Привык

      Голова резко развернулась в сторону, когда ладонь отца оглушительно хлопнула по щеке. Привычно. Кенни уже привык, что приблизительно каждые три дня отец возвращается с работы в пьяной ярости, которую вымещал на среднем сыне. Кевин уже давно упорхнул из вонючего семейного гнёздышка. О счастье! Многое изменилось за те три года после смерти матери. Одно из ключевых последствий, которое повлияло на жизнь их семьи – запой отца. Он пил еще и при жизни Кэрол, но пустился во все тяжкие, когда её не стало. Теперь его ничего не останавливало перед ударом щуплого сына, который не сможет дать сдачи в силу своего худощавого телосложения от недоедания.       Кенни с раннего возраста научился понимать цену еды. Он понимал, что за услуги нужно платить.       Бывали дни, когда его ловили на воровстве и заставляли прожигать часы в полицейском участке. Иногда приходилось выполнять общественные работы «на благо общества» – как будто обществу жителей Южного Парка грозилось однажды стать сплоченным и человеколюбивым – и Кенни это не нравилось, ведь это означало, что придётся оставить Карен наедине с монстром в лице их отца. А бывали дни наоборот, когда наоборот, продавец сжаливался над бедняжкой в оборванной одежде. Кенни глубоко ценил этих всепрощающих продавцов, и потому запоминал эти места, откуда и своровывал без угрызений совести. Но шли месяцы, и этих продавцов уволили, а Кенни больше не мог рисковать свободой. Он очень боялся за Карен.       Так Кенни привык платить за услуги. Но появлялся другой вопрос: а где брать деньги на еду? Некоторое время он сидел часами на улице, выжидая, когда ему кинут подачку в виде нескольких долларовых монеток. Но и тут надёжности не было: с возрастом его щенячьи голодные глазки перестали умилять, а грязный потрепанный вид лишь вызывал отвращение у прохожих. Кенни старался работать там, где его брали нелегально – таких мест мало, ведь в нормальные места берут по официальному трудоустройству, а в другие требуются крепкие парни, чтобы таскать тяжести. Он пробовал устраиваться в кафе как официант, но его увольняли за неопрятность, за постоянные задержания после школы из-за нарушений школьного устава…       Следующий удар случился в живот. Маккормик согнулся пополам, выпуская резко воздух через рот. Рука отца схватила его за волосы, оттянула от стены и резко впечатала голову в стену, повторяя это еще несколько раз.       – …Ты, блять, ублюдок! Сколько тебе, сука, повторять, чтобы ты моё бухло не трогал, а?!       Кенни наконец стал слышать не звон в ушах, а крик любимого отца. Даже непонятно, что из этого приятнее. Ох, да. То бухло он приятно растянул с Крейгом позавчера на заднем дворе его дома. И что?       – Не для того я тебя растил, чтобы ты у меня вещи пиздил! А сигареты где?! Ох, ты попал!       Стюарт отбросил сына в стену, отпустив волосы. Ослабевшее тело резко упало вниз. Он даже не предпринимал попытки встать или что-то ответить на выпады. Зачем? Будет лучше, если он выпустит пар сейчас, когда Карен у подруги, чем будет пугать и её.       – Сучёныш… Сколько пизды не давай, всё равно ты… Ай, да чтоб тебя… – ноги в потёртых ботинках больно отбивали исхудалую спину. – Ничего, однажды ты запомнишь, я тебе покажу…       Кенни привык, что отец успокаивается после избиения его лежащей туши. Так было и в этот раз. Закончив пинать никак не реагирующего сына, Стюарт потерял интерес и вернулся в гостиную. Уже через две минуты повалил запах жжённой травы, который дал понять, что отец улетает в другой мир и вряд ли вернётся в ближайшие часы. Это означало безопасность.       Давно ли запах косяка стал означать безопасность? Вопрос спорный. Кенни даже не заметил, когда отец стал употреблять. Это случалось не чаще двух раз в неделю: Стюарт закуривал при треморе рук, при головокружении, сбивающем с ног. Его уже не пугал вид отца, отошедшего в мир расслабления. Он чувствовал спокойствие.       

***

      Сам же Кенни тоже пробовал эту гадость. Вместе с Крейгом, в пятнадцать лет, на заднем дворе его дома. Привычная локация для их развлечений. Они оба почувствовали расслабление. Оно было странным и приятным, но Кенни тогда решил для себя, что не будет употреблять. Не хотелось бы, чтобы однажды Карен вернулась домой и увидела, как и отец, и брат лежали обкуренные. Отец-то понятно, но от того, на кого полагаешься, такое точно не ожидаешь. Карен бы он стал противен. Может быть, она бы возненавидела его и была бы права.       – Кен, ты где витаешь? – Крейг тряс протянутой самокруткой у его лица. Смуглое лицо было освещено одиноким уличным фонарем, стоявшим за забором участка Такеров. Он действительно симпатичен. Его резкие черты лица притягивали взгляд, и желание разглядывать его было почти непреодолимым.       – Я тут. – бледные тонкие пальцы едва коснулись более темных, забирая наркотик. Задержав дым, он ещё раз пробовал понять, чем эта дрянь так интересовала отца. – Сколько времени?       – Пол третьего, – свет от экрана телефона на секунду перекрыл свет от фонаря на лице Крейга. Но дым, выпускаемый Маккормиком, не дал ему возможности в полной мере насладиться лицом симпатичного собеседника. – Куда-то торопишься? Мы даже не поиграли.       Игры. Кенни привык к ним за последние полтора года. С тех пор, когда Эрик Картман всей школе услужливо рассказал, что Кеннет Маккормик – местная шлюха, он с этим смирился. А зачем сопротивляться? Ему не противно, да и деньги дают, что не приходится тратить время на скучную работу. Слишком много он уже повидал дерьма, чтобы стесняться, противиться чужих гениталий.       За эти полтора года он привык к Крейгу Такеру. Его не нужно было терпеть. Кенни даже было интересно: встречи у них проходили по-разному. Такер с ним играл, вызывая привыкание к адреналину. Это хуже той марихуаны, которую они в тот день пробовали.       – Карен ждет. Не хочу, чтобы она засыпала одна.       Ложь. Сестра сегодня ночевала у одноклассницы, поэтому она точно не будет засыпать одна. На самом деле на тощем теле уже не осталось живого места и от ударов отца, и от игр Крейга. Бледную кожу покрывали гематомы, а кое-где виднелась и работа рук одноклассника – кружки жженной сигаретами кожи, укусы, царапины…       – Да ладно тебе. Тринадцать лет, уже не маленькая. Ты был не таким беззащитным в её возрасте. Или это потому, что она девчонка?       – Не сравнивай меня и её, придурок.       – Я всё ещё помню, как ты мне тогда врезал. Очень самонадеянно со стороны мальчика толщиной со спичку.       – Отъебись.       Крейг усмехнулся, забирая косяк и затягиваясь. Он затушил огонёк о лавочку, на которой они сидели. Видимо, он всё-таки видел состояние Кенни, потому и сжалился, сдержавшись от создания ещё одной горящей метки на его истощённом теле. Ещё больше Кенни удивился, когда одноклассник достал из кармана две десятидолларовые купюры. Он недоумённо сдвинул светлые брови к центру. Какой мотив? Ещё одна игра? Кенни ясно дал понять, что сегодня Такер не дождётся его подчинения. Крейг, несмотря на то, что он богат, всегда делал только то, что ему приносит выгоду. Кенни попытался прочесть по его лицу, что он задумал, и это плохо получалось под травкой.       – Сегодня День Благодарения?       – Бери, пока не передумал. Не хватает, чтобы моя любимая игрушка подохла где-то по пути домой от голода.       Кенни с недоверием забрал купюры. Конечно. Он должен быть просто счастлив, что ему просто так достались деньги на еду. Крейг явно ждёт благодарности.       – Спасибо.       – Проваливай. Сестрёнка ждёт не дождётся, когда её братик вернётся обкуренный, но с целой жопой, – он откинул голову назад и гадко посмеялся. Как же редко Кенни слышал этот звук. Он встал, запихивая купюры поглубже в карманы потёртых джинсов, и побежал к забору, через который с лёгкостью перемахнул.

***

      Кенни, покачиваясь, осторожно встал. Пальцы неуверенно держались за стену, обеспечивая хоть какую-то опору. Из гостиной доносились звуки телевизора – какая-то комедийная передача. Видимо, градус её юмористичности увеличивался при употреблении наркотиков, ведь отец глухо посмеивался даже над самыми дерьмовыми шутками. Не желая больше слышать противные голоса комиков, Кенни побрёл к входной двери, опираясь о стену. Он обулся кое-как – пальцы не слушались – и взглянул в зеркало.       Ну и зрелище. На лице несколько синяков, а из опухшего носа лилась фонтаном кровь. Были и другие раны, которые надо было обработать. Это было невозможно, ведь все подходящие препараты в аптечке кончились ещё в прошлый раз. Он коснулся лица дрожащими пальцами и всхлипнул. Блять. Только не из-за этого. Не надо реветь из-за того, что отец снова его избил. Кенни же привык.       Однако слёзы уже не остановить. В отличие от крови.       Где взять бинты? Купить – нет денег. Украсть – точно поймают, а он не мог рисковать свободой сейчас, когда отец проиграл крупную сумму и срывался чаще обычного. Карен тогда была бы в зоне риска. К Крейгу? Конечно, он иногда проявлял и человечность, но вряд ли вид Кенни вызовет у него сострадание. Вряд ли хоть одна живая душа в этом прогнившем городке способна на это чувство.       Сострадание.       Это слово ассоциировалось только с одним человеком.       Именно Леопольд Стотч терпел бескорыстно помогал Кенни. Именно Лео давал ему списывать, спрашивал про самочувствие, делился ланчем. Именно от Леопольда Кенни не слышал что-то по типу «нищий», «давалка», «сколько за минет?».       Он знал дорогу до его дома. Обычно он доходил до туда быстрее, но после срыва отца в теле сил не осталось. А может, так просто казалось, ведь время тянулось невыносимо медленно. Ноги еле плелись. В каждой конечности гудело, стоило только двинуться. Появился соблазн свалиться прямо в этот сугроб. Зачем, в конце концов, что-то предпринимать? Снег мягкий, волшебно манит своим сверканием, и от холода кровь точно застынет. Нет. Надо дойти, ведь иначе есть шанс смерти от обморожения, хотя какая разница, но…       Наконец показалось крыльцо Стотчей. Их дом был большим, как и многие дома на этой улице. Два этажа, а на верхнем располагалась комната Баттерса. Кенни устало улыбнулся мысли о друге. Он всегда был так добр к нему. Он иногда приходил к нему в гости (когда родителей не было дома, конечно – им бы не понравилось, что их сын пустил в дом оборванца), и в те беззаботные дни они смотрели вместе телевизор и ели чипсы, купленные Баттерсом втайне от родителей на карманные деньги. Они были близкими друзьями. Наверняка он пустит его и в этот раз.       Прошло пятнадцать секунд, прежде чем Леопольд открыл дверь. Он выглядел очаровательно – заспанный, в пижамном бирюзовом комплекте и босиком. Но остатки сна испарились без следа в следующую секунду.       — Кенни?! Господи, что с тобой?       Он впустил его в дом. Порядок здесь явно наводился матерью Баттерса тщательно, но Маккормики не славились чистоплотностью. Да и тяжело не заляпать мебель, когда из носа хлещет кровь. Кенни упал на пуфик, предназначенный для переобувания, сидя на нём. Капли крови упали на блестящую плитку.       — Привет, Баттерс… Не подлатаешь? – Кенни правда пытался выдавить что-то похожее на улыбку, но вид его разбитого лица не внушал ощущение его внутреннего счастья.       — Опять, что с тобой? Ты с кем подрался? Сиди здесь, я сейчас!       Мальчик унёсся, оставив Кенни одного. Он осмотрел прихожую. Обычно он тут не задерживался, когда приходил в гости к Баттерсу: они сразу бежали в его комнату для игры. Сейчас же был риск заляпать весь дом, если не заткнуть источник крови. Логично. На вешалке не висело курток родителей. Неужели уехали куда-то? Хотя, тоже логично. Раз Кенни заявился сюда поздно, и до сих пор к Баттерсу не пристали с вопросами, кто этот голодранец, то родителей дома нет.       — Вот, приложи… Теперь пойдем.       Как только Кенни заткнул нос тремя ватными дисками, Баттерс торопливо взял его за локоть и потащил в гостиную на диван. Он снова куда-то убежал. Столько суеты в этом мальчишке, хотя пять минут назад он видел сладкие сны. Вернувшись со стаканом воды и аптечкой, он стал копаться в коробке.       — Где же оно… О Боже, я даже не знаю, как это выглядит! – Баттерс пальчиками раскидывал по коробке всякие флакончики. Наконец, он достал обезболивающее. – Выпей. Я пока схожу за холодом…       Кенни запил таблетку водой, и в этот же миг на его лицо опустился пакет со льдом, обёрнутый в полотенце. Баттерс сел рядом на диван и они оба стали ждать в тишине. Дыхание Кенни уже выровнялось, а от суеты грудь Леопольда еще вздымалась. Наконец, он снова повернулся к Кенни.       — Ты объяснишь, что произошло?       Что произошло? Ох, моя матушка умерла, а отец – безнадежный алкоголик и наркоман, а позавчера я украл у него водку, которую пригубил с Крейгом, которому потом отсосал за десять долларов и позволил себя придушить за пять сверху.       — Отец. – Кенни вздохнул, не найдя в себе силы на ложь. Глаза Баттерса округлились: он не знал, что Стюарт прибегал к насилию. Он вообще живёт в розовых очках. Небось всё ещё думает, что выпавшие зубы забирает зубная фея, а в шкафу прячутся монстры. Он выжидающе на Кенни смотрел, требуя продолжения. – Ну… Он иногда выпивает и это случается.       Глаза Баттерса, прожигающие Кенни взглядом, растапливали и разбивали сердце. Они будто щенячьи, и от этого сердце билось сильнее. И зачем только поделился?       — Боже, Кенни… Я не знал. Почему ты никогда не рассказывал? Я бы… Я бы помог. Мы же друзья! – парень явно вошёл во вкус. Он всегда был эмоционален, любил поболтать. – Когда меня родители наказывали, я тебе всё рассказывал. Рассказывай и ты мне!       Он взял чужую руку в свои. На избитом лице уже не было холода, поэтому Кенни отлично видел лицо друга. Он в который раз отметил его миловидность и грустное выражение лица, которое придавало ему только привлекательность.       Кенни привык, что за всё надо отплачивать. Ему отплачивали деньгами за секс. Он платил своим здоровьем за кражи у отца. Он платил телом за минуты, проведённые в компании Крейга, который в свою очередь платил ему деньгами и банками пива.       Он привык. И то ли от этой привычки, то ли от чего-то на подсознательном уровне, он поднял руку Баттерса в своему рту, и… Облизал пальцы. Глупо, мерзко, но именно так благодарил тех, кто был с ним добр. А Леопольд был очень добр – приютил ночью, залечивал его тумаки и был рядом. Кенни взял оба пальца в рот, грязно имитируя схожие движения другого занятия. Другим парням это нравилось. Других парней это возбуждало.       Но не Баттерса.       Его руки отпрянули ото рта Кенни, а в глазах застыл испуг.       — Т-ты чего?.. Эм, Кенни, это смущает, мы же…       Кенни не стал слушать. Он прильнул губами к губам Баттерса, а язык нахально пробовал раздвинуть его губы. Лишь на секунду Лео дал слабину, и их языки встретились, но он тут же оттолкнул от себя друга.       — Ты чего! Я.. Боже, Кенни, зачем? – его лицо залилось краской. Он стал ещё милее.       — Спасибо, что добр ко мне. Я хочу тебя отблагодарить, — Маккормик снова со слабой ухмылкой потянулся к Баттерсу, но опять встретил препятствие в виде его рук, упирающихся в грудь.       — Нет. Господи, Кенни, я… Я сделал это не для того, чтобы ты мне пальцы облизывал! У тебя сотрясение, может?       — Нет, ты не понял. Услуга за услугу, — Кенни попытался положить руку ему на бедро, но и тут он был мягко отстранён.       — Нет, хватит! – в ответ Кенни уставился на друга, пытаясь прочесть по его лицу его мотивы. Привык.       — Чего ты хочешь тогда? Денег у меня нет. Я не смогу расплатиться… Хотя, если я подработаю, то я верну долг…       — Нет же, Кенни! – он уже почти крикнул, пытаясь вернуть к своим словам внимание друга. Баттерс устало провёл рукой по лицу, мысленно формулируя, казалось бы, очевидную мысль. – Ты не должен никому платить, чтобы о тебе заботились. Я… Я просто люблю тебя как друга. Без какого-либо обмена, — закончив с выдохом, Лео поджал губы и посмотрел в глаза друга.       — Без обмена? Баттерс… — Кенни замолк, увидев серьезность на его лице. Почему-то захотелось целовать его еще больше. Сдавленные губы манили необъяснимой магией, как наркомана могла притягивать запретная доза. Эффект был бы тот же – забытие с наслаждением, а потом отвращение к самому себе. – Я думал, так правильно.       — Послушай, мы же не на рынке! Ты… Ты не должен торговать собой в благодарность за что-то, я же твой друг, и… — подняв взгляд наконец снова взгляд на Кенни, он встретил непонимание в его лице. – Твой отец – ужасный человек, ты не заслуживаешь такого, никто не заслуживает. А я просто принёс лёд. Это бесплатно, Кенни.       Руки в бирюзовой пижаме обвили тощее тело. Кенни напрягся – обычно к нему прикасались, ударяя, или с целью плотских удовольствий. Его кожа помнила кулаки, ногти, сигареты, дешёвую кожу из секс-шопа и прочее. Он мог по пальцам пересчитать, сколько раз его обнимали, гладили, да даже просто держали за руку за последний год. Баттерс же увеличил эту цифру. Конкретно цифру, даже не число.       Ощущая чужое тепло, хрупкое тело обмякло в осторожных, но не менее нежных от этого объятий. Кенни почувствовал, как по его щеке стекает слеза. А за ней ещё одна. И ещё. Эти три капли породили собой поток безудержных рыданий, и теперь недавно чистую пижаму можно было только пожалеть. Плечо уже промокло от слёз и слюней, но Кенни продолжал трястись, позволяя себе не контролировать эмоции уже второй раз за ночь.       — Тише, тише, Кенни… — Баттерс, обескураженный таким проявлением чувств у друга, который их прятал за грязными шутками, боялся сдвинуться, чтобы не спугнуть, поэтому просто продолжал гладить его по спине в надежде, что это облегчит его страдания.       Прошла вечность, прежде чем Маккормик смог вздохнуть, не захлёбываясь в новых рыданиях.       — Сука… Прости, что я так… — Кенни откинул голову назад, прилагая все усилия для сдерживания слёз. – Ты… Ты меня не используешь. Ты не хочешь меня, Боже, трахнуть. Не требуешь ничего взамен. Ты просто меня жалеешь? Нет, ты меня любишь? Но за что? Я же ничего не сделал, -- он шмыгнул носом, рассматривая узор ковра на полу гостиной. – Пожалуйста, только не говори никому, что я бесплатный, а? А то за бесплатной помощью потребуют и бесплатную услугу.       Шутка Маккормика не впечатлила Баттерса, даже под соусом улыбки, которая выглядела аж страшно.       — Не говори глупости. Ложись, я ещё лёд принесу.       Когда бирюзовая пижама скрылась из виду, Кенни вытянулся на идеальном диване Стотчей. Всё этом доме было безупречным – наверняка родители Баттерса проводили часы за выбором мебели в Икее, сравнивали цвета в каталоге дизайнера интерьера, вызывали домработницу… В общем, всё то, чего не было у Маккормиков. В их доме было чудом, если коммунальные службы не лишали их семью водоснабжения, света, газа…       Кенни привык. Он с детства довольствовался меньшим, ведь на большее у него не было ресурсов. Он не мог достигнуть этого гипотетического большего, которое так сильно желал себе и Карен. Кенни привык, что для получения большего, необходимо вечно лезть из кожи вон и ежедневно терпеть издевательства. Он привык терпеть отца, привык терпеть Крейга Такера, привык терпеть случайных людей, от которых получал грязные деньги, но не более.       Но может, настало время сопротивления этому «привык»? Может, за этим словом скрываются не только плохие привычки? Может, стоило начать понимать, что привыкать можно и к хорошему, к тому, что только даёт силы на то самое «большее»? Может быть то, что его ценят, станет тем самым толчком, которого ему не хватало всю жизнь?       Кенни непременно закончит с этим «привык». Он перестанет терпеть выходки отца, не позволит бить об его голову бутылки, не позволит этому ублюдку говорить те мерзостные вещи про покойную маму. Он больше не переступит порог дома Такеров, не почувствует на коже холодный огонь дыхания, не увидит эту усмешку в состоянии измененного сознания. Он непременно отблагодарит Лео, но не так, как раньше, нет. Его доброта не исчислялась в долларах или часах издевательств. В обмен он допускал только ответную любовь, которую Кенни и обнаружил в своём сердце, и планировал, как бы ею поделиться с Баттерсом.       Он столько раз уже терпел подарки суровой судьбы, что привык не бояться конца. Однако почему-то страх внушало начало. Начало того, что изменит его жизнь кардинально. Сама возможность жить лучше, чем сейчас, была более пугающей, чем вероятность очередного ножа в спину. Ведь если попробуешь, но не получится, то снова придётся привыкать к дерьму. А сил на привыкание не осталось.       Лео, заснувший рядом в кресле в неудобной позе, не требовал платы. Он сам платил своим временем, своими силами, своей бесконечной добротой. Баттерс не знал, что это дороже всего того, что Кенни заработал за годы. Как же так… Оказалось, что любовь крылась не в редких проявлениях сочувствия от обидчика, а там, где человек открывает поздно ночью дверь, прикладывает холод и сидит рядом с твоим разбитым ебалом.       Кенни не знает, как правильно любить. Но он впервые за много лет засыпает не с мыслью «что же мне завтра придётся отдать», а «что я могу сделать для того, кто меня не бьёт». Так непривычно – ничего не быть должным. И всё же. К хорошему привыкаешь быстрее.       Спокойной ночи, Лео.