after a long winter

В последние недели мая Хогвартс погружался в особое состояние: предэкзаменационное напряжение и усталость, что одинаково сковывали и профессоров, и студентов, понемногу таяли под ласковым майским солнцем. Замок словно застыл на границе времён года — он ещё хранил дыхание весны, но уже с нетерпением впускал в себя первые веяния лета. Окна аудиторий и гостиных подолгу оставались открытыми, впуская в прохладные каменные стены и коридоры жаркий воздух, напоённый ароматом свежей зелёной травы. Озеро, обычно тёмно‑синее, в эти дни отливало серебром в лучах утреннего солнца, мерцало и манило к себе. В воздухе витала странная смесь предвкушения и лёгкой грусти: все, от первокурсников до выпускников, не говоря уже о преподавателях, без слов ощущали, как стремительно бежит время — ещё немного, и учебный год, полный открытий, дискуссий, побед и ошибок, станет лишь тёплым воспоминанием. Для Минервы этот месяц всё ещё ощущался непривычно. После окончания Хогвартса она по многим причинам не рассматривала возможности вернуться в шотландские края — уж тем более в роли преподавателя. Однако время расставило всё по своим местам, и, надо признать, она ничуть не скучала по отделу магического правопорядка в министерстве магии и в какой-то степни испытывала облегчение, оказавшись снова в этих залах и забыв о регламенте и спорах с начальством. Утро шло в привычном ритме, наполненное обсуждениями предстоящих экзаменов. Но мысли Минервы витали далеко. Она сразу заметила, что Альбус ушёл раньше обычного. Он редко покидал Большой зал первым, предпочитая задержаться: выслушать до конца речь директора Диппета, перекинуться парой слов с кем‑то из коллег, неторопливо размешивать чай и наблюдать за очередной проделкой за гриффиндорским столом. Впрочем, если Альбусу требовалось незаметно исчезнуть, он умел это сделать без малейших затруднений. Минерва задержалась за столом ещё на несколько минут: медленно допивала почти остывший кофе, машинально вслушиваясь в рассуждения профессора Диппета о дисциплине среди второкурсников. Слова доносились будто сквозь туман — сосредоточиться совсем не получилось, и разрасталось беспокойство, словно холодный узел, который никак не удавалось развязать. Границы их взаимоотношений с Альбусом всегда оставались шаткими — ещё со времён дополнительных занятий по анимагии. В тот выпускной год между ними возникло нечто, в какой-то степени напоминающее дружбу, если бы только не внезапная вспышка влечения, ставящая все под угрозу. И последующие годы эта неопределённость мучила их обоих, за сближением следовала череда отдаления и так по кругу. Порою Минерву это невыносимо раздражало и даже разочаровывало. Но в то же время она отчётливо понимала, что отпустить друг друга у них вряд ли когда-либо получится. Наверное, Альбус думал также, раз сейчас они наконец-то перестали сопротивляться и позволили друг другу быть вместе. Минерва слишком хорошо научилась замечать малейшие перемены в нём, и это знание было опасным: оно сплеталось вокруг прочным клубком, тяжелее сплетен, которых они так старательно избегали в стенах школы, предпочитая не демонстрировать свои отношения на публике. Она начала различать оттенки его молчания, но не всегда понимала, как ей действовать — и уместно ли вмешиваться в столь личное? Имела ли она право вторгаться в то, что он предпочёл оставить закрытым? Эти вопросы, не имеющие ответы постоянно крутились в голове. Кофе окончательно остыл и отдавал горечью на кончике языка, когда Минерва встала из‑за стола и направилась к выходу. Коридоры были почти пусты: студенты, разумеется, как можно больше времени проводили на свежем воздухе. За высокими окнами тени от деревьев ложились на стены, но солнечный свет всё равно стекал по дорожкам мягкими золотыми полосами. Она поднялась по лестницам, произнесла пароль у двери кабинета Альбуса и вошла внутрь. Помещение встретило её тишиной, нарушаемой лишь тиканьем часов, которые размеренно отсчитывали минуты и секунды. Фоукс мирно дремал на жёрдочке, уютно спрятав голову под крыло — его перья отливали алым золотом. На столе царил небольшой беспорядок: пергаменты лежали неровными стопками, и исписанные страницы разлетелись бы из-за малейшего дуновения ветра, если бы не примененные чары. Альбус стоял у окна, и даже издалека Минерва почувствовала усталость, сковавшую его. Он продолжал смотреть на залитый солнцем двор и, казалось, не обратил внимание на её вторжение без приглашения. Или, возможно, это было настолько очевидным и не требовало никаких лишних слов. Отчасти Минерва понимала, что служило причиной его мрачной задумчивости, проявляющейся в такие моменты. Май подходил к концу. Лето приближалось слишком быстро — а вместе с ним неизменно возвращалась Ариана. Минерва пару раз видела портрет девочки: льняные волосы, взгляд, в котором читалась печаль, смешанная с тоской, — будто она знала что‑то, недоступное остальным. Призрак младшей сестры прочно поселился в душе Альбуса, словно незаживающая рана, что ноет с приходом тепла. Минерва подошла ближе почти бесшумно, решив обозначить своё присутсвие: — Сегодня ты непривычно молчалив. Альбус не обернулся, только уголки губ дрогнули в слабой улыбке. — Ты никогда не избавишься от привычки тихо подкрадываться, Минерва? — отозвался он. — Кто бы говорил, — мягко возразила она. Теперь он всё‑таки повернул голову. В солнечном свете его глаза казались удивительно светлыми — голубыми, почти прозрачными, и от этого особенно плохо скрывающими его истинные чувства. Минерва чуть заметно нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Черты, которые она так хорошо знала, всегда казались одновременно сложными, требующими разгадки и простыми. Как так только получалось? Эти наблюдения вызвали смущение, будто они вернулись в прошлое, когда она переступала порог его кабинета, будучи студенткой. Но Минерва быстро взяла себя в руки. — Что тебя беспокоит? — прямо спросила она. Альбус отвёл взгляд обратно к окну, словно там, за стеклом, скрывался ответ на все невысказанные вопросы. — Это пустое, — произнёс он почти равнодушно. — Альбус, — настойчиво повторила Минерва, делая шаг ближе. Он вздохнул, будто уже много раз вел этот разговор в своей голове. — Я, как всегда, погряз в сожалениях. Ничего нового, — добавил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. Альбус старался жить, не оглядываясь на прошлое, но старые призраки ошибок не отпускали его. Часть его души предпочла бы, чтобы эта беседа сейчас проходила между ним и Аберфортом. Его младший брат, вероятно, выслушал бы всё это с привычным раздражением, назвал бы его «чёртовым страдальцем», который смотрит на прошлое так, будто оно способно измениться. И, возможно, именно поэтому после разговоров с Аберфортом становилось легче. Не потому что брат был добр — доброта никогда не была его сильной стороной, — а потому что он безжалостно возвращая его к реальности, в которой оставалось немало проблем, о чем постоянно свидетельствовали заголовки газет, будь то «Ежедневный пророк» или обычная магловская пресса. Но Аберфорт не смотрел на него так, как смотрела Минерва — словно в нём всегда было что‑то хорошее. Она осторожно коснулась его лица, и Альбус едва заметно прикрыл глаза. Каждый раз это удивляло её снова — насколько естественной становилась рядом с ним её нежность. Минерва никогда не считала себя особенно ласковой. Ей всегда проще было подкреплять слова делом. Но рядом с Альбусом внутри неё появлялось что-то тёплое, чего она прежде в себе не знала или не желала знать. Наверное, она никогда не избавится от этого чувства. — Тебе не стоит снова заниматься самоедством, — сказала она, пальцами очертив линию скулы.. Альбус усмехнулся едва слышно, не открывая глаз. — Какая философская речь для выходного утра, — в его голосе проскальзывала нотка иронии. — Я серьёзно, — Минерва чуть повысила голос. — Это заметно, — отозвался Альбус, наконец повернувшись к ней. Он вдруг перехватил её ладонь и мягко потянул на себя. Минерва не успела даже возразить: Альбус заставил её отступить к столу, а затем легко усадил на его край. Неожиданный поворот событий заставил её машинально схватиться за край столешницы. — Альбус, — Минерва посмотрела на него с укоризной, пусть и его желание сменить тему, было ожидаемым. Альбус не любил грузить её своими проблемами. — Да? — он немного наклонился к ней так, что теперь их лица находились на незначительном расстоянии друг от друга. — Из нас двоих только у тебя дурная привычка сидеть на столе, — произнесла Минерва, стараясь сохранить серьёзность. Он негромко рассмеялся. — Ты любишь критиковать меня, — сказал Альбус, и в его глазах впервые за весь разговор промелькнуло нечто, напоминающее веселье. — Это начинает входить в привычку, не так ли? Минерва покачала головой. Впрочем, им двоим не помешало бы немного отвлечься. — Снова меняешь тему, — Минерва прищурилась из-за яркого солнца. Он взял её за руку, переплетая пальцы. — Просто я знаю, что ты скажешь. Минерва посмотрела на Альбуса внимательно, задержав взгляд на складке между бровей, которая появлялась всякий раз, когда он готовил убедительные аргументы. Этот разговор проходил между ними не впервые, и каждый раз она хотела, чтобы после него стало легче. — Ты лучше, чем думаешь о себе, Альбус, — отрезала она, глядя ему прямо в глаза. Он медленно приблизился, касаясь носом её скулы. Такой жест мог бы показаться почти мальчишеским, если бы в нём не было столько осторожности. Будто Альбус до сих пор не до конца верил, что ему позволено быть счастливым рядом с кем-то. — Ты просто влюблена в меня, — пробормотал он с улыбкой. — По какой-то совершенно неведомой мне причине. Минерва почти раздраженно фыркнула. Её никогда не нравилось, когда он так говорил. — Дело не в этом, — возразила она, — Я просто знаю тебя. Альбус молчал. Возражать было бессмысленно. Он долгое время отгораживался от подобного сценария и все ещё не понимал, как так вышло, что в случае с Минервой допустил просчет. Все начаналось с дружбы, допустимого явления, пусть речь и шла о преподавателе и студентке, а обернулось тем, что она знала о нем многое, а он — о ней. Не просто знала, а поинимала. Со всеми ошибками и прошлым, которое не вычеркнуть. С их с Геллертом общими идеями. Со смертью Арианой и последующей за ней не прекрающейся ссоре с Аберфортом. С ушедшей юностью, когда он больше думал о собственном величии, нежели о тех, кто находился рядом. Но Минерву это не отталкивало и что ещё более удивительно — не разочаровывали. В её взгляде не было ни осуждения, ни жалости. В зелёных глазах он видел проблеск знакомого чувства. Того, что возникало и у него, когда она находилась рядом. — Какая же ты упрямая, — заметил Альбус. — По части упрямства мы вполне можем посоревноваться друг с другом, — усмехнулась Минерва, чуть склонив голову, как кошка. Она первой нежно коснулась его губ, и он ответил резко и почти порывисто. Намного напористее, словно за всем этим скрывался голод, который он слишком долго в себе подавлял. Его ладонь опустилась на её талию, другая легла на щёку, заправляя непослушную прядь за ухо. Жар чужих губ на своих и участившиеся дыхание заставляли все плохие мысли растворялись. Столько лет Альбус тщательно старался искупить свою вину, но теперь, после затянувшей зимы, он всё‑таки отчаянно и бесповоротно рухнул в нежность, которую Минерва ему подарила.