Аунеса Блад — хроники инквизитора.

Трое суток в варпе — достаточный срок, чтобы экипаж корабля начал задавать вопросы. Первые сутки прошли спокойно. Варп-переход казался обычным — насколько вообще варп может казаться обычным для тех, кто проводит в нём половину жизни. Низкий гул двигателей, едва уловимая вибрация палуб, мерное гудение поля Геллера, защищающего корабль от проникновения нематериальных сущностей. Никто не заметил подмены. Новые астропаты пели свою песню тихо, почти беззвучно, и их пение сливалось с фоновым шумом корабля, как ручей сливается с рекой. На вторые сутки начались странности. Сначала — сбои в работе вокс-связи. Офицеры докладывали о помехах, шёпотах, которые вплетались в каналы коммуникации. Магосы списывали это на обычную варп-интерференцию, но старший сержант корабельной гвардии, старый ветеран, служивший ещё на трёх инквизиторских крейсерах, выглядел обеспокоенным. Он видел варп-помехи и раньше. Но никогда — такие. Слишком музыкальные. Слишком гармоничные. Слишком... красивые. Потом — сны. Половина экипажа проснулась в ту ночь с криками. Им снились белые волосы. Им снился звон стекла. Им снилась женщина с кристаллом вместо правого глаза, которая сидела на троне из человеческих костей и пела колыбельную — ту самую, которую поют детям на мирах, обречённых на Экстерминатус. Капитан вызвал меня на мостик посреди ночной вахты. Я пришла в своём неизменном плаще, с «Покаянием» на поясе и с тем спокойным, отстранённым выражением лица, которое выработала за девяносто лет практики. Никто не заметил, что под плащом я не носила знака Инквизиции. Вернее, носила — но перевёрнутый. — Госпожа, — начал капитан, и я увидела морщины на его лице, которых не замечала раньше. Глубокие, как трещины в корабельной броне. — Экипаж обеспокоен. Астропаты ведут себя... странно. Они поют. Я никогда не слышал, чтобы астропаты пели во время перехода. И вокс-связь... там голоса. Мои офицеры слышат голоса в каналах. Что-то не так. Я чувствую это. — Капитан, — ответила я, и мой голос прозвучал мягче, чем обычно. Почти ласково. — Вы служите на этом корабле двадцать лет. Вы знаете, что такое варп. Здесь всегда что-то не так. Здесь реальность течёт и меняется. Не позволяйте страху завладеть вами. Это то, чего хочет враг. Он посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом. И впервые за двадцать лет я увидела в его глазах сомнение. Не просто тревогу — сомнение во мне, в моих приказах, в моих мотивах. — Госпожа, — медленно произнёс он, — разрешите задать вопрос. Вы сказали, что мы идём к лорду-инквизитору Морту. Но навигатор доложил, что звёздные ориентиры не совпадают с расчётным курсом. Мы движемся глубже... в сторону Ока. Я проверил координаты лично. Это не сектор Морта. Тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой было слышно только гул варп-двигателей и далёкое, едва различимое пение астропатов. — Вы правы, капитан, — сказала я. — Это не сектор Морта. Он открыл рот, чтобы ответить — чтобы вызвать гвардию, чтобы объявить тревогу, чтобы сделать то, что должен сделать верный офицер Империума, когда понимает, что его командир — предатель. Но я уже держала «Покаяние» в руке, и дуло смотрело ему точно в грудь. — Не надо, — произнесла я. — Не заставляйте меня. Вы хороший человек, капитан. Вы служили моей семье тридцать лет. Вы не заслуживаете умереть вот так — в машинном отделении, от выстрела в спину. Но я сделаю это. Если вы заставите меня — я сделаю это без колебаний. — Вы... вы предали, — прошептал он. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Куда мы идём? — В Око Ужаса. К людям, которым я теперь служу. К Азелю Пса'ану. К Дхаренгу Шлёту. К Глазесс Аквинской. Он побледнел. Я видела, как его рука тянется к аварийной кнопке тревоги — медленно, почти незаметно. Я не стала его останавливать. Просто смотрела. — Вы убьёте меня? — спросил он. — Нет. Вы нужны мне, чтобы довести корабль до точки рандеву. А потом — ваша судьба будет зависеть от вас. Вы можете присоединиться ко мне. Можете умереть. Можете попытаться бежать — хотя в Оке бежать некуда. Выбор за вами, капитан. Как и всегда. Он опустил руку. Что-то сломалось в нём в этот момент — то, что держало его на службе Империуму тридцать лет. Я видела, как уходит свет из его глаз, и на его место приходит пустота. Та самая пустота, которую я чувствовала в душе Азеля. Та самая пустота, с которой всё начинается. — Как прикажете... госпожа, — произнёс он мёртвым голосом. — Курс прежний? — Да, капитан. Курс прежний. Я убрала «Покаяние» в кобуру и покинула мостик. За моей спиной офицеры переглядывались в молчании. Никто не решился задать вопрос. Никто не решился вмешаться. Так всегда бывает. Люди предпочитают не видеть тьму, пока она не коснётся их лично. На третьи сутки астропаты перестали скрываться. Их пение заполнило корабль. Оно звучало в вокс-каналах, в переговорных трубах, в самой стали переборок — высокая, чистая нота, от которой у обычных людей начиналось носовое кровотечение, а у псайкеров — припадки. Поле Геллера мерцало и искажалось, пропуская сквозь себя тени — не демонов, пока ещё не демонов, но что-то очень близкое к ним. Корабельные сервиторы начали сбоить, выкрикивая литании на незнакомых языках. Младшие офицеры заперлись в своих каютах и молились Императору. Старшие — те, кто поопытнее, — готовили оружие. Я сидела в своей каюте и ждала. Передо мной на столе лежали «Агитатор» и «Воздаяние». Рядом — открытая бутылка амасека, к которой я почти не притронулась. Я смотрела на оружие и думала о том, сколько жизней оно отняло. Сколько еретиков, культистов, предателей пали от этих клинков. И вот теперь я — одна из них. Я, потомственный инквизитор, дочь двух верных слуг Империума. Я, которая сжигала миры во имя Императора. Я, которая пытала еретиков в подвалах Ордо Маллеус. Я стала тем, на кого охотилась всю жизнь. И знаете что? Я ни о чём не жалела. Варп-двигатели взвыли в последний раз и затихли. Корабль дрогнул, выходя из нематериального пространства в реальность. Я подошла к иллюминатору и увидела то, ради чего был затеян весь этот путь. Око Ужаса. Звёзды здесь были неправильными. Они горели не белым, не жёлтым, не красным — а всеми цветами сразу, переливаясь, как масляная плёнка на воде. Пространство искажалось, сворачивалось в спирали, ломалось на фрагменты, которые не могли существовать в нормальной геометрии. И посреди этого безумия, словно чёрная игла, пронзающая саму ткань реальности, висел линкор. Я узнала его сразу — по описаниям из досье Азеля, по перехваченным вокс-переговорам, по скупым свидетельствам немногих выживших. «Предвестник». Флагман вар-банды «Предвестный Рок». Корабль-чудовище, корабль-призрак, корабль-колдун. Его обшивка была покрыта защитными рунами и символами Тзинча, пульсирующими в такт варп-течениям. Орудийные башни медленно вращались, отслеживая приближающийся крейсер. Он был огромен — вдвое больше «Чистоты крови», и от него исходила волна такого давления на психику, что даже я, с моей врождённой сопротивляемостью, почувствовала, как начинается мигрень. Знакомая мигрень. Почти родная. — Госпожа! — раздался голос капитана по вокс-связи. Он больше не пытался скрыть панику. — Мы вышли из варпа! Но координаты... здесь нет ничего! Ни одной имперской системы! И этот корабль! Он направляется к нам! Госпожа, прикажете готовить орудия? — Отставить, капитан, — ответила я. — Орудийные палубы задраить. Щиты опустить. Это не враг. Это место назначения. — Но госпожа... это же... это варбанда! Хаос! Мы окружены! Я поднимаю тревогу по всему кораблю! Я услышала, как на мостике завыли сирены. Как офицеры закричали, занимая боевые посты. Как сержант гвардии выкрикивал приказы. Это было ожидаемо. Капитан, несмотря на наш разговор двумя днями ранее, всё ещё оставался верен Империуму. Верен своей присяге. Верен тому, что считал правильным. Я не винила его. Я сама была такой же — девяносто лет назад. — Капитан, — произнесла я, и мой голос перекрыл вой сирен, — вы можете поднять тревогу. Можете приготовить орудия. Можете даже попытаться дать бой. Но выслушайте меня внимательно: этот линкор уничтожит вас одним залпом. Вы даже не успеете поднять щиты. Если вы хотите, чтобы ваши люди выжили — вы опустите оружие и примете протокол стыковки. Это не просьба. Это приказ. Мой последний приказ вам как лорда-инквизитора. Долгая пауза. Затем — щелчок отключённой сирены. — Протокол стыковки, — произнёс капитан, и голос его был пустым, мёртвым, как у сервитора. — Вас понял, госпожа. Принимаем протокол стыковки. — Хорошо, — сказала я. — Я буду у шлюза. Я положила «Покаяние» на стол. Рядом с «Агитатором» и «Воздаянием». Я не возьму их с собой. Оружие останется здесь — символ моего прошлого, которое я оставляю на этом корабле вместе с титулом, присягой и верой. Я иду туда не как инквизитор. Я иду туда как проситель. Как слуга. Как та, кем я стала. Я накинула плащ, поправила перевёрнутый знак Инквизиции на шее и вышла в коридор. Коридоры «Чистоты крови» были заполнены паникой. Члены экипажа метались между переборками — кто-то бежал к спасательным капсулам, кто-то тащил оружие, кто-то просто стоял, прижавшись к стене, и шептал молитвы. При виде меня они замирали. Я шла сквозь толпу, как нож сквозь масло, и никто не смел меня остановить. Они знали. Теперь — знали все. Но никто не решался поднять руку на лорда-инквизитора, даже на падшего. Я дошла до шлюза. Он был огромен — массивные металлические створки, способные выдержать прямое попадание торпеды. Сейчас они медленно открывались, и за ними, в стыковочном туннеле, горел зловещий синий свет. Я ждала. Туннель был длинным, изгибающимся под углом, который противоречил законам физики. Стены его были покрыты рунами, пульсирующими в такт моему сердцебиению. Воздух стал густым и сладким, с привкусом озона и чего-то ещё — чего-то, что я могла описать только как запах застывшего времени. В конце туннеля стояли они. Делегация. Пятеро. Впереди — двое космодесантников-предателей из Тысячи Сынов. Их доспехи, золото-лазурные, с египетскими мотивами, инкрустированные защитными рунами, сияли в полумраке варп-света. Шлемы в форме птичьих голов — символ Тзинча — были опущены, скрывая лица. Вернее, то, что от них осталось. Я знала, что под этими шлемами — прах. Как у Азеля. Как у всех, кто пережил Рубрику Аримана. В руках они держали болтеры, но не целились — просто стояли, как статуи, ожидая. За ними, чуть в стороне, стояли двое культистов в тёмных балахонах с капюшонами. Их лица были скрыты, но я чувствовала их взгляды. Любопытные. Изучающие. Они знали, кто я такая. Они знали, что я — бывший инквизитор. И они знали, что я пришла сюда добровольно. И в центре, на шаг впереди остальных — фигура, которую я узнала сразу. Дхаренг Шлёт. Он стоял без шлема, и его чёрные, как бездна, глаза смотрели прямо на меня. Длинные смоляные волосы были идеально расчёсаны, ниспадая на наплечники доспеха. Его губы изогнулись в тонкой, почти незаметной улыбке — той самой, от которой кровь стыла в жилах у его жертв. На правом наплечнике красовалась свежая нашивка из человеческой кожи. Я не знала, чья она, и не хотела знать. По крайней мере, пока. Рядом с ним парили два сервочерепа — явно старые модели, древние, но ухоженные, с выгравированными на лбах символами Тзинча. В руках он держал пару наручников из чёрного металла, покрытых защитными рунами. — Аунеса Блад, — произнёс он своим знаменитым шёпотом, и его голос разнёсся по туннелю, как шелест сухих листьев. — Лорд-инквизитор Ордо Маллеус. Потомственная охотница на ведьм. Гроза еретиков. Бич культистов. — Он помедлил, наслаждаясь каждым словом. — Предательница. Я ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на него. В его чёрных глазах отражался синий свет рун, и мне казалось, что я вижу там целую галактику — тёмную, искажённую, бесконечно далёкую. — Ты знаешь протокол, — продолжил он. — Никто не входит во владения Азеля с оружием. Никто не входит без оков. Даже ты. Особенно ты. Ты была инквизитором. Ты знаешь всё. Ты опаснее, чем любой демон. Он поднял наручники. Металл тихо зазвенел в мёртвой тишине туннеля. — Ты знаешь, что делать. Я медленно, очень медленно опустилась на колени. Мои руки — те самые руки, которые девяносто лет держали оружие, пытали еретиков, подписывали смертные приговоры и благословляли миры на Экстерминатус, — поднялись и скрестились за спиной в давно отработанном жесте. Жесте капитуляции. Жесте подчинения. Жесте, который я видела тысячи раз от тех, кого арестовывала сама. Я опустила голову, и мои чёрные волосы упали на лицо. — Я, Аунеса Блад, бывший лорд-инквизитор Ордо Маллеус, — произнесла я чётко, размеренно, словно зачитывала приговор, — добровольно являюсь во владения колдуна Азеля Пса'ана, известного как Предвестник Судеб. Я прошу аудиенции у моего господина. Я отдаю себя под его суд и его милость. Оружия при мне нет. Сопротивления я не оказываю. Да будет так. Дхаренг шагнул ко мне. Его сапоги тяжело ступали по металлическому полу туннеля. Я почувствовала его близость — запах старой крови, сухой пыли и ещё чего-то, чего-то холодного, как дыхание пустоты. Его пальцы — длинные, сильные, покрытые старыми шрамами — сомкнули наручники на моих запястьях. Холодный металл обжёг кожу, и руны на нём вспыхнули синим светом, блокируя мои остаточные пси-способности. — Принято, — прошептал он мне в самое ухо. — Аунеса Блад, ты арестована. Добро пожаловать домой. Азель ждёт тебя. Глазесс — тем более. Она так скучала по тебе, инквизитор. Ты даже не представляешь. Он помог мне подняться — вежливо, почти галантно, как кавалер помогает даме выйти из экипажа. Космодесантники-предатели расступились, освобождая проход. Дхаренг взял меня под локоть — крепко, но не грубо, как конвоир, который уважает своего пленника, — и повёл в глубь туннеля, во владения Азеля. За моей спиной, на «Чистоте крови», нарастала паника. Я слышала крики, топот ног, отрывистые приказы капитана. Но это уже не имело значения. Корабль был обречён с того момента, как я ступила на его борт после возвращения из убежища. Его судьба теперь зависела не от меня — от Азеля, от Глазесс, от Дхаренга. Они решат, что делать с командой. Обратить в культистов? Принести в жертву? Превратить в стеклянные статуи? Это была их забота. Не моя. Я шла по туннелю, и каждый шаг отдалял меня от прошлой жизни. Где-то там, позади, остались «Покаяние», «Агитатор» и «Воздаяние» — оружие, которое служило мне десятилетиями. Где-то там остался капитан, верный служака, которого я предала. Где-то там осталась тысяча двести душ, обречённых на смерть или рабство. Где-то там осталась Имперская Инквизиция — организация, которой я посвятила всю свою жизнь. Где-то там остался Император — труп на Терре, которому я больше не молюсь. А впереди был Азель. Дхаренг. Глазесс. Моя новая жизнь. Мой новый дом. Мой новый бог — вернее, богиня, стеклянная дева с кристаллом вместо глаза и песнью вместо души. — Ты боишься? — спросил Дхаренг, пока мы шли. Его голос звучал почти дружелюбно. — Нет, — ответила я. И это была правда. — Я ждала этого тридцать лет. — Хорошо, — прошептал он. — Азель оценит. Глазесс — тем более. Она говорила о тебе. Много. Очень много. Ты — её любимая игрушка. Знаешь об этом? — Знаю, — ответила я. — Я всегда это знала. Дхаренг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у его жертв останавливалось сердце ещё до того, как он прикасался к ним ножом. — Тогда добро пожаловать, сестра, — прошептал он. — Добро пожаловать в Предвестный Рок. Туннель закончился. Впереди открылся огромный зал — тронный зал «Предвестника», сердце владений Азеля Пса'ана. Здесь не было иллюминаторов, но стены, казалось, дышали варп-светом — руны на них пульсировали медленно, как сердцебиение спящего зверя. Пол был выложен чёрным камнем, отполированным до зеркального блеска, и в нём отражались высокие своды, теряющиеся в полумраке. Воздух был густым, насыщенным озоном и запахом старых книг — тех самых книг, что горели в библиотеке Азеля, когда я заглядывала в его душу. В центре зала, на возвышении из обсидиана, стоял трон. Не массивный, не кричащий, но внушающий трепет одной своей простотой. И на этом троне, в кольце мерцающих рун и колеблющихся теней, сидел Азель. Прах в золото-лазурном доспехе. Пустота в форме человека. Шлем был обращён ко мне, и я чувствовала на себе взгляд, которого не существовало — но от которого невозможно было укрыться. В одной руке он держал магический посох, увенчанный символом Тзинча, в другой — хопеш, «Открытие Чистоты», клинок, которым он пронзил сердце Глазесс и превратил её в то, чем она стала. Клинок, который, возможно, ждал и меня. Рядом с троном, чуть позади и слева, стояла Глазесс. Её кристаллическая кожа переливалась в свете рун, как жидкое стекло. Правый глаз — многогранная структура, проросшая сквозь глазницу, — вращался бесконечно, отражая вероятностные линии будущего. Левый глаз — человеческий, живой, тёплый — смотрел прямо на меня. На её губах играла та самая улыбка, ради которой я предала всё. Но она молчала. Ждала. Право первого слова принадлежало не ей. Дхаренг подвёл меня к подножию возвышения и остановился. Его рука всё ещё сжимала мой локоть — крепко, но без лишней грубости. Он не отпускал меня до тех пор, пока не убедился, что я стою ровно и не собираюсь падать. Затем он отпустил меня, отступил на шаг и скрестил руки на груди, становясь молчаливым наблюдателем. Я опустилась на колени. Наручники впились в запястья, холодный металл пульсировал в такт рунам на стенах, блокируя мои остаточные способности. Я склонила голову — ниже, чем когда-либо склоняла перед кем-либо за всю свою жизнь. Даже перед Императором. Даже перед Конклавом. Тишина в зале была абсолютной. Даже Глазесс перестала дышать — если она вообще дышала. Первым заговорил Азель. Его голос раздался не из-под шлема — он возник прямо в моей голове, тихий, сухой, как шелест пергамента. Голос существа, у которого давно нет голосовых связок, но которое научилось говорить самой тканью варпа. — Аунеса Блад, — произнёс он, и моё имя прозвучало как приговор. — Лорд-инквизитор Ордо Маллеус. Дочь Арамуса Блада и Кармиллы Верус. Охотница на еретиков. Палач семнадцати культов. Изгнанница троих малых демон-принцев. Та, кто преследовала меня три десятилетия. Та, кто потеряла трёх ассасинов, пытаясь схватить мою правую руку. Та, кто стояла на балконе дворца губернатора Веридия и аплодировала, когда моя Глазесс превращала этот мир в стекло. Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд — невидимый, но тяжёлый, как гравитационный колодец, — скользит по мне, проникая в каждую трещину моей души. — Ты пришла добровольно, — продолжил он. — Без оружия. В оковах. Ты отдала мне свой корабль. Ты отдала мне свою команду. Ты отдала мне свою жизнь. Зачем? Я подняла голову и посмотрела в пустоту его шлема. Ответ должен был быть правдивым. Азель видел будущее. Он знал, что я скажу, ещё до того, как я открыла рот. Но ритуал требовал, чтобы я произнесла это сама. — Потому что я устала, — сказала я. — Девяносто лет я сражалась с Хаосом. Девяносто лет я пытала, убивала, сжигала. Девяносто лет я верила, что делаю это во имя Императора. А потом я поняла, что Императору всё равно. Что он — труп. Что Инквизиция — стая шакалов, грызущихся за кости. Что Хаос всё равно побеждает, снова и снова. И тогда я решила: если Хаос побеждает, я хочу быть на стороне победителей. Азель не ответил сразу. Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Затем он наклонил голову — медленно, как птица, рассматривающая добычу. — Это ложь, — произнёс он. — Не вся, но часть. Ты пришла не потому, что устала. Не потому, что разочаровалась в Империуме. Ты пришла, потому что хочешь быть рядом с ней. С Глазесс. Ты одержима ею уже тридцать лет. Ты преследовала её, ты пыталась поймать её, ты ненавидела её, ты желала её — и в итоге поняла, что ненависть и желание суть одно и то же. Ты пришла сюда не ради меня. Не ради Хаоса. Ты пришла ради неё. Признай это. Я опустила голову. Скрывать правду от того, кто читает вероятностные линии будущего, было бессмысленно. — Да, — тихо сказала я. — Я пришла ради неё. Но и ради тебя тоже, Азель. Ты видишь будущее. Ты знаешь, чем закончится эта война. Я хочу знать. Я хочу видеть то, что видишь ты. Я хочу быть рядом с теми, кто знает. Он снова помолчал, и его посох тихо загудел, резонируя с рунами на моих наручниках. — Ты понимаешь, что я могу сделать с тобой? — спросил он. — Ты понимаешь, что я могу вынуть твой разум, как книгу из шкафа, и читать его страницу за страницей, пока не сотру всё, что делает тебя тобой? Ты понимаешь, что я могу превратить тебя в рубрику — безвольную оболочку из праха, обречённую вечно служить мне без единой мысли? Ты понимаешь, что я могу отдать тебя Дхаренгу — и он будет снимать с тебя кожу несколько лет, потому что ты — достойный материал? — Понимаю, — ответила я, и голос мой не дрогнул. — Но ты не сделаешь этого. Потому что я нужна тебе. Я — бывший лорд-инквизитор. Я знаю протоколы, шифры, коды, явки, слабые места Империума в трёх секторах. Я знаю, как думают инквизиторы, потому что я была одной из них. Я могу быть тебе полезна. — Полезна, — повторил он, и в его бесплотном голосе промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Да. Ты можешь. Но ты также можешь предать меня. Ты предала Империум. Ты предала своего капитана. Ты предала своих агентов. Почему я должен верить, что ты не предашь и меня? — Потому что мне некуда больше идти, — ответила я. — И потому что я не хочу уходить. Ты видел будущее, Азель. Ты знаешь, предам я тебя или нет. Так скажи мне — что ты видишь? Долгая пауза. Руны на стенах замерцали быстрее. Глазесс чуть склонила голову набок, и кристаллы в её волосах тихо зазвенели. Дхаренг за моей спиной едва слышно хмыкнул. — Я вижу тебя, стоящую у моего трона через тысячу лет, — произнёс наконец Азель. — Я вижу тебя, держащую в руках книгу, в которой записаны имена всех, кого ты убила. Я вижу, как ты улыбаешься. Значит, ты не предашь. По крайней мере — в ближайшую тысячу лет. Он поднялся с трона. Его доспех заскрежетал — звук трущихся друг о друга керамитовых пластин, — и он начал спускаться по ступеням возвышения. Каждый его шаг отдавался в моей голове глухим эхом. Дхаренг посторонился, давая ему пройти. Азель остановился прямо передо мной. Я чувствовала холод, исходящий от его доспеха, — холод космоса, холод варпа, холод пустоты внутри брони. Его рука в золотой перчатке поднялась и коснулась моего подбородка, заставляя поднять голову. Я смотрела в пустые линзы его шлема и видела там отражение собственного лица — бледного, осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, но спокойного. Умиротворённого. — Ты будешь служить мне, Аунеса Блад, — произнёс он. — Ты будешь моим летописцем. Ты будешь вести хронику моей войны, записывать каждую победу, каждое поражение, каждую жертву. Ты будешь тем, кто сохранит память о Предвестном Роке, когда меня уже не будет. Ты будешь моим архивариусом. Моим историком. И ты будешь верна мне — или умрёшь так, что смерть покажется тебе благословением. Ты принимаешь это? — Принимаю, — ответила я. Он отпустил мой подбородок и повернулся к Глазесс. — Она твоя, — произнёс он. — Но помни: её разум принадлежит мне. Её тело можешь оставить себе. Глазесс улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватило дыхание на балконе губернаторского дворца. Она шагнула ко мне, и каждый её шаг сопровождался тихим звоном, как будто тысячи крошечных колокольчиков были вплетены в её кристаллическую плоть. — Можно? — спросила она, но не у меня. У Азеля. Он кивнул и вернулся на трон. Дхаренг, всё ещё стоявший позади, тихо усмехнулся и отошёл в тень. Мы остались вдвоём. Точнее — втроём: я, Глазесс и звенящая тишина огромного зала. Глазесс протянула руку и коснулась наручников на моих запястьях. Её пальцы — холодные, твёрдые, с острыми гранями, — скользнули по металлу, и руны на нём вспыхнули в последний раз и погасли. Замок щёлкнул. Наручники упали на чёрный каменный пол с глухим стуком. Я медленно подняла руки и растёрла запястья. Кожа под наручниками покраснела, но мне было всё равно. — Ты пришла, — повторила она те же слова, что сказала, когда я только вошла в зал. Но теперь её голос звучал иначе — мягче, интимнее, теплее. — Ты действительно пришла. Я знала, что так будет, но всё равно... ждала. — Ты могла бы забрать меня раньше, — ответила я. — Ты могла превратить меня в стекло ещё там, на Веридии. Почему ты этого не сделала? — Потому что ты должна была прийти сама, — сказала она. — В этом весь смысл, Аунеса. Хаос — это не принуждение. Хаос — это выбор. Я могла взять тебя силой, но тогда ты была бы рабыней. А я хотела, чтобы ты была спутницей. Она подошла ещё ближе, и теперь её лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала запах озона и разбитого стекла. Её левый, человеческий глаз смотрел на меня с теплотой, которую я не видела ни в чьих глазах уже много лет. — Ты помнишь тот вечер? — спросила она. — Бал у кардинала Сегментума. Ты подошла ко мне и сказала, что у меня очень холодные руки. Ты хотела что-то добавить, но не стала. Что? — Я хотела сказать, что в тебе что-то не так, — ответила я. — Что ты опасна. Что от тебя нужно держаться подальше. Но вместо этого я пошла за тобой. И иду до сих пор. Глазесс улыбнулась и поднесла свою руку к моей щеке. Кристаллические пальцы были острыми — они оставили тонкую, почти незаметную царапину на моей коже. Капля крови скатилась по подбородку. Глазесс поймала её пальцем, поднесла к своим губам и слизнула. — Теперь ты моя, — прошептала она. — По-настоящему. Навсегда. Не потому, что Азель так сказал. А потому, что ты сама так выбрала. И я рада. Я очень, очень рада, Аунеса. Она склонилась ниже и поцеловала меня в лоб — туда, где под кожей уже проступали тонкие кристаллические нити, знак её присутствия в моей крови. Её губы были холодными и твёрдыми, но поцелуй был нежным. Почти человеческим. — Ave Glazeess, — прошептала я. — Ave Aunesa, — ответила она. — Добро пожаловать домой. И запела. Песнь заполнила зал — высокая, чистая нота, от которой руны на стенах вспыхнули ярче, а тени в углах начали танцевать. Это была песнь без слов, песнь, состоящая из чистого варп-звука, который невозможно воспроизвести человеческим голосом. Она говорила о боли, о наслаждении, о выборе и о том, что ждёт всех нас по ту сторону тьмы. И я слушала её, стоя на коленях у ног Глазесс, и впервые за девяносто лет чувствовала себя по-настоящему живой. Дхаренг что-то шепнул себе под нос и растворился в тенях. Азель сидел на троне, и его шлем-сокол был обращён к нам — молчаливый, неподвижный, всезнающий. Но я больше не смотрела на них. Я смотрела только на неё. На мою Глазесс. На мою стеклянную деву. На мою немую песнь. Теперь — навсегда.