-таки поворачивается и смотрит на него, и это выражение лица не удается прочитать.       – Можешь представить, что я – это он. Можешь звать его по имени. Я не против.       Зик не знает, чего добивается этой провокацией. Может, все еще надеется, что Леви передумает, что почувствует эту истончившуюся нить судьбы. Может, он хочет причинить боль – и ему, и себе. Близость Леви выворачивает его мозги в новую, неизведанную ранее, извращенную форму.       Леви не двигается с места, и когда все-таки медленно моргает и смотрит прямо в глаза, Зик явственно ощущает, как не горизонтально лежит этот взгляд. Леви смотрит на него сверху вниз, что при его росте кажется невозможным, тем не менее, это именно так.       – Вы не похожи, – хлестко отвечает Леви, и его голос уносится эхом к верхушкам деревьев.       Зик ждет продолжения, но его нет. Это молчание говорит само за себя. Это – и есть ответ. Это – точка.       Здесь непоколебимая уверенность и сквозящая в каждом звуке горечь. Зик понимает, что никакого другого ответа и быть не могло.       Смит стал частью Леви, проник в его разум и душу, эта чертова связь сплела их воедино, навечно. Зик стискивает челюсти до скрипа и давит улыбку, ехидную, почти понимающую, но на самом деле его сжирает чистейшая зависть. Колени немеют, ослабевшие, почти ватные. Пугающая мысль забивается в уголок черепной коробки: может он, даже попав на Парадиз раньше, не смог бы заменить Смита. Может, Аккерман все равно бы выбрал своего командира?       В голосе Леви столько уверенности, что Зик теряет силы спорить. Ему не соперничать с этой связью. Он не помеха. И даже не отвлекающий элемент.       Если бы он мог, он бы поднял Смита из могилы, чтобы только спросить, узнать – каково это, иметь рядом человека, который продолжит бороться за твои идеалы несмотря ни на что?       Или, вернее:       Каково это, Эрвин Смит, иметь человека, который даже после смерти продолжит безусловно любить тебя?