Jim Beam

Бар назывался «Well», и это было единственное место в трёх кварталах от Подиума, где Миранда Пристли могла себе позволить, похоже, единожды в своей жизни напиться — без преувеличения — вне свидетелей. Не то чтобы она напивалась часто — просто сегодня был вторник, и этот вторник требовал этого как никогда… Энди же зашла туда вполне себе случайно. Всему виной был дождь, сломавшийся как назло зонт и уже желание переждать ливень за одним невинным бокалом какого-нибудь обжигающего алкоголя. Однако она сразу же увидела Миранду: та притаилась в слабо освещенном углу, спиной к стене, профилем к окну, что выходило на самый замечательный вид — мусорные баки, благо, приличные с виду. А перед женщиной стоял лишь высокий стакан с янтарной жидкостью. Ни льда, ни воды, ни одного человека рядом. Почему? Неужели ее чувствуют через целый километр? Явно не Энди, в таком случае, тоже везет — не каждый будет натыкаться на Миранду Пристли, когда мысли в этот день абсолютно не сходятся к ней, не считая все предыдущие. Ну, абсолютно абсурдно. Сакс замерла на входе, как кролик перед удавом. Три года прошло с Парижа. Три года, а колени всё ещё предательски тряслись при виде этого до боли знакомого силуэта. Первым порывом было, конечно, уйти. Сделать вид, что не заметила, выскользнуть обратно под этот треклятый ледяной дождь, промокнуть до нитки и, возможно, простудившись, благополучно умереть, потому что ничего хорошего из встречи с Мирандой Пристли никогда не выходило. Но она задержалась — на секунду, на две, затем на третью… — и настроение повторного бега сменилось на любопытство. Оно ли? Нет, не только. Но все-таки… Миранда, мать ее, Пристли, была в условно среднего класса баре, одна, пила алкоголь, думала, скучала, коротала время. Отчего? Андреа поймала себя на мысли, что за три года так и не смогла вытравить эту женщину из своей головы. И даже больше: еще вчера она ностальгировала — как же было приятно работать в какой-то степени в деспотичной среде и эмоциональных качелях. Ох, уж это летящее в нее какое-нибудь пальто, какая-нибудь дорогущая шуба, стильный тренч и какая-нибудь, как мощное кирпичное дополнение — сумка. Тяжелая женская сумка — по всем мужским канонам. Но не об этом речь… Она ушла из Подиума, построила карьеру журналиста, как того и хотела изначально, встречалась с людьми, писала статьи, получала награды — и всё равно иногда просыпалась среди ночи с ощущением, что забыла что-то важное. Что-то, что осталось там, в Париже, на площади Согласия, куда она швырнула телефон в фонтан. Это «что-то», а если быть вернее и точнее, «кто-то» сидел сейчас в углу бара и пил виски в одиночестве. И выглядел так, будто тоже ничего не забыл. О, ну конечно. Стоя недалеко от входа как скала уже некоторое время — она не могла не обратить на себя чье-нибудь внимание. — Андреа. Голос прозвучал тихо, без вопросительной интонации. В целом без какой-либо интонации. Миранда даже не повернулась. Ей достаточно было увидеть отражение в тёмном стекле барной витрины. И макушку, что было видно и без нее. — Сядь, если остаёшься. Не стой в проходе, это раздражает. Странно, но сопротивляться Сакс не могла. Не хотела. Ну, конечно — запретный плод сладок, так почему бы не попытаться поинтересоваться нахождению здесь Миранды у нее уже — вдруг она сжалится и выложит все. И умеет ли она вообще контролировать язык под алкоголем? А сколько она выпила? Тихо вздохнув, Андреа села. Почему? Она могла бы уйти. Должна была. Но Миранда впервые попросила её остаться — не приказала, не поставила перед очередным фактом, а именно попросила, хотя слово «пожалуйста» не прозвучало. Тогда почему это не приказ, ведь и на малую мольбу не похоже? В этой просьбе была такая голая, неприкрытая усталость, что уйти показалось бы жестокостью. А Андреа никогда не умела быть жестокой с теми, кто сломан. Даже если сломаны они были собственноручно. Миранда ей показалась именно сломанной. Зонт был завернут и выброшен в мусорное ведро. Ладошки вспотели. Сакс потерла их о джинсы, так и оставляя руки на бедрах. Бармен поставил перед ней такой же высокий стакан, хотя она ничего не заказывала — видимо, Миранда успела подать секундный знак. Андреа осторожно сделала глоток. Виски обжёг горло, и она закашлялась. — Не самое изысканное пойло, — проговорила полушепотом Миранда, не глядя на неё. — Но сегодня это совершенно не имеет значения. Они пили молча. Андреа позволила себе рассматривать руки Миранды, что обхватили граненый стакан. Пальцы с безупречным маникюром, бледная кожа, выступающие из неё вены и ни одного кольца. Энди поймала себя на мысли, что за время работы в Подиуме ни разу не видела, чтобы кто-то касался этих рук — по-настоящему, а не подобострастным рукопожатием или нелепым воздушным поцелуем. Чтобы в касаниях была любовь, поддержка, тепло, искренность… — Вас кто-то обидел? — внезапно спросила Андреа и тут же пожалела. Вопрос прозвучал глупо, по-детски. Так, будто было не ясно до его воспроизведения вслух. Миранда наконец повернулась. Глаза у неё были трезвые, даже слишком трезвые для четвёртого стакана. Андреа это поняла по тому, что сосчитала пустые, которые бармен убирал со стойки. — Меня невозможно обидеть, Андреа, — медленно промурчала женщина, сделав незамысловатый жест рукой в воздухе. — Для этого нужно, чтобы я считала кого-то равным себе. Но такого не происходит… Уже давно. Андреа кивнула. Больше не спрашивала, не уточняла. Почему-то этот ответ не показался ей высокомерным. Простой факт. Как какой-то диагноз. О, быть может, диагноз под названием «Ла Пристли»? Миранда покрутила стакан в пальцах, глядя на свет, проходящий сквозь янтарную жидкость. Преломление, затемнение… что ещё? М-м-м, поиск? Ответов? Или…? — Ты когда-нибудь задумывалась, — вновь начала Миранда все также медленно, — сколько людей пытаются целовать меня? В губы, в щёку, в руку, в воздух рядом с ухом, — но жест пальца, что указал на место уха, казался абсолютно пьяным. Она усмехнулась, подняв глаза вверх, — Все эти обеды, ужины, благотворительные вечера. Французские издатели. Итальянские дизайнеры. Лондонские партнёры. Они тянутся ко мне ртами, полными лжи. — и она поморщилась. — Это отвратительно. Словно заразная болезнь, которую все передают друг другу по бесконечному кругу. И всё же именно её, Андреа, она выбрала в слушатели. Не Эмили, не Найджела, не кого-то из мира глянца, там уж равного себе она явно не находила для откровений, — а единственного человека, который однажды сказал ей «нет» и ушёл. Может быть, именно поэтому… Андреа сохраняла молчание. Ей казалось, что она случайно подслушала что-то, не предназначенное для чужих ушей. Как ссору Стивена с Мирандой несколько лет назад — ей тогда было ужасно стыдно, но в то же время сожаление и сочувствие. Миранда говорила не с ней, но вместе с этим, будто и не только — на очереди собеседников или слушателей был сам виски, с этим баром и дождём за окном. — Выпьем ещё, — сказала Миранда. И это, разумеется, был не вопрос. Андреа выпила. И ещё раз. И где-то после третьего глотка исчезли Миранда Пристли, главный редактор «Подиума», и Андреа Сакс, подающий надежды журналист. Остались две женщины, чьи лица периодически скрывались за высокими стаканами, и дождь за окном, и странное, горькое равенство одиночества.

***

Они вышли на улицу, когда дождь уже кончился. Воздух пах свежестью и мокрым асфальтом. Миранда слегка покачивалась, и Андреа — о боже! — смело взяла её под локоть. Миранда не отдёрнула руку, только посмотрела на пальцы Андреа, сомкнувшиеся намертво на её предплечье, так, будто впервые видела человеческое прикосновение, не содержащее в себе лишь корысть, а заботу и защиту. — Моя машина ждёт, — сказала Миранда совершенно без эмоций. — Но я не хочу… Хочу… на крышу. — На какую крышу? — удивлённо подняла Сакс брови. — На любую. У тебя есть крыша, Андреа? В твоём новом, независимом, журналистском жилище? — У меня пожарная лестница, — ответила Андреа, криво улыбнувшись, — И вид на Бруклинский мост. Обычно на рассвете выглядит красиво… — Сойдёт. Андреа не спросила, почему Миранда не хочет домой. Ведь ответ был совершенно очевиден: дома — пустые комнаты, возможно, няня, если девочки все еще в ней нуждались, что было бы сейчас странно, и невыразимая тишина, от которой хочется выть. Энди знала этот тип одиночества — не по опыту, но по чутью. В конце концов, она тоже была одинока. У неё была карьера, о которой она всегда мечтала, и статьи, за которые хвалили, и коллеги, которые уважали, — но когда она возвращалась вечером в свою квартиру, её встречал только засохший базилик на подоконнике, небольшой бардак и пустота. Может быть, именно поэтому она повела Миранду к себе. Далеко не из жалости. А из понимания.

***

Квартира Андреа была маленькой, но чистой. Книги, ноутбук, засохшее растение. Миранда оглядела пространство с выражением лица, которое Андреа не смогла никак расшифровать. Не презрение. Это скорее тоска. Ностальгия по времени, когда у неё самой был дом — без лишних глаз, без спецперсонала, без необходимости запирать душу на ключ каждое утро. — Пожарная лестница, — напомнила мягко и вымученно Миранда. Они поднялись. Крыша была плоская, с несколькими деревянными ящиками, заменявшими мебель. Небо над Бруклином и Манхэттеном очистилось от туч, и звёзды были видны — редкие, блёклые, задавленные светом этого давящего на мысли и душу мегаполиса, но всё-таки настоящие. — Тепло, — произнесла Андреа, усаживаясь на ящик. — После дождя всегда тепло… — Не умничай, — отрезала Миранда, но без какого-то яда. Отрезала, но не так грубо, как в офисе. Просто совсем немного с властью, но одновременно с сарказмом. Она села рядом, и их плечи без случайности соприкоснулись. — Хотя… да. Тепло. Удивительно. Она подняла голову к небу. Андреа смотрела на её профиль — острый, почти неестественный в своей безупречности. Но сейчас, без обычной брони из дизайнерской одежды и свиты ассистентов, Миранда казалась меньше. Уязвимее. Как будто власть была костюмом, который она наконец сняла. — Ты знаешь, Андреа, — проговорила Миранда, не поворачивая головы к молчащей собеседнице, — меня называют дьяволом. Но никто не понимает главного. Я из плоти и крови. Такая же, как все. Только этого никто не видит. Для них я какая-то функция, почти кукла. Боже, та самая икона. И приговор. Они смотрят на меня и видят власть, а не живого человека. Иногда мне кажется, уже много лет, что я сама забыла, как выглядит человек в зеркале. Я просто… существую. — Это неправда, — тихо сказала Андреа. — Правда. — Миранда наконец повернулась к ней. — Я потратила двадцать лет на то, чтобы изучить все эти штучки. Власть. Манипуляции. А держать людей на расстоянии — это уже искусство. И знаешь что? Не помогает. Также пусто. Не поменялось. Она улыбнулась — кривой, горькой улыбкой, от которой у Андреа защемило сердце — все это время она не смела отвести свои карие глаза от океанов, что растормошили ее по полной еще в баре. Она сглотнула поступивший комок в горле. Но продолжила смотреть — водить взглядом в поисках чего-то, что сейчас абсолютно кажется бесполезным. Где-то вдалеке по-прежнему шумел город, но здесь, на крыше, было тихо. Почти мирно. — Иди сюда, — сказала Миранда. Или, может быть, это сказала Андреа… Энди так и не поняла, кто произнёс эти слова первым. Они перестали иметь значение. Просто вдруг оказалось, что эти две женщины смотрят друг на друга в упор, и расстояние между ними сокращается стремительно быстро, однако вместе с этим со скоростью айсберга или ползущей улитки, и это в мгновение казалось неправильным, невозможным, глупым — но Андреа не остановилась. Как она могла? Уж точно не сейчас, когда все шло так хорошо в этих неблагополучных обстоятельствах. Почему? Почему не остановилась? Она могла бы назвать десяток причин. Виски, ночь, одиночество и всепоглощающее любопытство. Но настоящая причина была проще и сложнее одновременно: она хотела этого. Хотела три года назад, когда стояла в кабинете Миранды с блокнотом в руках и ненавидела себя за то, как замирает сердце при звуке её тихого, никогда не повышающего тон голоса. Он оставлял мурашки на коже, неправильные мысли, вернее даже сказать — неподобающие. Миранда — профессиональная женщина, чертовски сексуальная для своих лет и что-то мурчащая себе под ухо — предназначалось последнее, конечно, для окружающих. Хотела в Париже, когда Миранда сняла очки и на секунду стала просто уставшей женщиной, а не иконой стиля. Хотела всё это время, но загоняла это абсурдное в своем существовании желание так глубоко, что оно превратилось в фантомную боль — всегда где-то там, на границе сознания, но никогда не названное вслух. И теперь, когда Миранда сидела рядом — без очков, без помады, без какой-то защиты — подавлять это желание не было сил. Да и не было смысла. Все решено.

***

Это вообще не было похоже на секс из книг или фильмов. Не было свечей, музыки, красивых ракурсов, которые стоило бы описать еще на три страницы — ведь женщины прекрасны. Андреа случайно уронила ящик, когда они спускались обратно в квартиру; Миранда зашипела что-то про то, что убьёт её, если та свернёт себе шею. Они цеплялись друг за друга на пожарной лестнице, как двое подростков, сбежавших с уроков, желающих пошалить не по-детски. Миранда смеялась — впервые за вечер, и смех этот был хриплым, надтреснутым, почти страшным. Настоящим — это главное. В квартире Андреа вдруг замерла. Простое секундное замешательство: перед ней стояла Миранда Пристли, её бывший босс, её ночной кошмар, её недосягаемый идеал. Но Миранда смотрела на неё так — затравленно и голодно одновременно — что все сомнения вмиг отпали. Андреа взяла её за руку. Поднесла ладонь к своему лицу, прижалась щекой, как кошка. Пальцы Миранды дрогнули, но позволили себе слегка пошевелиться, поглаживая Сакс по щеке. — Тёплые, — прошептала Андреа. — Миранда, ты живая. И ты здесь. — Глупая, — выдохнула Миранда и поцеловала её. Это не был поцелуй из сопливых мелодрам. Он был жадным, отчаянным, почти агрессивным. Они врезались в стену, опрокинули стопку книг. Андреа дёрнула шёлковую блузку Миранды — не столько срывая, сколько проверяя на прочность дороговизну ткани. Миранда запустила пальцы ей в волосы и сжала — сильно, до боли, но боли было мало, хотелось ещё. Хотелось, чтобы она сжала сильнее, чтобы доказала, что она не какая-то кукла, что она живая, чёрт возьми, живая. Они переместились на кровать — узкую, одноместную, совершенно неподходящую для двоих. Впрочем, Энди не смела о происходящем и мечтать, чтобы быть готовой. Пришлось прижиматься вплотную, переплетаться ногами, искать равновесие в этой тесноте. Миранда, разумеется, была требовательной, нетерпеливой, она брала, не спрашивая — но тут же отдавала вдвое больше, и каждый выдох Андреа встречал её ответный вдох, и это было похоже на разговор, только без слов. Андреа не чувствовала себя глупой ведомой или подчинённой — она была равным участником, таким же голодным, таким же иссушенным. Она трогала Миранду там, где никто не трогал годами — как женщину из плоти и крови, а не носитель всех масок, какие людям позволено видеть. И от каждого её прикосновения Миранда вздрагивала так, будто её ударяло током. В какой-то момент — Андреа уже потеряла счёт времени — Миранда замерла над ней. Её волосы, растрёпанные и слегка влажные, упали Андреа на лицо. Она смотрела так, будто впервые видела, и в этом взгляде было столько всего — боль, изумление, благодарность, страх— что у Андреа защипало в глазах. — Не смотри так, — прошептала Миранда, умоляя, — Терпеть не могу, когда на меня смотрят так. — Как «так»? — Как на человека. Андреа притянула её к себе. Миранда не сопротивлялась. Её голова легла на плечо Андреа, и они замерли — два тела на слишком узкой кровати, два сбитых дыхания, два пульса, которые постепенно замедлялись, синхронизируясь. Секс был. Но он был сырым, сбивчивым, совершенно несовершенным — именно таким, каким должен быть секс между двумя женщинами, которые слишком долго ждали хоть какого-то тепла. Между той, что изучала «эти штучки» много-много лет, и той, что успела разочароваться во всех штучках мира. Андреа не «разрешила себе» — она сама этого хотела. Хотела так сильно, что все разумные доводы просто растворились в темноте.

***

Андреа проснулась под утро. Миранды рядом не было. На мгновение — короткое, колючее — она решила, что всё повторилось: побег, трусость. Но потом увидела свет на кухне. Миранда стояла у окна, закутавшись в её банный халат — старый, застиранный, с логотипом какого-то дешёвого отеля. Она не заметила Андреа и продолжала смотреть на просыпающийся город. Рядом на столе стоял стакан — и судя по запаху, это снова был виски. Андреа подошла совсем неслышно. Встала за спиной. Не касаясь, просто чувствуя её тепло. — Небо чистое, — тихо сказала Миранда, заметив отражение Андреа в оконном стекле. — Ни облака. Значит, утро будет солнечным. — И что? — Ничего. Просто… говорю факт. Привычка. Андреа обняла её сзади, и Миранда не напряглась, не отдёрнулась. Только выдохнула медленно, с каким-то давно забытым облегчением. И в этом выдохе было больше слов, чем в любом разговоре. — И что теперь? — спросила Андреа. — Не знаю. — Миранда повернулась в кольце её рук, и теперь они смотрели друг на друга в упор. — Может, погуляем? Это слишком банально — начинать с прогулки? — Ты сказала «начинать»? — Язык мой — враг мой, — но Миранда улыбнулась, и в этот раз улыбка была почти тёплой. — Соберёшь волосы в пучок, чтобы не пугать прохожих? — Иди к чёрту… — О, уже. Ровно в ту секунду, когда согласилась подняться с тобой на ту крышу. — Но ты же сама хотела, — возмутилась Андреа, взбросив брови вверх и ошарашенно глядя на Миранду. Но Миранда не была бы Мирандой Пристли, если… — Нет-нет, дорогая. Собирайся, не порть это замечательное утро.

***

Они вышли из квартиры Энди, когда город окончательно проснулся. Утреннее солнце, обещанное безоблачным небом, золотило лужи на асфальте. Миранда надела солнечные очки, вернув себе привычный облик неприступной королевы, но Андреа помнила, как эти пальцы сжимали её плечи и как эти губы — без мажущей помады — шептали её имя этой ночью много-много раз. Она шла рядом с Мирандой по мокрому тротуару и думала, что никакой она не дьявол. И не какая-то кукла. Просто человек. Человек, который много лет ждал, пока кто-то сожмёт его пальцы и скажет: «Они тёплые». Так… по-человечески. По-простому. А ещё она думала о том, что не жалеет. Ни о чём. Потому что некоторые вопросы остаются без ответа годами, пока ты не решишься задать их вслух. Или пока ответ сам не сядет рядом с тобой в баре дождливым вторником. Ирония судьбы. С неба не падало ни капли. Женщина на соседней подушке была вовсе не главным редактором популярного глянца. А просто Мирандой. И это был самый солнечный вторник за последние годы.