Время — самый медленный способ что-то изменить

мартин просыпается за три минуты до будильника. эта привычка появилась у него ещё в трейни-дни, когда каждая лишняя секунда сна казалась непозволительной роскошью. организм просто подстроился. он лежит на спине, глядя в потолок общежития, и слушает тишину. где-то за стенкой сонно ворчит кондиционер. джеймс, кажется, ещё не вернулся из душа — или вернулся и уже уснул, сложно разобрать. мартин щурится на светлую полоску в щели между шторами. утро вороватое, ещё не решившее, быть ему солнечным или хмурым. за последние восемь месяцев он научился ценить такие моменты. тишину до того, как мир потребует от него быть лидером, голосом группы кортис, тем самым мартином из интервью, который всегда знает, что сказать. здесь, в постели, с растрёпанными волосами и сухими губами, он может быть просто собой. человеком, который не выспался. человеком, который думает о глупостях. например, о том, почему джухун вчера за ужином улыбался своей лапше. эта мысль приходит некстати, как всегда. мартин зажмуривается и переворачивается на бок. он не должен замечать такие вещи. вообще-то, он лидер. его работа — следить, чтобы все поели, чтобы расписание не сбивалось, чтобы сонхён не засиживался допоздна с вокалом, а конхо не забывал форму для выступления. его работа — держать дистанцию. быть старшим братом, который на пару месяцев, но всё же. но джухун будто не вписывается в эти рамки. слишком мягкий, слишком тихий, слишком — мартин даже не знает, какое слово подобрать. неправильный. в хорошем смысле. будильник, наконец, срабатывает. тягучая попсовая мелодия, которую он поставил когда-то от отчаяния, потому что нормальные рингтоны заставляли его ненавидеть любимые песни. мартин тычет в телефон и садится. на часах 6:47. расписание на сегодня: завтрак, саундчек, интервью с каким-то японским изданием, потом репетиция перед завтрашним шоу. день загруженный, как всегда. он натягивает на лицо дежурную полуулыбку — ещё не настоящую, разминочную — и выходит в коридор. на кухне уже кто-то есть. мартин узнаёт эту фигуру по очертаниям: джухун стоит у плиты спиной к входу, в слишком больших для него домашних штанах и футболке, которая явно не его размера. наверное, стибрил у джеймса. сзади он выглядит почти беззащитным — острые лопатки натягивают ткань, вьющиеся волосы на затылке ещё влажные после душа. мартин замирает на пороге. тишина длится ровно три секунды. потом джухун, не оборачиваясь, говорит: — ты шуршишь, как пакетик чипсов. я тебя услышал. голос у него низкий, чуть с хрипотцой со сна. мартин на какое-то мгновение забывает, что нужно дышать. — доброе утро, — отвечает он, прочищая горло. — и вообще, это ты меня напугал. в шесть утра жарить яичницу — это преступление. джухун наконец поворачивается. его лицо ещё сонное, глаза чуть припухшие, ресницы пушистые — мартин не должен был это заметить. он вообще не должен замечать ресницы другого человека в семь утра. это ненормально. — это омлет, — поправляет джухун. — и я проголодался. — ты всегда голодный. — а ты всегда шумный. джухун улыбается. едва заметно, только уголками губ. эта улыбка появляется на его лице редко — так же редко, как солнечные зайчики в их вечно зашторенной гостиной. мартин каждый раз ловит себя на том, что хочет её продлить. поставить на паузу. разобрать по пикселям. — садись, — говорит джухун. — я на всех сделал. мартин смотрит на плиту. там действительно стоит целая гора омлета, и ещё чайник греется, и на столе уже разложены тарелки. когда он только успел всё это организовать? в кои-то веки мартин просыпается не самым ответственным человеком в комнате. — спасибо, — говорит он и садится на табуретку, которая почему-то скрипит. — ты сегодня в хорошем настроении. джухун пожимает плечами и возвращается к плите. — просто выспался, наверное. мартин смотрит, как он переворачивает лопаткой омлет. движения плавные, почти медитативные. джухун вообще делает всё словно в замедленной съёмке — ест, говорит, улыбается. будто живёт в каком-то своём ритме, в каком-то другом часовом поясе. а мартин всё время куда-то бежит. он это знает. он всегда знал. — чё смотришь? — джухун поворачивается, и в его глазах мелькает что-то неуловимое. не раздражение. скорее... любопытство? проверка? — у тебя на футболке пятно, — мартин врёт, не моргнув глазом. — от пасты, наверное. вчерашней. джухун наклоняет голову, пытается разглядеть своё плечо. — здесь? я не вижу. — да забей. потом отстирается. мартин отводит взгляд. хватает первую попавшуюся тарелку и начинает накладывать себе омлет, хотя есть не хочется совершенно. желудок скрутило в тугой узел, и это точно не от голода. входная дверь хлопает. в кухню вваливается сонный джеймс, следом за ним — конхо, который трёт глаза кулаками, как маленький. — пахнет божественно, — тянет конхо и плюхается на стул рядом с мартином. — джухун, ты гений. — просто омлет, — бормочет джухун, но по тому, как он чуть заметно выпрямляет спину, мартин понимает: ему приятно. вот же. просто омлет. а мартин сидит и чувствует, как в груди разрастается что-то тёплое. неуместное. совершенно не поддающееся контролю. он запихивает в рот большой кусок и чуть не давится. интервью — это всегда маленький спектакль. мартин никогда не жаловался на необходимость быть на публике другим. он же лидер. это часть работы. включил режим «мартин для всех» — улыбайся, шути в нужных местах, кивай, когда журналистка что-то рассказывает про их влияние на k-pop индустрию. иногда ему даже нравится. иногда он ловит себя на мысли, что этот образ — энергичный, немного дерзкий, уверенный в себе парень — уже почти настоящий. просто ещё один слой. как одежда. можно надеть, можно снять. но сегодня что-то идёт не так. проблема в том, что он сидит рядом с джухуном. они расположились на диване в студии: джеймс слева, потом мартин, потом джухун, потом сонхён и конхо на подлокотниках. расположение стандартное. мартин сидит с джухуном бок о бок много раз — сотни, наверное. тренировки, машины, самолёты, кресла в гримёрке. всё это было. ничего особенного. но сегодня почему-то колено джухуна касается его колена. просто так. не специально. ткань джинсов трётся о ткань джинсов, и мартин сходит с ума. это едва заметное прикосновение. микроскопическое. любой нормальный человек его бы даже не зафиксировал. но мартин чувствует. отчётливо, как если бы на колено положили раскалённый камень. журналистка что-то спрашивает про их второй мини-камбек. — я думаю... — начинает джеймс, но мартин не слушает. он смотрит прямо перед собой, улыбается в камеру, даже кивает время от времени, но все его мысли — там, где джинсы трутся о джинсы. это невыносимо. — мартин? — сонхён легонько пихает его локтем. — что? — он моргает. — как тебе работа с продюсерами из ла? — отлично, — отвечает мартин. слишком быстро. — они... профессионалы. мы многому научились. джухун рядом слегка поворачивает голову. мартин чувствует на себе его взгляд — даже не видит, просто знает. и колено всё ещё касается. почему он не отодвинется? почему джухун не отодвинется? интервью заканчивается, когда мартин уже почти привык к этому теплу. почти. но стоит им встать с дивана — и джухун отстраняется. естественно. не замечая. идёт к столу с водой и тянется за бутылкой, вытягиваясь в струну. мартин смотрит на его профиль. прямая спина, красивая линия шеи, капелька воды на нижней губе. — ты сегодня странный, — говорит рядом джеймс. негромко, чтобы никто больше не слышал. — выспался плохо, — отмахивается мартин. — бывает. — ага, — тянет джеймс. — конечно. он ничего больше не говорит. только хлопает мартина по плечу и уходит помогать персоналу собирать оборудование. а мартин остаётся стоять на месте, как вкопанный, и думает о том, что его жизнь превратилась в дешёвую дораму. и он даже не главный герой. он тот нелепый второй план, который пялится на первого и не может ничего с собой поделать. репетиция идёт четвёртый час. у всех уже болят ноги, дышать тяжело, и конхо дважды споткнулся на одном и том же переходе. хореограф — добрая, но строгая женщина — хлопает в ладоши и кричит «ещё раз!» с такой энергией, будто это их первая минута в зале. мартин в порядке. или почти. его тело работает на автомате — мышцы запомнили движения ещё неделю назад. сейчас он просто прожигает калории и пытается не думать. но не думать не получается. потому что джухун танцует рядом. это всегда было странно — смотреть, как джухун на сцене меняется. в жизни он тихий, почти незаметный, говорит мало, смеётся редко. а на репетиции... будто внутри него включается другой человек. сегодня они разучивают новую связку. движения резкие, угловатые, больше похожие на какой-то уличный танец, чем на айдол-хореографию. мартин любит такие. в них можно выплеснуть всё, что накопилось. но когда очередь доходит до джухуна, мартин сбивается. у джухуна есть одна особенность — он всегда немного выбивается. не технически, нет. просто у него другое ощущение музыки. он не столько повторяет движения, сколько живёт ими. каждый поворот головы, каждый взмах рукой — всё со смыслом, всё с историей. мартин залипает на том, как джухун опускается в пліе. как его корпус идёт чуть вперёд, а голова откидывается назад — открыто, почти уязвимо. — мартин, твой выход! он спотыкается. буквально. нога за что-то цепляется — наверное, за собственную невнимательность — и он летит вперёд, растопырив руки, как пингвин. о том, что приземлится он на джухуна, мартин понимает за секунду до столкновения. удар. глухой звук. они оба падают на маты, перепутавшись конечностями. — ай... — выдыхает джухун. мартин приоткрывает глаза. понимает, что лежит сверху. что его нос уткнулся джухуну в плечо, а ладони зачем-то приземлились ему на талию. — извини, — бормочет мартин. пытается отползти, но руки будто приклеились. — я не... я задумался... — ты в порядке? — джухун не двигается. говорит прямо в потолок. голос спокойный, ровный. слишком спокойный. — я? да. а ты? я на тебя упал. — ты лёгкий. мартин наконец собирает волю в кулак и откатывается в сторону. садится, смотрит на джухуна. у того на щеке раскраснелось пятно — наверное, ударился об пол. глаза блестят. он не выглядит злым. даже выглядит почти... забавно. — вы целы? — подходит хореограф. — да, — отвечают они хором. — тогда с первой позиции. мартин, сосредоточься. — сосредоточусь, — кивает он. джухун встаёт, отряхивает колени. протягивает мартину руку. мартин смотрит на эту руку секунду. две. потом хватается и позволяет себя поднять. ладонь джухуна горячая, пальцы длинные. на секунду — на крошечную долю секунды — он сжимает их чуть сильнее, чем нужно. джухун ничего не говорит. только смотрит. и в этом взгляде мартину чудится что-то. какая-то зацепка. какой-то знак, который он, возможно, придумал себе сам. после репетиции все расходятся кто куда. джеймс идёт звонить родителям, конхо забирается в душ, сонхён рухнул на диван и, кажется, уже спит. мартин на кухне. пьёт воду. смотрит в окно. за стеклом сгущаются сумерки, и город зажигает огни — по одному, по два, пока всё не превращается в рассыпанную горсть блестящих камушков. мартин любит это время. когда день уже кончился, а ночь ещё не началась. та самая щель между, где можно просто быть. сзади слышатся шаги. мягкие, почти неслышные — босиком по ламинату. джухун садится рядом. молча. берёт со стола яблоко — откуда оно здесь взялось? — и надкусывает. они сидят так минуту. две. — мартин, — говорит джухун. — м? — на прошлой неделе, когда мы записывали бисайд, ты сказал, что текст должен быть честным. даже если это страшно. помнишь? мартин помнит. они работали над песней про детство, про канадские леса, в которых он бегал босиком и не думал о том, что станет айдолом. — помню, — отвечает он. — а сам ты честный? вопрос бьёт наотмашь. мартин замирает с полным ртом воды. — в каком смысле? — в прямом, — джухун откусывает ещё кусок. жуёт неторопливо, не глядя на мартина. — ты всегда говоришь то, что думаешь? или ты... как это... фильтруешь? — все фильтруют. — я знаю. — джухун наконец поворачивается. его глаза в полумраке кажутся почти чёрными. — но иногда твой фильтр слишком хорош. мартин сглатывает. и воду, и комок в горле. — тебе кажется. — может быть, — легко соглашается джухун. откладывает огрызок яблока в сторону. — просто подумай об этом. он встаёт. идёт к выходу из кухни, но на пороге останавливается. — и мартин. — да? — у тебя на щеке отпечаток от мата. джухун уходит, оставляя мартина одного. красного как рак, который трогает свою щеку и не чувствует ровным счётом ничего, кроме бешеного пульса под пальцами. на следующий день — шоу. большая сцена. софиты, которые бьют в глаза, и толпа, от которой воздух становится горячим и плотным. мартин любит это чувство — когда ты выходишь под свет и мир перестаёт существовать за пределами сцены. когда есть только музыка, только танец, только момент. но сегодня он снова отвлекается. оно само. не специально. просто — джухун сегодня в ударе. двигается так, будто эта песня написана специально для него. каждый жест, каждый взгляд в камеру — всё идеально. аудитория беснуется. особенно когда джухун выходит на передний план во время бриджа — поёт в свой микрофон, а второй рукой ведёт вдоль корпуса, и это движение выглядит случайным, но мартин-то знает, что оно отрепетировано. выучено до мельчайших деталей. и всё равно. выглядит так, словно джухун просто наслаждается музыкой. словно забыл о том, что на него смотрят тысячи глаз. мартин ловит себя на том, что улыбается. по-настоящему. не для камер, не для публики — просто потому что на душе становится легко. потому что смотреть на джухуна — это как слушать любимую песню. как первый глоток холодной воды в жаркий день. как... шутка. завязка. ещё одна смысловая фигура, которую он не успевает додумать, потому что танец заканчивается, и они замирают в финальной позе. аплодисменты. крики. свист. мартин выдыхает. после шоу — цветы. их любимый ритуал: когда кто-то из персонала выносит охапки букетов, и они разбирают их, каждый берёт себе один, самый любимый. джеймс всегда выбирает красные розы. конхо любит ромашки. сонхён не разбирается в цветах, так что берёт любой. джухун сегодня выбирает долго. обходит вазы, трогает лепестки, нюхает. в конце концов останавливается у скромного букета — полевые цветы, васильки, маленькие белые соцветия, названия которых мартин никогда не запомнит. — красивые, — говорит мартин, подходя ближе. — ага, — соглашается джухун. он держит букет осторожно, как хрупкую вещь. — можно мне один? — мартин кивает на васильки. джухун смотрит на него. так, будто пытается прочитать что-то между строк. — зачем? — просто. джухун вздыхает. отщипывает один цветок — самый маленький, самый невзрачный — и протягивает мартину. — держи. мартин берёт. их пальцы соприкасаются. всего секунда, но он успевает заметить, что у джухуна холодные руки. или горячие. или то и другое одновременно. он уже ничего не понимает. — спасибо, — говорит он. — на здоровье, — отвечает джухун и уходит, не оборачиваясь. мартин остаётся стоять с цветком в руке. маленьким, чуть помятым, с голубыми лепестками, которые светятся в софитах отключенной сцены. он бережно кладёт его в нагрудный карман куртки. и только потом понимает, что выглядит со стороны как полный идиот. поздно вечером. все уже спят. мартин сидит на подоконнике в общей гостиной, поджав колени к груди. телефон в руке давно погас, наушники выпали из ушей. он просто смотрит в окно на бесконечные огни Сеула и думает. о том, почему ему всё время мало. почему одного цветка ему показалось недостаточно. почему он хочет — уже не просто замечать, а трогать, целовать, отодвигать эту невидимую черту, которую сам же для себя и нарисовал. наверное, в этом вся проблема. он всегда был чересчур. чересчур ответственным. чересчур включённым. чересчур — чувствующим. — не спишь? мартин вздрагивает. в дверях стоит джухун. в пижамных штанах, с растрёпанными волосами, сонный. не такой, как на сцене. настоящий. — не могу уснуть, — признаётся мартин. джухун молча подходит. садится на подоконник рядом — близко, плечом к плечу. их бёдра почти соприкасаются. — прохладно, — говорит джухун. — окно бы закрыл. — мне нравится. — знаю. джухун смотрит не на огни города, а на мартина. в упор. без стеснения. — ты поэтому всё время на меня смотрел? — спрашивает он вдруг. мартин внутренне сжимается. — что? — сегодня. на сцене. и вчера. и позавчера. ты постоянно на меня смотришь. — джухун говорит спокойно. будто обсуждает погоду. — я не слепой, мартин. мартин хочет соврать. сказать, что это просто сценическая привычка, что он лидер, что ему нужно видеть всех членов группы. что это ничего не значит. но джухун ждёт. и во взгляде у него нет ни осуждения, ни насмешки. только холодное, спокойное ожидание. — да, — наконец говорит мартин тихо. почти неслышно. — смотрю. джухун кивает. ничего не говорит. они сидят рядом, и в тишине слышно только, как шуршат листья за окном. — почему? — спрашивает джухун. этот простой вопрос — самый сложный вопрос на свете. потому что если мартин ответит честно, всё изменится. они не смогут быть просто членами группы. не смогут делать вид, что ничего не происходит. и мартин, который так любит контроль, не сможет контролировать последствия. — не знаю, — врёт он. джухун усмехается. невесело, как-то горько. — ты всегда так делаешь, — говорит он. — всё переводишь в шутку. или молчишь. я ведь вижу. — что ты видишь? — что ты врёшь. у мартина перехватывает дыхание. джухун поворачивается к нему всем телом. теперь их лица разделяют всего несколько сантиметров. — мартин, — говорит он тихо. — если ты продолжишь на меня так смотреть, мне придётся что-то сделать. мартин не дышит. — что именно? — спрашивает он одними губами. джухун наклоняется ближе. останавливается в нескольких миллиметрах от его губ. — например... перестать быть вежливым. поцелуй — короткий, почти целомудренный. быстрее, чем мартин успевает понять, что происходит. джухун касается его губ своими, задерживается на долю секунды и отстраняется. в его глазах — что-то новое. что-то, чего мартин раньше не видел. уязвимость, наверное. или страх. или надежду. — теперь ты будешь на меня смотреть по-другому? — спрашивает джухун. мартин моргает. раз. два. потом хватает джухуна за ворот пижамы и тянет на себя. второй поцелуй длится дольше. он некрасивый — они сталкиваются носами, и мартин чувствует, что у джухуна холодные губы, а сам он дрожит. мелко, почти незаметно. — я просто не знал, как подойти, — шепчет мартин, отрываясь от его губ. — я думал, тебе не нравится. я думал... я боялся. — ты? боялся? — джухун улыбается. настоящей улыбкой, от которой в груди становится тесно. — лидер кортис, который никогда не ошибается? — ошибаюсь, — выдыхает мартин. — всё время ошибаюсь. просто не показываю. он проводит пальцами по щеке джухуна, по той самой, где сегодня был отпечаток от мата. кожа мягкая, чуть шершавая от усталости. — я так долго... — мартин не заканчивает. он не знает, как сформулировать это чувство, которое росло внутри месяцами — незаметно, как сорняк, а потом вдруг расцвело на всю грудь. — знаю, — говорит джухун. — я тоже. и в этом «тоже» — целая вселенная. то, как джухун наклоняет голову, когда мартин говорит что-то смешное. как он всегда оставляет для него кусок омлета. как смотрит на мартина, когда думает, что никто не видит. все эти мелочи, которые мартин списывал на случайность, на вежливость, на то, что ему просто хочется верить — оказывается, были не случайными. — можно я поцелую тебя ещё раз? — спрашивает мартин. серьёзно, даже торжественно. — не спрашивай глупости, — отвечает джухун. и мартин целует. снова и снова, пока губы не начинают гореть, а в голове не остаётся ни одной мысли, кроме одной: наконец-то. наконец-то он перестал просто смотреть. утро. солнце лезет в глаза даже сквозь закрытые шторы. мартин щурится, переворачивается на другой бок и утыкается носом во что-то тёплое. запах шампуня. мягкие волосы. тяжёлая рука на талии. джухун спит. его лицо сейчас совершенно безмятежное — никакой тебе холодной элегантности со сцены, никакой защитной отстранённости. просто мальчишка с пушистыми ресницами и чуть приоткрытым ртом. мартин смотрит. долго. почти неприлично долго. джухун открывает глаза — резко, будто почувствовал взгляд. — опять пялишься? — хрипит он со сна. — ага, — улыбается мартин. — и теперь у тебя есть целый веский повод что-то с этим сделать. джухун приподнимается на локте. смотрит сверху вниз, и в его глазах пляшут смешинки. — например? — ну, — мартин тянется к нему, обхватывает ладонями его лицо, — например... он не договаривает. потому что джухун его перебивает. поцелуем.