Один яркий миг

Перелет из Сент-Луиса в Эдмонтон занимает около семи часов с одной пересадкой в Денвере. Мэттью летит весь путь «всухую» — никакого телефона, никакой музыки, никаких книг, только один самолетный коктейль за другим и нога, которой он никак не перестанет нервно подергивать. Хотя его прикид и эксцентричное поведение вызывают косые взгляды бортпроводников и некоторых пассажиров, его твердое намерение держать свой гребаный рот на замке (не считая слов «пожалуйста» и «спасибо») приводит к тому, что его оставляют в покое мирно пить. Когда он добирается до таможни, канадский офицер смотрит сначала на его паспорт, затем на него самого и фыркает. — Какая смелость с вашей стороны приехать сюда сегодня, — говорит парень, явно не в восторге от того, что ему приходится оформлять Мэттью. — Какова цель визита? Он оценивающе и осуждающе осматривает помятый смокинг, в который одет Мэттью. — Э-э, навестить друга на пару дней, — врет тот. Пограничник смерил его долгим взглядом, потому что — ну да, мысль о том, что у Мэттью Ткачука есть друг в Эдмонтоне, чертовски смехотворна. Но формально в его причине нет ничего противозаконного, поэтому офицер возвращает паспорт. — Добро пожаловать в Канаду. Не делайте глупостей, — говорит парень, пропуская Мэттью в Альберту. Да уж. Ну. С этой частью он уже опоздал. Мэттью выходит в жаркую летнюю ночь и ловит такси вместо того, чтобы вызвать Uber. Ему не хочется думать о том, что сейчас творится в его телефоне, и чем дольше он сможет оттягивать этот момент, тем лучше. Значит, обойдемся неоправданно дорогим бомбилами! Волна хейта продолжается, когда он запрыгивает в первое попавшееся такси. Водитель впечатлен видом Мэттью ничуть не больше пограничника. Прежде чем тот успевает вставить какое-нибудь дерзкое замечание, Мэттью сует ему в руку сто американских долларов. — Если доставите меня по этому адресу без комментариев, я дам вам еще 200, — обещает он. — Куда ехать? — благоразумно спрашивает водитель. Мэттью выпаливает адрес и устраивается поудобнее на последнем отрезке своей спонтанной поездки. Какого хера он творит? У него все еще нет ответа на этот вопрос, когда он подходит к входной двери Леона. В доме темно, и Мэттью молится Богу, чтобы Леон не сменил код на входной двери за последние пару лет. Это не считается взломом с проникновением, если у тебя есть рабочий код. И хозяин дома стопроцентно получит уведомление в ту же секунду, как ты переступишь порог. Он набирает код и чувствует, как внутренности ухают куда-то в самые пятки, оставляя неприятное покалывание по всему телу. 1416 не должен был, блядь, сработать. Опять же, какого хера Мэттью делает? А еще лучше — какого хера делает Леон? Мэттью тихо входит в дом Леона, но его дыхание эхом отдается от каждой стены. Пахнет немного затхло, как будто здесь давно никто не жил, и это ранит. Это не имеет никакого права ранить сильнее, чем раздробленная грудина, но, черт возьми, так оно и есть. Он закрывает дверь и сползает по ней вниз, пока не сворачивается калачиком на полу. Он утыкается лицом в колени, так и не приблизившись к реальной причине того, почему он разрушил свою жизнь. Мэттью должен был быть на своем банкете с красавицей-невестой, счастливой семьей и крутыми друзьями. Он должен был носить черное обручальное кольцо, которое сам выбрал, благословленное священником, освятив свой брак перед Богом и всем миром после того, как, блять, второй раз подряд привез домой Кубок. Мэттью должен был быть счастлив. Так почему же тогда он изобразил сбежавшего жениха и рванул в Эдмонтон к человеку, который, блять, обручен с кем-то другим и которого явно нет в этой гребаной Канаде? Он рефлексирует в темноте где-то десять дыхательных циклов — вдох, выдох — прежде чем подняться. Свет режет глаза, когда он его включает. Он скидывает обувь (причитания Леона по поводу домашней и уличной обуви до сих пор звучат в его ушах спустя примерно 5 лет) и плетется по коридору на кухню. Мэттью прямиком направляется к бару и выуживает один из лучших шнапсов, которые прячет Леон. Обнаружив свою добычу, он достает стопку и начинает наливать. Если он закроет глаза, то покажется, будто ничего не изменилось. Если он закроет глаза, он может притвориться, что Леон вывел Боуи на прогулку. Не хватает только коробки с масками рядом с поводками. Мэттью никогда не думал, что будет скучать по этой гребаной пандемии, но, Господи, этот дом заставляет его тосковать по ней. Он берет бутылку, стопку и садится за кухонный остров. Он смотрит на камеру в углу и насмешливо салютует ей. — За брак, — сардонически произносит он тост, после чего опрокидывает стопку. Боже, ну и пиздец в его жизни.

***

Леон находится в двадцати минутах езды от дома, когда получает уведомление о том, что кто-то вошел в его жилище. — Что за херня? — Он тапает по уведомлению приложения, нахмурив брови, и ошарашенно уставляется на Мэттью, мать его, Ткачука. В глазах Леона все плывет, чем дольше он смотрит на эту пиксельную версию Мэттью, который сейчас произносит тост в кухонную камеру. Что ж, одной загадкой меньше. Теперь Леон может написать Коннору, чтобы тот написал Митчу по поводу дела об исчезновении Ткачука. Однако, если он действительно сообщит Митчу, где, черт возьми, находится Мэттью, Леону придется объяснять, почему Мэттью приехал именно в Эдмонтон. Честно говоря, Леон и сам не уверен. «Лжец», — шепчет голос Мэттью в его голове. Леон решает проигнорировать это, выбираясь из Uber. Ему приходится оставить этому парню огромные чаевые, потому что сам он сейчас как в прострации — полностью сосредоточен на свете внутри своего дома и не помогает доставать чемоданы из багажника. Боуи нетерпеливо возится в переноске; Леон не может откладывать возвращение в дом. Прихожая переходит в коридор, из которого видно кухню насквозь. Когда он переступает порог, Мэттью поворачивает голову и пристально смотрит на него. Выглядит он несчастным. В какой-то момент он снял пиджак, перекинув его через спинку стула, закатала рукава до локтей и развязал галстук-бабочку, так что теперь она безжизненно свисает с шеи. Леон видит, как плечи Мэттью опустились от усталости. Морщины на его лице кажутся резкими и глубже, чем обычно. Даже издалека Леон замечает, что голубые глаза Мэттью практически мертвы. Не по себе видеть, что в этих глазах ничего не горит. Даже после нагоняев от Кита Мэттью никогда так не выглядел. Боуи гавкает, напоминая им обоим о своем присутствии. Леон не говорит ни слова. Он расстегивает верх переноски, и Боуи, блять, выпрыгивает оттуда и несется к Мэттью. Мэттью позволяет Боуи запрыгнуть на себя, следя за тем, чтобы не пролить шнапс на собаку, прежде чем наклониться и погладить его. — Привет, Бобо, — говорит он хриплым, как гравий, голосом. Леон оставляет их двоих в покое. Отчасти потому, что не хочет оставлять чемоданы в коридоре. Отчасти потому, что понятия не имеет, что, блять, сказать Мэттью. В его голове крутится только одно: «что за херня». Хотя Леон отчаянно хочет принять душ после дороги, оставлять Мэттью одного слишком надолго — очень плохая идея. Наверное, лучше спросить этого сумасшедшего, что происходит. Леон несколько раз разминает плечи, прежде чем спуститься обратно. Мэттью отпустил Боуи поесть и все еще сидит в неестественной тишине. Леон берет еще одну стопку и наливает себе шнапс. Выпивает залпом, наливает еще одну и тоже опрокидывает. Он мог бы выпить еще три стопки, но это никак не приблизит его к пониманию происходящего. — Разве ты не должен сегодня жениться? — Он не собирается ходить вокруг да около. — Должен был, — сухо отвечает Мэттью. — Тогда какого хера ты здесь делаешь? — Леон спрашивает это далеко не любезно. — Знаешь, я сам задаю себе этот гребаный вопрос весь день, — Мэттью тоже не настроен миндальничать, и в любое другое время это стало бы сигналом того, что он так и ищет повода подраться. К несчастью, его глаза все еще, блять, мертвы. — Так ничего и не придумал. — Мэттью. — Леон. Они свирепо смотрят друг на друга, поджав губы. Мэттью не отводит взгляда, когда берет бутылку и наливает им обоим еще по одной. Леон никогда еще не слышал, чтобы немецкое «prost» произносилось настолько холодно, но, блять, все когда-то случается в первый раз. — Когда я одевался сегодня утром, первой моей мыслью было: «никогда не думал, что буду венчаться в церкви», — начинает Мэттью. Он рассеянно обводит пальцем ободок стопки. — А следующей мыслью было: «и сколько геев женились в церкви?» Ладно, это совсем не то русло, в которое, по ожиданиям Леона, должен был повернуть разговор. Мэттью продолжает: — И эта мысль, блять, никак не шла из головы. Она стучала в черепе, и я прямо увидел, как дальше пойдет моя жизнь: жена, к которой я привязан, но которой неизбежно буду изменять; дети, которых я буду знать лишь наполовину и стану унижать так же, как мой отец унижал меня, и, — на этом моменте он дергает себя за волосы, — я бы все разрушил. — Всё? — спрашивает Леон. — Да хер его знает. Всё. Кого-то. И самое паршивое во всем этом то, что я все равно собирался довести дело до конца, — Мэттью смеется, и от этого смеха у Леона по спине пробегает холодок. — Я собирался сделать это, пока не оказался перед этой гребаной церковью и не задумался: а каково мне будет, если я солгу Богу? Он жестоко ухмыляется. — Пиздец, правда? Мне было насрать, что я разрушу жизнь Элли, но когда я столкнулся с чем-то невидимым и маловероятным? — Он хлопает в ладоши. — Вот тогда мне наконец-то стало не все равно. — И поэтому ты сбежал сюда, — констатирует Леон. — Похоже, ты моё безопасное место. Господи, как же это блядски больно. Мэттью говорит с отвращением, но это не то забитое дерьмо, которое Леон слышал раньше. Песня похожая, но тональность другая — будто мажорные аккорды сменили на минорные. По мере того как боль утихает, она начинает трансформироваться во кое-что другое. — Что, блять, с тобой не так? — требует ответа Леон. — А? — У Мэттью хватает наглости изобразить удивление. — Ты гребаный мудак! — Голос Леона пугает Боуи, но ему сейчас плевать. Он в ярости от собственной правоты и готов обрушить на него возмездие. — Я твоё «безопасное место»? Я?! После того как ты наговорил мне, что я ненормальный, раз возомнил, будто мы встречаемся? Что ты любишь меня в ответ? У Мэттью хватает приличия выглядеть неловко. Но этого мало, чтобы остановить бурю. — Я ЖЕНЮСЬ! Через две, блять, недели! На той, кто гордится тем, что стоит рядом со мной! На той, кто говорит, что любит меня! На той, кому не насрать на мои чувства! — орет Леон. — Я знаю, — тихо произносит Мэттью. Как-то так получается, что именно это обезоруживает Леона. Ярость мгновенно испаряется, оставляя после себя лишь замешательство. — Что? — ошарашенно спрашивает Леон. Мэттью обычно так не прогибается. Он не признает вот так просто, что сделал кому-то больно. — Я не прошу тебя бросать Селесту, — его голос настолько тихий, что Леону приходится напрягать слух. — Тогда зачем ты мне все это говоришь? Какого хера ты вообще сюда приехал? — допытывается он. Мэттью долго молчит. — Может, ради искупления? Может, из-за безумной надежды, что тебе все еще не плевать. Может, я хотел, чтобы ты сбежал со мной. Я уже сам не знаю, — он пристально смотрит на Леона. — Каким бы ни был вопрос, думаю, ты дал мне ответ. Это правильно. Это корректная реакция на то, о чем просит Мэттью: нет. Нет, потому что Леон сейчас закончит кое-какие дела в Эдмонтоне, а потом улетит во Францию на свою свадьбу. Он женится на Селесте перед друзьями и семьей, и они поедут в медовый месяц, куда явятся Коннор и Лорен, и они построят общий дом. Леон и Селеста заведут семью, когда будут готовы, и дом наполнится детским смехом, а Боуи будет играть с детьми. Они вырастят своих детей прямо по соседству с Макдэвидами и наконец-то привезут этот богом забытый Кубок обратно в Эдмонтон. Все будет именно так, как он хотел. Но почему он тогда не может дышать? — Одолжишь зажигалку? Выкурю сигарету и свалю отсюда, — голос Мэттью возвращает Леона в реальность, в «здесь и сейчас». Он часто моргает. — Ты куришь? — «с каких пор» подразумевается само собой. — Разве курение — это не то, что полагается делать после того, как тебя поимели? — Мэттью пытается говорить легко, но самоирония способна скрыть лишь малую часть. Это крик о пощаде, и, черт возьми, Леон готов уступить. Он вздыхает, после чего выуживает зажигалку из ящика со всяким хламом. Мэттью забирает ее и достает новую пачку «Мальборо». Должно быть, взял в дьюти-фри или типа того. Он выходит на задний двор покурить, оставляя Леона одного. И разве это не то самое? Мэттью курит в темноте, пока Леон наблюдает за ним изнутри. Кто-то мог бы поспорить, что все это тактика манипуляции, чтобы заставить его дрогнуть. Но Леон, к несчастью, слишком хорошо знает Мэттью. Он ругается — на этот раз по-немецки, нуждаясь в родном языке — и выходит на улицу к Мэттью. Тот вздрагивает, доказывая правоту Леона, и нервно оглядывается по сторонам. — Дай мне, — говорит Леон. Мэттью моргает от непонимания, но его мозг быстро соображает. Он протягивает Леону пачку и зажигалку, и вот уже они курят бок о бок. Ночь темная и влажная, она давит сильнее, чем то, что остается невысказанным между ними. Завершенность повисла над ними, как лезвие гильотины, готовая разрубить их жизни на «до» и «после». — Если ты предложишь мне стать твоим любовником, иди на хер, — говорит Мэттью. Леон иногда забывает, что Мэттью знает его точно так же хорошо. Он краснеет, потому что — ну да, он как раз собирался это предложить. — У нас с Селестой свободные отношения, — бормочет он. — В отличие от прошлого раза, я полностью осознаю свои чувства к тебе. Я бы не стал делить, — мрачно отрезает Мэттью. Боже, что бы Леон отдал за то, чтобы услышать это три года назад. — Тогда на этом всё, — говорит он. — На этом всё, — эхом отзывается Мэттью. Он стряхивает пепел, сигарета дотлела почти до фильтра. Время на исходе. Но, блять, Леон не знает, что сказать или что сделать. Уголек гаснет. Время вышло. Мэттью вздыхает и ищет, куда выбросить бычок. У Леона перехватывает горло, когда он достает спрятанную пепельницу. Не сейчас, пожалуйста, только не сейчас. — Увидимся, Драй, — говорит Мэттью после того, как заказывает Uber. В памяти вспыхивает воспоминание пятилетней давности, когда он сказал Леону то же самое после их первого перепихона в Сент-Луисе. С волосами подлиннее, не такой грустный, но сказал абсолютно так же. — Увидимся, Чакки, — отвечает Леон, точь-в-точь как тогда. Но прежде чем Мэттью уйдет, и уйдет по-настоящему навсегда, Леон тушит сигарету и целует его. Отчаянно. До безумия отчаянно, пока Леон пытается вспомнить, каков Мэттью на вкус за всем этим дымом и никотином. Он хочет выжечь этот момент в своих органах чувств. Он хочет сохранить это воспоминание до того самого дня, когда покинет этот гребаный мир. Потому что, если быть честными, он всегда был без ума от Мэттью, мать его, Ткачука. Приложение Uber издает звуковой сигнал, и вот теперь время действительно вышло. Последнее прикосновение губ, и... И Мэттью уходит, в очередной раз оставляя Леона с разбитым вдребезги сердцем.

***

Эпилог Несмотря на мольбы, а затем и угрозы, Мэттью не возвращается к Элли. Он сжег этот мост, когда бросил ее у алтаря, и наотрез отказывается знакомиться с какими-то новыми девушками, которые были бы «все понимающими». Да ну, к черту этот бред. У его родителей есть Брэди, чтобы крутить всю эту шарманку с женой и детьми. Мэттью нужно время. Ему нужно очень много времени. Он избегает соцсетей. Ему не хочется видеть ничего, что связано со свадьбой Леона, его грядущим счастьем или тем, как весь мир комментирует, какой же Мэттью мудак. Он сосредоточен на куче другого дерьма. Медовый месяц он отдал Элли. Это меньшее, что он мог сделать. В начале августа в Сент-Луисе стоит гребаная жара. Из-за своей же, блять, глупости Мэттью не может просто пойти на матч «Кардиналс» и побродить вокруг стадиона с пивом в руке. Он слишком узнаваем. Так что он сидит дома, пьет собственное пиво и проверяет, все ли он подготовил перед операцией на приводящей мышце. Помощь? Нанята. Последняя выпивка перед обезболивающими? Происходит прямо сейчас. Еда? Забита до отказа. Семья? Ну, Брэди и Тэрин вроде как готовы проверять, жив ли он там еще. Они тоже на него злы, но по причинам, которые слегка отличаются от причин Кита и Шанталь. Скорее из разряда «я же говорил тебе, гребаный ты идиот», чем «засунься обратно в шкаф». День свадьбы Леона приходит и уходит. Мэттью ждет, питая глупую надежду, что тот появится. Но именно поэтому ее и называют глупой. По крайней мере, Мэттью свободен. Это ведь должно хоть что-то значить... Пожалуйста, пусть это хоть что-то значит.