Гниль, которую я любила

      Питер темнел, кормил дождями и сутками, которые сменялись одни за другими. Квартира давно пропахла чем-то запрещенным, да и ещё алкоголем вперемешку с тяжелым дымом, который въелся в кожу где-то глубоко вместе с дырявыми венами и под синяками.       Вика облокотилась о спинку дивана, тяжело выдохнула, разленившись полностью по кожанке. Руки холодели неприятно, зрачки расширились, а эйфория захватила разум, отдаваясь тупостью и признаком того, что порошки делали жизнь лучше. Намного лучше. Брюнетка смотрела на свои руки, плывущие перед янтарными глазами, которые до боли красивые, даже с расширенными зрачками, даже красные, даже если уже болят от этого чувства, от состояния, и организм скоро откажется от этого бездумного тела. Вике было плевать. Что хуже: умереть сейчас и уже ничего не чувствовать или продолжать убиваться по бывшей, которая счастлива сейчас с моделью? Что ж, выбор очевиден. Вика считала дни с того судного дня, с того, как кудрявая сказала, что они расстаются, что она не может больше терпеть и гнить вместе с Викой из-за её глупости. Как бы Вика ни извинялась за ту минутную слабость, она явно была не готова к тому, как кудрявая трахает пальцами какую-то платиноволосую на их кожаном диване, где они часто вместе сидели и смотрели фильмы.

***

      Квартира пахла странно, даже чуждо для Вики. Хотя она жила в этой многоэтажке уже лет шесть, как только в жизни появилась Адель. Но мир перевернулся, когда ручка дернулась и Николаева прошла в квартиру, увидев чужие кроссовки. Белые с розовыми вставками. Странно. Сняв свои ботинки и пройдя дальше, завернув за угол, она увидела то, что кольнуло в сердце больно, а слёзы заполнили тонкой пеленой глаза. Адель сидела сбоку от девушки, которая уткнулась аккуратным носиком в плечо, выдыхая тяжело, пока рука судорожно двигалась между стройных ног. Адель подняла взгляд жаркий и остановилась, замерла, как зверёк перед смертью. Она приоткрыла рот, пока чужие губы покрывали шею поцелуями. Адель откинула голову вбок, сводя брови к переносице. Умоляюще, как будто не извиняясь, а просто констатируя факт измены. Вика лишь развернулась и натянула тапки на ноги, выходя и громко хлопая дверью.

***

      Вика закатила глаза, она была еле живая, а тревога внутренняя резала живот, ведь воспоминания секундные всплыли волной, а не хотелось. Хотелось забыться и выключить мозг. А что? Она знала, что её бывшей давно уже плевать на Вику, всё равно живёт своей богатой и счастливой жизнью. При виде Адель Вике становилось плохо, ведь та обнималась с той платиноволосой в другой стране на очередном показе мод. А Вика что? А Вика торчит в Питере в горьком горе, запивая кокаин русской водкой, а после и вином сверху. Она вяло потянулась к пачке сигарет «Мальборо» на тумбочке, а после и к зажигалке, зажгла сигарету, окутывая комнату тяжелым и вязким дымом. Вика выдохнула, и воспоминание нахлынуло следом.

***

      Блондинка горько курила, не стряхивая слёзы с лица, не вытирая сопли, которые чуть поплыли. Лицо опухло, глаза красные, губы дрожат, а пальцы еле держат сигарету, от которой дым хлещет. Она мелко тряслась то ли от отходняка, то ли от картины в квартире. Вика ещё не поняла, но хотела, чтоб от первого. Захотелось побежать за ещё одной дозой чего-то крепкого, от чего мозг вырубит, а может, и пена хлынет изо рта, чтоб сердце остановилось и не качало кровь больше. Вика, надумывая, стала буквально задыхаться в слезах, грудь тяжело вздымалась под курткой, а рот хватал кислород, слёзы стекали ручьями по холодным щекам. Сигарета ускользнула из тонких пальцев, а рука схватилась за молнию куртки, потянув вниз быстро, освобождая, только мало помогало. Она ничего не слышала, да и не хотелось. Всё было пустым, тёмная ночь, и никого нет. Только тёплые руки вовремя оказались на плечах, разворачивая вялое тело к себе. Николаева нашла своими глазами родные и любимые карие, которые всё равно смотрели с любовью, а теперь и с сожалением. Адель тоже мелко трясло, а после она наклонилась к задыхающейся Вике, остановилась в паре сантиметров от губ сухих, которые она лихорадочно облизнула.       — Прости.       Адель сказала это, глядя в янтарные глаза, полные слёз, но не полные обид. Вика обхватила холодными руками спину девушки, которая вышла в ночной мороз в одной футболке, пахнущей чужим сладким парфюмом. Руки у двоих дрожали, а глаза смотрели, пока у Вики ресницы не дрогнули и не опустились.       — Прости, что помешала.       Вика раскаялась, думая, какая она худшая девушка, что помешала любимой, которая наслаждалась другой. Адель мотнула головой, стряхивая кудри, посмотрела в последний раз на густые ресницы и коснулась губ. Поцелуй получился рваный, как и всегда. Страстный, с сумасшедшим танцем языков, Вика хрипела в поцелуй, хватаясь за ткань футболки на спине, а после открыла свои глаза пустые и увидела напротив чёрные. Они смотрели друг другу в глаза, понимая, что у них странные отношения, что обе прощают всё. Что даже умрут вместе от глупости. Адель отпустила руки с плеч на талию, полностью прижимая едва теплое тело девушки к себе, смакуя пухлые губы.       — Можешь погулять ещё минут десять? — Спросила Адель, оторвавшись от опухших и красных губ.       — Да, конечно.       Блондинка опустила голову, и светлые волосы упали вниз, так же как и слёзы. Адель поморщилась, вытирая своими пальцами солёные ручьи, размазывая по щекам.       — Можешь не ныть? Плохо же выглядишь.       — Прости.

***

      В горле пересохло, а сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Вика выкинула бычок в пустую банку из-под энергетика, которых на тумбочке скопилось с десяток. Она провела рукой по волосам темным, почти чёрным, отросшим до лопаток. Не то чтобы ей шло, просто не было сил ходить к мастеру. Да и зачем? Адель любила её светлой.

***

      — Ты дура, Вика. Самая красивая дура, которую я встречала.       Адель смеялась прямо в губы, заплетая светлые пряди в кулаке, притягивая ближе. На них были только простыни и полумрак, в котором горели только глаза. Кудрявая пахла корицей и чем-то горьким то ли вином, которое они пили несколько часов назад, то ли самой Викой. Вика лежала на спине, тяжело дыша, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается.       — Скажи ещё что-нибудь, — прошептала Адель, утыкаясь носом в шею.       — Я тебя люблю, — ответила Вика и тут же закатила глаза от того, как Адель улыбнулась, будто не веря в это.       Адель укусила её за плечо не больно, скорее игриво. А потом сползла ниже, ведя носом по груди, по животу, оставляя мокрые дорожки. Вика выгнулась, когда мягкие губы коснулись внутренней стороны бедра, и вцепилась в кудри, чтоб притянуть ещё ближе.       — Не останавливайся, — выдохнула она.       Адель не остановилась. Она вообще никогда не останавливалась, когда дело касалось Вики. Пока не остановилась совсем.

***

      Вика лишь смущённо отвела взгляд, каждый раз вспоминая, как Адель была трепетна в плане секса, как пальцы скользили по нежному телу, как карие глаза каждый раз искали янтарь в чужих. Но сейчас пришло осознание, что они не вместе уже как год, что Адель, наверное, повзрослела. Адель всегда была серьёзнее Вики в их непонятных отношениях. Несмотря даже на то, что когда-то Адель приходила один раз в месяц в квартиру Вики, чтоб проверить, не умерла ли та от своих порошков и таблеток. Даже так она проявляла заботу тогда, а уже как месяца три не приходит. Вике грустно, конечно, ведь эти мелкие визиты отдавались ласками и теплом, но может, и с характерной злостью у Адель.

***

      Вика лежала на холодном кафеле в ванной, прижимаясь щекой к плитке, потому что так казалось легче. Тело выло. Не болело, а именно выло, протяжно и глухо, как бездомная собака на морозе. Руки тряслись так сильно, что она не могла зажечь зажигалку, чтобы докурить последнюю сигарету. Светлые волосы разметались по полу, слипшиеся от пота и слёз, которых она уже не чувствовала.       В груди что-то хрипело при каждом вдохе. Порошок кончился вчера. Таблетки три дня назад. Алкоголь вчера вечером, когда она допила последнюю бутылку дешёвого красного и тут же вырвала обратно в раковину.       Ей было страшно. Не от того, что она умрёт. А от того, что умрёт одна и никто не узнает, пока соседи не начнут жаловаться на гнилой запах.       Она закрыла глаза и провалилась в темноту, где не было ни боли, ни холода, ни Адель, которая перестала отвечать на сообщения три недели назад. Очнулась от того, что кто-то гладил её по голове. Ладонь была тёплой, немного шершавой и пахла корицей.       — Вика, открой глаза.       Голос Адель. Родной, злой, испуганный — всё одновременно.       Вика с трудом разлепила веки. Кудрявая сидела на корточках рядом, в расстёгнутом пуховике, из-под которого виднелась домашняя футболка, значит, выскочила из квартиры в чём была.       — Ты как сюда… — прошептала Вика, и голос прозвучал как скрип несмазанной двери.       — Какая разница, — Адель говорила отрывисто, жёстко, но руки её дрожали, когда она ощупывала Викину шею, проверяя пульс. — Я думала, ты уже труп. Решила проверить, а ты тут лежишь.       — А я зачем тебе?       — Заткнись.       Адель схватила её под мышки, с трудом поднимая с пола. Вика весила сейчас как подросток, кожа да кости, и это пугало больше всего. Последний раз, когда кудрявая держала её на руках, блондинка была мягкой, живой, пахла любимым парфюмом. Сейчас от неё разило потом, рвотой и чем-то химическим, въевшимся в поры.       Они переместились в комнату, на диван, где уже лежал пуховик. Адель усадила Вику, сама села рядом, не отпуская. Её пальцы скользнули по лицу: по впалым щекам, по синим кругам под глазами, по треснувшим губам.       — Сними кофту, — сказала Адель тихо, и в этом голосе не было пошлости. Только холодная, страшная тревога.       — Зачем?       — Я сказала, сними.       Вика послушалась, потому что спорить не было сил. Стянула через голову старую растянутую кофту, оставшись в лифчике. Кожа была бледной, почти прозрачной, и на ней характерные пятна. Синие, фиолетовые, жёлтые у локтевых сгибов. Следы от игл, которые она так и не научилась ставить аккуратно. Синяки, происхождения которых она сама не помнила. Худоба, которая превратила когда-то красивые ключицы в острые уродливые выступы.       Адель смотрела. Молча. Её глаза наполнились злостью, губы сжались в тонкую линию, а ноздри раздулись.       — Боже, Вика, — выдохнула она наконец. — Где твоё тело? Где… где та Вика, которую я любила целовать вот здесь?       Она провела пальцем по ключице, потом по плечу, потом по внутренней стороне локтя там, где раньше кожа была гладкой, как шёлк, а теперь красовались точечки проколов.       Вика всхлипнула. Слёзы потекли сами, без спросу, и она попыталась отвернуться, спрятать лицо, но Адель не позволила, схватила за подбородок, развернула к себе.       — Не прячься.       — Я больше не могу, — прошептала Вика, размазывая слёзы по щекам. — Я так устала. Адель, я хочу, чтобы ты…       — Чтобы что?       — Чтобы ты меня обняла. Просто обняла. Пожалуйста. Я больше ничего не прошу.       Адель сломалась. Секунда и она уже прижимала Вику к себе так сильно, будто хотела вплавить в свою грудную клетку, спрятать от всего мира, от игл и порошков, от глупой гордости и от измен, которые были почти что ежемесячными. Одна рука обвивала талию, даже через тонкую ткань лифчика чувствовалось каждое ребро. Вторая запуталась в светлых грязных волосах, прижимая голову Вики к своей шее.       Вика горько плакала. Громко, взахлёб, как ребёнок, всем телом, с дурацкой икотой и хрипами, вцепившись ногтями в Аделину спину, оставляя полоски на коже.       — Прости, прости, прости, — бормотала она в перерывах между всхлипами. — Я такая дура, я знаю, ты меня ненавидишь, ты должна меня ненавидеть…       — Заткнись, — повторила Адель, но уже мягче. — Если бы я тебя ненавидела, меня бы здесь не было. Я бы не…       Она не договорила. Вместо этого отстранилась, взяла лицо Вики в ладони, вытерла большими пальцами мокрые дорожки, а потом поцеловала. Грязно, как целуют в последний раз: глубоко, жадно, с языком, с прикусами, с тем отчаянием, которое не спутать ни с чем.       Вика застонала в поцелуй, хватаясь за Аделину футболку, притягивая ближе, почти залезая на колени. Ей хотелось большего, но не секса, нет, ей хотелось забыться, раствориться, перестать быть собой хотя бы на минуту. Она потянула футболку вверх, но Адель перехватила её руки.       — Нет, — выдохнула кудрявая в губы. — Не сейчас.       — Почему? — Вика смотрела мутными глазами, зрачки расширены то ли от отходняка, то ли от долгожданного поцелуя.       — Я не хочу этого. Ты ведь тоже не хочешь.       Вика не понимала. Или делала вид, что не поняла, потому что каждая фраза резала как ножом.       — Куда ты дела себя, Вика? — Прошептала Адель, и голос её наконец дрогнул. — Куда ты дела мою Вику?       Ответа не было. Были только слёзы и тишина, в которой хрипело чужое дыхание и капала вода где-то на кухне, вероятно кран не закрыли до конца. Адель обняла её снова, укутала в плед, прижала к груди. И гладила по волосам, пока та не уснула тяжёлым, больным сном, полным кошмаров.       Она ушла только под утро, оставила на столе еду, воду, номер телефона нарколога. И записку:       Не смей умирать. Я ещё не разрешила.

***

      Вика моргнула, возвращаясь в реальность. За окном светало или темнело, она уже не различала.       Она провела рукой по своему телу сейчас, под футболкой уже не было острых рёбер, не было тех страшных синяков. Она поправилась, зашилась, перестала колоться. Лишь нюхала, а иногда и таблетки употребляла. Но шрамы остались — маленькие белые точки в локтевых сгибах. И пустота в груди, которую ничем не заполнить.       Адель не приходила уже три месяца. И это было страшнее любой ломки. А ведь их последняя встреча была грязной и полной ссор.

***

      В квартиру Адель ворвалась не как обычно тихо, с осторожной тревогой, а с грохотом, с матом, со скандалом. Дверь она не открыла, ведь Вика переодически забывала закрывать дверь, да и к ней никто не заходил. Вика даже не вздрогнула. Она сидела на балконе, завёрнутая в одеяло, сжимая в пальцах догорающую сигарету, и смотрела на серое питерское небо, которое не менялось уже который месяц.       — Вика! — Голос Адель прозвучал где-то из коридора, а затем шаги быстрые, тяжёлые, злые. — Твою мать, ты опять игноришь меня везде? Я звонила три дня. Три дня, сука!       Брюнетка не обернулась. Она знала, что сейчас начнётся очередной крик, очередные слёзы, очередное «ты убиваешь себя», очередное обещание Вики, что это в последний раз. И через неделю новый срыв.       Адель влетела на балкон, схватила её за плечо, развернула к себе. Кудри растрёпаны, под глазами круги, значит, тоже не спала. Наверное, опять ждала звонка, который не поступил.       — Смотри на меня, — потребовала она.        Вика подняла глаза пустые, с расширенными зрачками, которые не успели сузиться.        — Ты что, приняла что-то? Только что? Вика, блядь, ты серьёзно?       — А тебе какая разница? — Голос Вики был спокойным, слишком спокойным для человека, которого только что трясли за плечи. — Зачем ты пришла?       — Затем, что ты без меня сдохнешь! — Адель почти кричала, но в голосе уже прорезалась та самая дрожь, которую Вика ненавидела больше всего, потому что от неё хотелось плакать. — Посмотри на себя! Ты даже не вставала с балкона, наверное, сутки! Ты ела? Когда ты ела в последний раз, а?       — Сегодня, — соврала Вика и отвернулась.       Адель завыла от отчаяния почти по-звериному, рванула её за одеяло, стягивая с плеч. Вика осталась в одной тонкой футболке, и под ней снова проступали рёбра, но не так страшно, но всё ещё слишком отчётливо.       — Ты худеешь, — сказала кудрявая, и голос её упал до шёпота. — Я же вижу. Ты опять не ешь, потому что порошки заменяют тебе всё. Ты скоро превратишься в скелета.       — Отвали.       — Не отвалю, неблагодарная сука.       Адель затянула её обратно в комнату, толкнула на кровать больно, жёстко, так, что Вика упала спиной на матрас и даже не попыталась подняться. Кудрявая нависла сверху, прижимая её запястья к постели, глядя прямо в глаза, в эти жёлтые, больные, красивые глаза, которые когда-то сводили её с ума. Да и сейчас они сводили по больному. Неправильно. Но чёрт, какие же они красивые, даже с расширенными зрачками.       — Посмотри на меня, — повторила Адель, и теперь в её голосе не было злости. Только усталость. Бесконечная, высасывающая усталость. — Ты меня слышишь? Я не хочу хоронить тебя, Вика. Я не хочу прийти в следующий раз и найти тебя…       Она не договорила. Сглотнула, и по щеке скатилась слеза.       Вика смотрела на неё снизу вверх, чувствуя тепло чужих рук на своих запястьях, чужое дыхание на своих губах. И в голове что-то щёлкнуло, не нежность, не благодарность, а что-то тёмное, животное, требующее забыться в чужом теле, в чужом запахе, в чужой боли.       Она вывернулась, перехватила инициативу несильно, потому что сил почти не было, но Адель растерялась на секунду, и этой секунды хватило. Вика вцепилась в её футболку, притянула к себе, впилась в губы грязно, скупо, почти агрессивно. Без поцелуя, без нежности, так, словно хотела выпить чужую душу через рот.       Адель замерла. На секунду её губы ответили, как старые привычки, старая боль, старая любовь, которая никуда не делась. А потом она отстранилась, уперевшись ладонями в Викины плечи, и отодвинулась.       — Нет, — сказала она твёрдо, но голос дрожал. — Давай не будем.       — Почему? — Вика смотрела на неё расширенными зрачками, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Моё тело теперь тебя не удовлетворяет?       — Не в этом дело.       — А в чём? — Вика села на кровати, потянулась к ней снова, провела рукой по шее, чувствуя, как бьётся чужой пульс: слишком быстро, слишком нервно. — Я прошу лишь одну услугу. Помоги мне. Трахни меня и выбей из меня все наркотики и боль. Мне ничего не надо. Просто сделай так, чтобы я ничего не чувствовала хотя бы сейчас.       Адель вырвалась из её рук, вскочила с кровати, отошла к окну. Обхватила себя руками, будто замёрзла, хотя в квартире было жарко от батарей, от напряжения, от ненормальности всего этого.       — Ты не понимаешь, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Это ужасно. Отвратительно.       — Что? — Вика не понимала. Или не хотела понимать.       — Ты дура? — Адель развернулась резко, и в глазах её стояли слёзы настоящие, горькие, давно копившиеся. — Я жду, что ты возьмёшь себя в руки, что ты закроешь этот чёртов цирк с наркотиками, что ты перестанешь себя убивать. Я жду, что ты вернёшься той настоящей, живой, а не это… не это тело без души, которое сейчас пытается заставить меня трахнуть его, потому что другого способа заглушить боль не нашло.       Вика замерла. Внутри что-то оборвалось, рассыпалось на тысячи осколков.       — Ты не хочешь секса, Вика, — Адель подошла ближе, села на край кровати, взяла её холодные руки в свои. — Ты хочешь умереть. И ты хочешь, чтобы я стала свидетелем. Или соучастником. Но я не буду. Я не буду с тобой спать, когда ты под кайфом. Я не буду с тобой спать, когда ты голодаешь. Я не буду с тобой спать, когда ты смотришь на меня не как на человека, которого любила, а как на очередную дозу.       — Адель…       — Нет. — Кудрявая отпустила её руки, встала. — Я ухожу. Я не могу больше смотреть, как ты умираешь каждый день по чуть-чуть. У меня сердце разрывается. Я устала. Зачем я борюсь за то, что уже давно не то? Я не хочу гнить вместе с тобой.       Она направилась к выходу. Вика не окликнула. Только смотрела, как исчезает знакомая фигура в дверном проёме, и чувствовала, как слёзы текут по щекам сухие, беззвучные, бесконечные.       Адель обернулась уже на пороге. Посмотрела в последний раз и ушла.       Дверь закрылась.       В тишине квартиры остались только хриплое дыхание, старые обои и разбитое сердце, которое никак не хотело останавливаться.       Вика не пошевелилась, когда дверь захлопнулась. Она сидела на краю кровати, глядя в пустоту, и слышала, как затихают шаги на лестничной клетке. Один пролёт, второй, третий. А потом хлопнула входная дверь подъезда, и стало тихо. Совсем.       Она ждала, что сейчас разрыдается, упадёт лицом в подушку, закричит. Но тело не слушалось. Вместо этого Вика медленно поднялась, прошлёпала босыми ногами до кухни, открыла шкафчик, где за банками с крупой лежал маленький прозрачный пакетик. Она смотрела на него пять секунд, десять, тридцать. И положила обратно.       Не потому, что захотела завязать. Просто потому, что даже это уже не имело смысла.

***

      Адель так и не пришла. Вика сидела в кафе одна, смотрела на дверь, пила остывший чай и ждала. Три часа. Пять. Пока официантка не попросила её освободить столик.       Сообщений тоже не было. Адель исчезла. Просто перестала существовать в её телефоне, в её жизни, в её мире. Вика проверила сторис с чужого аккаунта, там больше не было Парижа, не было показов, не было платиноволосой.        Только тишина. И это было страшнее любой измены. Потому что означало только одно: Адель наконец отпустила. Перестала проверять, перестала надеяться, перестала ждать.       И Вика осталась одна. По-настоящему. Без наркотиков, без любви, без смысла.       Она насыпала дорожку на зеркальную поверхность старого диска, который давно завалялся на полке. Руки не дрожали. Это было странно. Теперь пальцы слушались идеально ровно, аккуратно, почти стерильно.       Вика смотрела на белый порошок и не узнавала себя. Та, прошлая, делала бы это с отчаянием, с жадностью, с надеждой на забытьё. Эта спокойно, методично, как будто заполняла бланк в налоговой.       Она взяла в себя руки, зажала одну ноздрю пальцем, наклонилась.       Она втянула дорожку за раз, быстро, привычно. Откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и стала ждать. Сначала пришло тепло. Знакомое, обволакивающее, как объятия, которые она не получала уже больше года. Потом лёгкость. Тело перестало быть тяжёлым, кости перестали ныть, голова прояснилась так резко, что стало больно.       А потом боль ушла.       Вика открыла глаза. Или не открыла?       Она не понимала, где заканчивается она и начинается комната. Всё плыло, перетекало, дрожало на гранях. Сердце стучало слишком быстро, потом слишком медленно, потом вообще перестало биться в такт.       Она хотела вдохнуть, но воздуха не хватало. Грудную клетку сдавило чем-то тяжёлым, горячим, невыносимым. Вика попыталась сесть, но тело не слушалось. Пальцы онемели, язык распух, во рту появился металлический привкус, а перед глазами поплыли чёрные круги.       Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в темноту, собственные руки, побелевшие, с синими ногтями, судорожно сжимающие край дивана.       А потом ничего.       Так вот оно как… Глупая смерть.