Её песни
23 мая 2026 г., 21:43
Мне пятнадцать, и я влюблена в голос.
Компания собирается по пятницам. Мы не договариваемся специально - просто кто-то пишет в чат: «Сегодня у старой водонапорки», и к девяти вечера туда стягиваются все. Человек десять, иногда больше. Кто-то приносит гитару, кто-то - колонку, кто-то - сигареты, украденные у старшего брата. Я прихожу без всего. Мне ничего не нужно, кроме неё.
Беллатрикс Блэк. Белла. Она на год старше, из моей школы, и в нашей компании появилась случайно — кто-то из парней привёл, и она осталась. Я не помню, кто именно. Помню только, что в первый вечер она достала гитару, и я забыла, как дышать.
У неё красивая внешность. Черные кудрявые волосы ниже лопаток, бледная кожа, черные глаза. Она похожа на ведьму из сказок. Особенно у костра, когда пламя пляшет на её лице, волосы приобретают холодный отлив — ледяной синий или фиолетовый, а глаза — как два угля. Она не красится, не носит украшений, одевается в чёрное. Гитара у неё старенькая, с облупившимся лаком и потёртой декой, и она держит её, как живое существо.
Она всегда поёт. Не специально — просто кто-то просит, и она кивает, берёт гитару и начинает. У неё низкий голос, чуть хрипловатый, с лёгкой трещинкой на высоких нотах. Когда она поёт, все замолкают. Даже Макс, который вечно шутит, перестаёт ржать. Даже Лина, которая никогда не выключает свою электронную сигарету, замирает и смотрит на огонь.
А я смотрю на неё.
Я не могу оторваться. Мой взгляд прикован к её пальцам — как они перебирают струны, длинные и тонкие, с аккуратными ногтями, без лака. Она играет небрежно и точно одновременно, и её левая рука скользит по грифу, зажимая аккорды, а правая извлекает ритм — то быстрый и рваный, то медленный и тягучий. Я слежу за каждым движением. За тем, как она наклоняет голову к деке. Как её черные пряди падают вперёд, закрывая лицо. Как она иногда убирает их за ухо — рассеянно, не прекращая играть.
Мне хочется, чтобы она убирала их чаще. Чтобы я могла видеть её лицо полностью.
Когда она поёт, её голос проникает мне под рёбра. Он обволакивает, затягивает, и я чувствую, как что-то внутри меня сжимается и разжимается в такт музыке. Он звучит низко и тепло, как басовая струна, и вибрирует где-то в солнечном сплетении. На высоких нотах её шея напрягается — сухожилия проступают под кожей, тонкие и изящные, — и я не могу отвести глаз от этой линии. От подбородка вниз, к ключицам, которые видны в вырезе её чёрной толстовки. От того, как она чуть запрокидывает голову, беря верхнюю ноту, и её горло открывается, беззащитное и прекрасное.
Я хочу коснуться. Вот здесь, где пульс. Вот здесь, где тень от кадыка. Вот здесь, где кожа тоньше всего. Я сжимаю руки в карманах толстовки и держу их там, чтобы не потянуться.
Она поёт разные песни, иногда что-то веселое, иногда что-то грустное. Очень редко нам дают послушать о любви. Мне очень нравится в ее исполнении песня «Кукушка». Да, оригинал не перепеть, но то, как она чувствует эту песню – пробивает до дрожи.
Когда она поёт, её глаза закрыты. Ресницы - черные, длинные, - лежат на бледных щеках, и она чуть покачивается в такт. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё переворачивается. Потому что это красиво. Потому что это больно. Потому что я знаю: она поёт не для меня лично. Для всех. И это намного больнее.
Кто-то из нашей компании однажды спросил об одной песне, в которой поется о любви: «о ком ты поешь?» — кажется, Макс, — и она ответила коротко: «О девушке». И всё. Ни имени, ни намёка. И теперь каждый раз, когда она поёт о любви, я гадаю, кто эта девушка. Кто заставляет её голос дрожать на высоких нотах? Кто вдохновляет на эти слова? Я перебираю в голове всех, кого мы знаем. Лина? Нет. Дафна? Нет. Может, кто-то из её класса? Может, она старше? Может, её вообще не существует, и Беллатрикс поёт о вымышленной музе?
Я не знаю и от этого плохо.
Потому что я хочу, чтобы она пела обо мне. Я хочу быть той, кто стоит у огня. Той, кто в волосах. Той, до которой не дотянуться, но которая всё равно здесь. Но я не могу ей сказать. Я вообще ничего не могу ей сказать — я, которая всегда находит слова для колкостей и споров, немею, когда она рядом. Я просто сижу и слушаю. И когда она допевает и открывает глаза, я отвожу взгляд в костёр. Делаю вид, что смотрела на пламя. Что не пялилась на её губы. На её пальцы. На её шею.
Она не замечает. Она вообще редко смотрит на меня. Иногда, после песни, она поднимает глаза и обводит всех — быстро, мельком, — и я успеваю увидеть в них что-то печальное. Но это не обо мне. Она смотрит не на меня. Я знаю.
Мы сидим у костра до полуночи. Потом расходимся. Кто-то предлагает идти на крышу, кто-то — на старый завод. Белла обычно не идёт — говорит, что ей домой. Я тоже не иду. Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь в кровать и лежу без сна, прокручивая в голове её голос. Её пальцы. Её шею. Слова, которые она пела.
Мне пятнадцать, и я влюблена в девушку, которая поёт о ком-то другом. Я знаю, что это глупо. Я знаю, что это безнадёжно. Но каждую пятницу я прихожу к водонапорке с одним и тем же желанием: услышать, как она поёт. И увидеть, как она убирает прядь за ухо. И если она поёт не обо мне — пусть. Я всё равно буду слушать. Я всё равно буду смотреть. Потому что больше мне ничего не остаётся.
***
Суббота. Компания пришла на старый завод. Это самое большое здание в промзоне — пять этажей, выбитые окна, граффити на стенах. Они сидят на третьем этаже, в бывшем цеху, где когда-то стояли станки, а теперь только ржавые балки и эхо. Костра здесь нет, но у них есть фонари, колонка и пара бутылок сидра, которые кто-то стащил из дома. Белла снова пришла с гитарой. Она сидит на бетонном блоке у окна, и за её спиной — ночное небо и трубы завода. Гермиона сидит напротив, на старом ящике, и опять смотрит. Сегодня Беллатрикс в другой толстовке — тёмно-серой, с растянутым воротом, который сползает с плеча. У неё узкие плечи и острые ключицы, и когда она наклоняется к гитаре, ворот сползает ещё ниже. Гермиона видит лямку топа, тонкую и чёрную, и на секунду теряет нить разговора, который ведут вокруг. Кто-то просит спеть ту самую - «Супермаркет». Она кивает и начинает перебирать струны. Медленно, лениво, будто пробует звук. А потом вступает голос. Гермиона слышала эту песню раз десять, но каждый раз - как в первый. Потому что сегодня она поёт иначе. Медленнее. Тише. Её голос звучит не для всех - только для себя. Гермиона сидит, обхватив колени руками, и чувствует, как что-то внутри меня сжимается. Глупая, неоправданная, нелогичная любовь к незнакомке, которая, возможно, даже не знает ее имени. Беллатрикс берёт высокую ноту, и её шея напрягается. Гермиона видит, как двигаются мышцы под кожей, как поднимается подбородок, как приоткрываются губы. У нее пересыхает в горле и начинает навязчиво крутиться одна мысль - Я хочу быть этой нотой. Хочу быть воздухом, который проходит через её связки. Хочу быть струной под её пальцами. Она допевает и открывает глаза. Смотрит на Гермиону — случайно, просто потому что та сидит прямо напротив. Не успевает отвести взгляд. Она чуть наклоняет голову - тот самый жест, от которого у Гермионы подкашиваются колени, - и с глухим смешком, но не злым, скорее снисходительным, спрашивает: — Ты чего такая серьёзная? — О, нет, все нормально, просто внимательно слушаю. – отвечает Гермиона. — А, - она кивает, будто приняв ответ, и отворачивается. Гермиона выдыхает. Сердце колотится где-то в горле. Она не поняла. Она никогда не понимает. Она для неё - просто девочка из компании, которая всегда сидит напротив и молчит. Которая не смеётся над шутками Макса и не участвует в спорах о музыке. Которая просто смотрит. Если бы она знала. Если бы она только знала, что та думает о ней каждую ночь. Что запоминает каждую её песню наизусть. Что она влюбилась в неё с первого звука. Но она не знает. И никогда не узнает. Потому что Гермиона не скажет. Лучше будет сидеть здесь, на старом ящике, и смотреть, как она играет. Лучше будет глотать ревность, когда она разговаривать с другой. Лучше будет молчать, чем рискнуть и потерять даже это. Ей пятнадцать, и она немного трусиха.
