Трудности перевода с казахского на мазохистский

Серые, изъеденные плесенью времени коридоры университета тонули в вечном, бесприютном полумраке питерского безвременья. Владу было откровенно насрать на пафосное название вуза, на пыльные фолианты культурологии и на преподавательницу, которая унылым, монотонным метрономом бубнила про колыбель цивилизаций у доски. Влад Дикиджи сидел на задней парте, лениво покачивая кроссовком, словно маятником собственного экзистенциального превосходства, и залипал в телефон. Рядом привычно давили лоснящиеся лыбы его университетские кенты — Паша и Костян.  Влад был местной иконой, триумфом порочной юности: подтянутый, высокий, с ленивой, кошачьей грацией профессионального спортсмена и абсолютно подвешенным, брыжущим ядовитой кислотой языком. — ...таким образом, восточная философия веками формировала коллективное сознание, — заунывно, словно зачитывая некролог, вещала преподша. Влад шумно фыркнул, не отрываясь от мерцающего экрана, где в безумном калейдоскопе листалась лента соцсетей. Наткнулся на видео с какого-то азиатского поп-фестиваля, сочащегося неоном и фальшью. — Бля, пацаны, зырьте, — Влад пихнул Костяна локтем в бок и развернул экран, транслирующий чуждый, глянцевый мир. — Опять эти пластиковые куклы. Вы вообще различаете, кто из них баба, а кто мужик? У них там походу один хирург на весь Сеул, тупо под копирку ебла штампует. Костян хмыкнул, прикрывая рот ладонью от нахлынувшего смешка: — Да ладно тебе, Владос. Девки от них ссутся. — Девки просто слепые, — огрызнулся Влад, с тяжелым, колокольным стуком заблокировав телефон. Звук резкого щелчка эхом разнесся по притихшему кабинету, как выстрел в пустоту. — Я вообще не выкупаю, нахуя их сюда в таком количестве завозят. Скоро из-за этих узкоглазых в метро дышать нечем будет. У них же реально вместо глаз — две щели для монет, блядь. Как они вообще мир видят? В формате 16:9 нахуй? Паша прыснул, едва не сорвав лекцию победным ржанием. Несколько девчонок с передних парт обернулись, наградив компанию Влада ледяными, полными презрения взглядами. Одна из них, отличница с безупречным каре и глазами, полными праведного гнева, не выдержала: — Дикиджи, заткнись, а? Твой расизм уже просто в печенках сидит. Шутки уровня пабликов МДК за тринадцатый год. Влад вальяжно, с кошачьим изяществом откинулся на спинку стула, закинув руки за голову и подставляя лицо тусклому свету из окна. На его губах расплылась наглая, сугубо капитанская ухмылка — клеймо абсолютной безнаказанности. На мнение серой массы окружающих ему было тотально, кристально похуй. Чужое возмущение лишь подливало масла в огонь его эгоизма. — Слышь, активистка, тебя спросить забыли, — лениво, растягивая слова, процедил он. — Я факты говорю. Они же все на одно лицо. Вот прикинь, Костян, придешь ты к такому домой, а у него собака на ужин. Или, бля, кошка. Ты ему: «Братан, где Мурка?», а он тебе улыбается своей плоской рожей и палочки подает. Сука, аж тошно. Они реально дикари какие-то. Преподавательница наконец оторвалась от пожелтевших конспектов и вонзила строгий, карающий взгляд в задние ряды. — Дикиджи! Прекратите балаган. Если вам не интересна культура Востока, можете выйти за дверь. — Да я с радостью, Тамара Николаевна, — Влад поднялся, театрально, вызывающе медленно закидывая рюкзак на одно плечо. — Все равно от этих их культур-мультур разит тухлым рисом и дешевым аниме. Пойду лучше воздухом подышу, пока Питер окончательно в Чайна-таун не превратился. Паша и Костян тихо заржали, задыхаясь от восторга, пока Влад, не скрывая своего порочного превосходства, шел к выходу чеканным шагом. Ему было абсолютно плевать на законы гуманности. Весь этот чужой мир, пахнущий пряными специями и завернутый в непонятные традиции, вызывал у него лишь глухое, сырое раздражение и тонны отборного, безжалостного стеба. Он уходил, высоко задрав голову, еще не зная, что в осенней сырости четвертого курса этого же корпуса уже шуршали документы. Документы на перевод одного парня из бескрайних, опаленных солнцем степей Казахстана. Кафель университетского туалета, покрытый сеткой мелких трещин, напоминал иссохшую, мертвую кожу. Здесь, в тусклом мареве пожелтевших ламп, пахло застарелой сыростью, едкой хлоркой и дешевым табачным дымом, который клубился под потолком, словно предсмертные вздохи утопленников. Окно с треснувшим стеклом, замазанным грязной замазкой, едва пропускало блеклый питерский свет, превращая силуэты парней в размытые тени на фоне облупившейся краски. Влад стоял, привалившись плечом к ледяной стене у раковины, из которой ритмично, с утробным хлюпаньем капала ржавая вода. В его пальцах тлела сигарета, пуская тонкую, изящную струйку сизого дыма. Вокруг него уже собралась привычная свита — помимо верных Паши и Костяна подтянулись пацаны с юрфака и инэка, привлеченные шлейфом его дурной, но такой притягательной харизмы. — Ну и хули ты ее не дослушал? — со смешком спросил Макс с юрфака, пуская дым колечками. — Тамарка же могла и докладную накатать. Влад лениво затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его хищный, порочно-красивый профиль. Он сокрушительно, с долей театрального трагизма выдохнул дым прямо в потолок. — Да пошла она нахуй со своими буддистами и кочевниками, — хмыкнул Влад, стряхивая пепел прямо в раковину, где тот мгновенно растворялся в грязной лужице. — Сидит, блядь, с замиранием сердца рассказывает, как они там духовно просветлялись. Чему там просвещаться? Дикари, нахуй. Они там в степях своих до сих пор, небось, жопу лопухом вытирают и на солнце молятся. Или на луну, хуй их разберешь. Пацаны согласно загудели, кто-то одобрительно хохотнул. Атмосфера была пропитана этим душным, мужским шовинизмом, где любая ксенофобная острота воспринималась как высшее проявление независимости. Влад чувствовал себя на этой территории абсолютным монархом, чьи грязные шутки были законом. — Не, ну а мусульмане? Сейчас же модно у них это все, — подал голос Серега, парень из параллели, туша бычок о край жестяной урны. — Чистый кайф, братские темы, все дела. Влад презрительно прищурился, и в его глазах, темных и холодных, как ноябрьская Нева, мелькнула злая, искрящаяся насмешка. — Ой бля, не смеши меня, Серег, — Влад толкнулся от стены и сделал шаг вперед, жестикулируя сигаретой, словно дирижерской палочкой. — Эти их братские темы — чистый цирк. Ходят все такие правильные, святые, нахуй, аж нимб над башкой светится. А как солнце за горизонт падает — всё, Аллах не видит, можно и свинину жрать, и водяру глушить, как не в себя. Двойные стандарты уровня бог. Сидят на коврах, четки крутят, а сами думают, как бы им в Питере со своей регистрацией зацепиться и на шаурме подняться. В туалете раздался дружный, грохочущий хохот, отразившийся от кафельных стен противным, гулким эхом. Кто-то аж согнулся пополам, хлопая себя по колену. Владу этот звук ласкал слух. Его эго раздувалось до размеров этой убогой, прокуренной комнаты, заполняя собой все пространство. — Прикиньте, пацаны, — продолжал Влад, поймав кураж и хищно улыбаясь. — Приходишь к такому в гости, а у него вместо нормальной хаты — филиал мечети. Разувайся за километр, на полу сиди, руками плов из общего корыта таскай. А если, не дай бог, свиной шашлык принесешь — тебя там же, на этом ковре, в жертву принесут во имя священного барана. Они же дикие, у них чуть что — сразу за нож и «э, ты кого эшаком назвал?». Цивилизация нах. Двадцать перыйй век, а они все в седьмом веке застряли со своими ишаками и паранджами. Влад сделал последнюю, глубокую затяжку, чувствуя, как обжигающий дым приятно царапает легкие, напоминая о собственной осязаемости и силе. Он швырнул окурок в унитаз, где тот с коротким, шипящим звуком умер в воде. Вся эта чуждая, непонятная ему культура — с ее молитвами, строгими запретами и непостижимой для его холодного разума покорностью — казалась ему нелепым, пережаренным анекдотом. Он стоял посреди этого зловонного туалетного смога, сияющий своей безупречной, злой юностью, абсолютно уверенный в том, что этот мир принадлежит только таким, как он. Свободным от предрассудков, циничным и чистокровным хозяевам жизни. Кабинет ректора встретил Влада удушающей, монументальной тишиной, в которой густо пахло старым дубовым паркетом, дорогой кожей и въевшимся в стены страхом отчисленных студентов. Огромные окна, выходящие на свинцовую гладь Невы, отсекали отсюда всякую суету, превращая комнату в подобие изолированного, залитого тусклым питерским светом склепа. Влад вошел вальяжно, привычно натянув на лицо маску холодного безразличия, готовый выдержать очередную порцию занудных нотаций от руководства. Но стоило ему переступить порог, как весь его выверенный цинизм разбился вдребезги о силуэт, застывший у массивного стола. На одном из кожаных кресел сидел парень. Влад замер на долю секунды, и этого короткого мгновения хватило, чтобы в его груди что-то глухо, предупреждающе екнуло. Парню на вид было чуть больше, чем ему самому, — возможно, курса четвертого. И он был казахом. Той самой национальности, над которой Влад еще полчаса назад так упоительно и грязно глумился в прокуренном туалете. Но этот парень ломал всю его привычную картину мира, всю его выстроенную систему презрения. Он был до жути, до какого-то подкожного, пугающего оцепенения красив. Влада буквально пригвоздило к месту этим контрастом. Четкие, словно высеченные из темного мрамора скулы, безупречно очерченный, строгий рот и прямая, аристократическая посадка головы. Особый разрез глаз — глубоких, темных, как бездонные ночные колодцы, в которых тонуло блеклое солнце за окном — завораживал. В его смуглой коже, в матовой текстуре лица было столько породистого, дикого изящества, что у Влада на мгновение перехватило дыхание. Графика его профиля казалась произведением искусства, случайно занесенным в этот унылый, пропахший бюрократией кабинет. — Садись, Дикиджи, — глухо, как сквозь толщу воды, донесся до Влада суровый голос ректора. Влад на автомате опустился в соседнее кресло, оказавшись непозволительно, опасно близко к незнакомцу. От парня пахло чем-то прохладным, терпким и неуловимо дорогим — шлейф чужого, недосягаемого мира, который Влад так яростно отрицал. Ректор что-то говорил. Его губы шевелились, пальцы стучали по столу, перебирая какие-то бумаги, вероятно, ту самую докладную от Тамары Николаевны. Пространство кабинета заполнил монотонный, сердитый гул голоса, но Влад не слышал ни единого слова. Для него весь мир сузился до размеров этих нескольких сантиметров, разделяющих их кресла. В ушах шумела собственная кровь, глуша любые внешние звуки. Он сидел, уставившись перед собой, но все его существо было обращено вправо. Влад тихонько, одними зрачками, поглядывал на соседа. Рассматривал длинные, изящные пальцы казаха, спокойно лежащие на колене, идеальную линию подбородка, тяжелые пряди темных волос, падавших на лоб. Внутри Влада поднималась странная, удушливая волна — смесь необъяснимой, злой зависти, растерянности и какого-то дикого, первобытного восхищения, которое он отчаянно пытался в себе подавить. Парень сидел абсолютно неподвижно, глядя прямо перед собой с легкой, едва заметной полуулыбкой человека, который знает себе цену и никуда не спешит. В его фигуре угадывалась скрытая, тренированная сила — та самая летящая грация, которую Влад привык видеть только у тех, кто проводит жизнь на льду. Влад сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как его хваленая спесь испаряется, оставляя после себя лишь жгучий, лихорадочный интерес к существу, чье имя он пока даже не знал. Кабинет ректора с его душной атмосферой наказания перестал существовать. Остался только этот невыносимо красивый чужак, чей профиль теперь стоял перед глазами Влада, выжигая на сетчатке совершенно новую, пугающую его реальность. Вечерний Питер захлебнулся в неоновом сиянии уличных фонарей, когда Влад, накинув капюшон черного худи, перешагнул порог ледового дворца. Тренировку он сегодня благополучно и дерзко проебал, но лед тянул к себе с силой наркотика. Массовое катание — убогое зрелище для профанов, где по кругу уныло ковыляли влюбленные парочки и спотыкались дети, — было его единственным шансом согнать дневное оцепенение и размять мышцы. Влад привычным, хищным движением зашнуровал коньки. Металл лезвий глухо звякнул о резиновый пол. Выйдя на лед, он сразу набрал скорость, закладывая крутую дугу и заставляя парочку пугливых первокурсников шарахнуться к борту. Скорость всегда возвращала ему контроль над собственной жизнью. Но этот контроль испарился в ту же секунду, когда в самом центре катка, среди хаотичной толпы, он заметил знакомый силуэт. Это был Миша. Тот самый казах из кабинета ректора. Он двигался по льду так, словно этот каток принадлежал ему по праву рождения. Легкий шаг, безупречное скольжение, спина — натянутая струна. Влад замер на мгновение, завороженно глядя, как Миша непринужденно переходит в тройку, плавно и чертовски профессионально разрезая лед.  Внутри Влада вспыхнул азарт, смешанный с той самой лихорадочной растерянностью. Фигурист. Мало того, что красивый до безумия, так еще и свой. Наш. Влад тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Никакого смущения, нахуй. Он — Влад Дикиджи, местная альфа и бог этого льда. Он набрал ход, закладывая резкий, агрессивный вираж, и с эффектным, громким шуршанием затормозил в метре от Миши, подняв в воздух небольшой фонтан ледяной крошки. Настоящее, показушное пижонство. Влад вальяжно оперся руками о колени, вскинул голову и нагло прищурился, включая свою фирменную, ядовитую ухмылку. — Опа, какие люди в нашем болоте, — лениво бросил Влад, стараясь, чтобы голос звучал максимально уверенно и развязно. — Че, на четвертом курсе уже разучились нормальное время для тренировок выбирать, раз приходится с этими тюленями толкаться? Миша плавно остановился, даже не дрогнув от его резкого маневра. Он посмотрел на Влада сверху вниз — спокойный, уверенный, окутанный прохладным ароматом льда и дорогого парфюма. В его темных глазах, которые в свете прожекторов казались совсем черными, не было ни капли страха или зажатости. Напротив, на его безупречных губах заиграла дерзкая, понимающая усмешка. — А ты, я смотрю, Дикиджи, не только у ректора в кабинете умеешь молча дышать, но еще и говорить пытаешься? — голос Миши оказался бархатным, чуть с хрипотцой, но в нем отчетливо слышался опасный, насмешливый металл. — Я думал, ты там язык проглотил, пока на меня пялился. Влад на секунду опешил, чувствуя, как к ушам подступает горячая кровь. Этот парень не был зашуганным ботаником или занудным отличником, который побежит жаловаться. В его позе, в этом ленивом прищуре читался точно такой же сукин сын, как и сам Влад. Тот же цинизм, та же уличная порода, только завернутая в более дорогую, элегантную обертку. Миша явно знал цену своим словам и, в отличие от Влада, идеально чувствовал грань, за которой уверенность переходит в тупой беспредел. — Хули сразу пялился, — огрызнулся Влад, выпрямляясь во весь рост и пытаясь вернуть превосходство. — Просто прикидывал, сколько ты ректору забашлял, чтоб тебя из твоих степей сразу на четвертый курс Питера кинули. Миша тихо, искренне рассмеялся — коротко и хищно, ничуть не обидевшись на выпад. Он подъехал чуть ближе, так, что Влад снова почувствовал этот невыносимый контраст их близости. — Меньше, чем твои кенты платят за зачеты, расслабься, — Миша подмигнул ему, легко развернулся на одном коньке спиной вперед и, плавно набирая ход, бросил через плечо: — Догоняй, расист. Посмотрим, че ты на льду стоишь, кроме своих дешевых понтов у бортика. Неоновые вывески бара, притаившегося в подвальной сырости питерских подворотен, заливали крошечное помещение грязным, кроваво-бордовым светом. Здесь пахло разлитым пивом, липкой сладостью дешевых ликеров и тяжелым, застоявшимся уличным холодом. После изнурительных, бешеных догонялок на льду, где каждый пытался доказать свое превосходство, алкоголь ударил по шальной крови быстро и безжалостно. Влад сидел у самого края обшарпанного деревянного стола, чувствуя, как стены заведения медленно покачиваются перед глазами в ритме глухого, бьющего по перепонкам баса. Силы окончательно покинули его. Влад шумно выдохнул и с тяжелым стуком уронил голову на собственные руки, скрещенные на липкой столешнице. Мир вокруг сузился до размеров этой темно-красной лужицы от коктейля возле его локтя. Влад был пьян, дезориентирован и разбит, но самым невыносимым было то, что прямо напротив сидел Миша. Абсолютно живой, чертовски трезвый на вид и невыносимо, до хруста в костях красивый в этом полумраке. Миша крутил в пальцах пустой бокал, лениво подперев подбородок ладонью. В его темных, затуманенных хмелем глазах горел откровенный, хищный азарт. Он глумился над поверженным королем льда вовсю, ни капли не стесняясь в выражениях. — Ну че ты, Дикиджи, сломался? — Миша тихо, гортанно рассмеялся, и этот звук прошелся по спине Влада волной необъяснимой дрожи. — Амбиций дохуя, а на деле — нихуя. Сидишь тут, котакбас ушастый, носом в стол уткнулся. Питерский пижон, нахуй. Сука, сігіліп кет, вставай давай, я еще не договорил. Миша легко, почти виртуозно мешал отборный русский мат с хлесткими, сочными казахскими ругательствами, превращая свою речь в какой-то дикий, доселе чуждый Владу коктейль. Язык, который Влад всю жизнь считал  дикарским и недостойным внимания, в исполнении Миши звучал как опасная, тягучая магия. Эти резкие, щелкающие и гортанные звуки, переплетенные с брутальной матерщиной, буквально плавили Владу остатки мозга. Влад шевелил губами, упрямо утыкаясь носом в рукав своего худи. Пьяный разум отчаянно, на автопилоте пытался сгенерировать какую-то очередную колкую, ядовитую ответку. В голове всплывали обрывки фраз: «да пошел ты...», «сам ты...» , «из каких степей тебя...». Но язык не слушался, ворочаясь во рту тяжелым комком, а все его хваленое расистское превосходство трещало по швам, осыпаясь сухой штукатуркой. Потому что на самом деле, глубоко внутри, под этой броней из напускного цинизма, Влад сходил с ума. Он лежал, прикрыв глаза, и всем своим существом впитывал каждый звук, каждую интонацию, исходящую от парня напротив. Внутри него билась одна-единственная, постыдная, лихорадочная мысль, которую он никогда и ни за что не признал бы вслух. Влад мысленно, почти скуля от собственной беспомощности, умолял: «Говори еще. Сука, просто не заткнись. Забудь ты этот русский, говори только на своем. Матери меня, уничтожай, хуесось на казахском, просто не останавливайся». Ему казалось, что если Миша сейчас замолчит, этот грязный бордовый неон бара просто рухнет на него и раздавит окончательно. Чужой, непонятный язык больше не вызывал у Влада брезгливости — он проникал под кожу, обжигая легкие сильнее, чем туалетный дым или дешевый виски, и навсегда переламывал внутри Влада всё, во что он так слепо верил до сегодняшнего дня. Следующее утро наступило с деликатностью отбойного молотка. Влад лежал на диване в своей питерской квартире, завернувшись в кокон из одеяла, и искренне проклинал тот момент, когда решил согласиться на «еще по одной». Голова раскалывалась так, словно по ней прошлись коньками, во рту было сухо, как в тех самых степях, о которых он вчера так самонадеянно шутил, а блеклый свет, пробивавшийся сквозь шторы, казался персональным оскорблением. Экран телефона, валявшегося на полу, внезапно загорелся, заставив Влада поморщиться от резкого звука уведомления в телеграме. Миша: «Слышь, Дикиджи, ты там живой вообще, мал? Или тебя от трех шотов наглухо вырубило?» Миша: «Тут Тамарка твоя любимая опять у доски распинается про великий шелковый путь, а твоего пафосного ебла на задней парте че-то не наблюдается. Сука, шевели поршнями, вставай, ам ешек, пару просри еще.» К сообщению прикрепился кружок. Влад, превозмогая тошноту и вселенскую тяжесть в конечностях, кликнул на видео. С экрана на него посмотрел невыносимо, просто издевательски бодрый и свежий Миша. Он сидел на лекции, лениво подперев подбородок рукой, идеальные пряди волос чуть растрепались, а в темных глазах горели все те же знакомые, чертовски привлекательные искры превосходства. На заднем плане действительно монотонно бубнила преподша, но Мише было откровенно похуй — он смотрел прямо в камеру, слегка ухмыляясь своей породистой, ломающей Владу мозг улыбкой. Влад застонал, зарываясь лицом в подушку. Ему впервые в жизни — сука, впервые за все три года этой гребаной учебы — до дикой, зудящей дрожи захотелось сорваться с места и побежать в универ. Просто чтобы сидеть там, на этой душной культурологии, слушать весь этот бред, но видеть краем глаза этот безупречный профиль. Слушать, как этот невыносимый казах снова мешает русский мат со своими гортанными словечками, и чувствовать, как внутри все переворачивается. Но реальность была сурова: стоило Владу просто попытаться оторвать голову от подушки, как комнату повело в крутое пике, а желудок предупреждающе сжался. Он был физически беспомощен, привязан к этому дивану собственным похмельем. Дрожащими пальцами, щурясь от бьющей по глазам яркости экрана, Влад кое-как набрал ответ: Влад: «Отъебись... Я сдох. Не пиши так громко.» Миша: «Слабак, нахуй. Сігіл сорлы) Лечись давай, пижон. Жду тебя завтра на катке, попробуй только не прийти — лично из-под земли достану» Влад швырнул телефон обратно на пол и уставился в потолок, тяжело дыша. На губах, вопреки жуткой головной боли, сама собой поползла дурацкая, слабая улыбка. Мир окончательно перевернулся. Человек, которого он должен был презирать по всем своим тупым внутренним канонам, сейчас был единственной причиной, по которой Владу хотелось поскорее пережить этот адский день. Утренний воздух Питера кусал лицо сыростью и запахом бензина, но Влад летел к университету так, словно от этого зависела его жизнь. Хваленое похмелье отступило, оставив после себя лишь легкую пустоту в голове и дикий, зудящий под кожей азарт. В холле, как обычно, было шумно и не протолкнуться. Огромный информационный стенд с расписанием штурмовали десятки студентов. Влад, возвышаясь над толпой благодаря своему росту, уверенно растолкал первокурсников локтями. Но вместо того чтобы привычно мазнуть глазами по родному третьему курсу юридического или какого там еще его направления, его взгляд намертво прирос к совершенно другой графе. Четвертый курс. Он судорожно сканировал строчки, ища глазами нужные буквенные коды групп, пока в голове не щелкнуло: «Аудитория 402. Международные отношения». Влад замер, тупо уставившись на пластиковую доску. Сердце сделало глухой, сильный толчок. Он ловил себя на мысли, что высчитывает чужие перемены, чужие перерывы и чужие маршруты по этим проклятым коридорам. Влад резко отвернулся от стенда, чувствуя, как лицо обдает глухой, злой краской. С каких пор он стал называть его своим? Мой Миша». Эта мысль пронеслась в черепной коробке так естественно и просто, словно была там всегда, выжигая остатки старого, расистского цинизма. Влад мысленно дал себе жесткую пощечину. Какой, нахуй, мой? Очнись, Дикиджи, ты просто заигрался. Пытаясь сбить это дурацкое, лихорадочное оцепенение, Влад быстрым шагом направился в тот самый старый туалет на третьем этаже — проверенное убежище, где можно было спокойно покурить и вернуть контроль над мыслями. Он толкнул тяжелую деревянную дверь, готовясь увидеть там Пашу, Костяна или еще кого-то из своей привычной свиты. Но внутри никого из них не было. У разбитого окна, прямо на широком подоконнике, вальяжно закинув одну ногу на другую, сидел Миша. Влад застыл в проеме, едва не выронив рюкзак из рук. Атмосфера в туалете была совсем другой. Никакого веселого гула, никакого матерного стеба на всю комнату. Миша сидел в абсолютной, звенящей тишине. В его пальцах тлела не обычная тонкая сигарета, а тяжелый, крученый самокруточный табак, который пах горько, сухо и по-настоящему убойно — густой, смолянистый дым медленно обволакивал его безупречный силуэт, уходя в трещину на стекле. На нем было строгое черное пальто, расстегнутое на груди, и в этом полумраке, среди облупившегося кафеля, он выглядел как чертов принц из криминальной драмы. Миша лениво повернул голову на стук двери. Темные, почти антрацитовые глаза встретились с ошалевшим взглядом Влада. На губах казаха медленно расплылась та самая, хищная и понимающая ухмылка, от которой у Влада внутри все завязалось в тугой, горячий узел. — Опа. Живой, — не вынимая сигареты изо рта, бархатно процедил Миша, и дым повалил из его губ, делая его образ еще более призрачным и недосягаемым. — А я думал, тебя до сих пор к дивану тошнота прижимает, Дикиджи. Че, пришел-таки? Влад сглотнул, чувствуя, как его напускная крутость трещит по швам под этим пристальным, сканирующим взглядом. Тяжелый запах табака забивал легкие, смешиваясь с ароматом мишиного парфюма, и Влад окончательно понял, что попал. Этот парень курил эту дрянь так спокойно и уверенно, словно ломал все представления Влада о правильных мальчиках-спортсменах. — Пришел, хули мне сделается, — буркнул Влад, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь, отрезая их двоих от всего остального гребаного университета. Влад сделал несколько шагов по заплеванному кафелю, чувствуя, как с каждым движением остатки его глупой спеси осыпаются, словно старая штукатурка со стен этого сортира. Подойдя к подоконнику, он без лишних слов запрыгнул на него рядом с Мишей, бесцеремонно потеснив чужое черное пальто. Плечо к плечу. Так близко, что Влад кожей ощущал исходящее от казаха сухое, уверенное тепло. — Дай затянуться, — буркнул Влад, протягивая руку. — А то от твоего самосада тут дышать нечем, у меня аж глаза режет. Миша лениво повернул к нему голову, окинув Влада долгим, насмешливым взглядом, но самокрутку протянул. Пальцы соприкоснулись — коротко, случайно, но Влада словно током прошибло через этот легкий контакт. — На, кури, пижон, — хмыкнул Миша, наблюдая, как Влад делает глубокую затяжку и едва сдерживает кашель от непривычно крепкого, обжигающего горло табака. — Это тебе не химозные дудки со вкусом клубники сосать в углу. Чистый табачок из Казахстана, привыкай к настоящей культуре, мал. — Хуюра, — сипло выдохнул Влад вместе с густым облаком серого дыма, возвращая самокрутку. — Крепкая херня, конечно. Вы там в степях своих походу вообще страх потеряли, раз такое курите. Горло жжет, как после твоего паленого вискаря. Миша коротко, гортанно рассмеялся, запрокинув голову, и Влад поймал себя на том, что опять залип на идеальную линию его шеи. — Мой вискарь, Дикиджи, был элитным, просто твой слабый организм привык только к питерскому пиву из разливайки за углом, — Миша ловко щелкнул окурок в форточку и вытащил из кармана телефон. — Слышь, у тебя какая следующая пара? — Да похуй, какая-то история или экономика, — Влад махнул рукой, тоже доставая свой мобильник. — Все равно идти туда — себя не уважать. Там препод душный, хуже Тамарки. А у тебя? — Гражданское право, — Миша поморщился, разблокируя экран. — Скука смертная. Лекторша засыпает быстрее, чем тему на доске пишет. Короче, хуй на нее. В коридоре за дверью раздался оглушительный, дребезжащий звонок на пару, сменившийся шуршанием сотен ног — студенты спешили по аудиториям. Но в их прокуренном убежище время словно остановилось. Ни один из них даже не подумал двинуться с места. — Слышь, расист, — Миша вдруг хищно прищурился, быстро тыкая пальцами в экран телефона. — Раз уж мы тут торчим, че, покажешь, на что ты способен, кроме понтов на льду? Залетай в бс. На кубки зарубимся, или ты только языком чесать умеешь? Влад аж подпрыгнул на подоконнике от неожиданности, а внутри вспыхнул чисто пацанский, азартный огонь. Он никак не ожидал, что этот до безумия породистый и элегантный казах рубится в ту же мобильную херню, что и он сам. — Ты че, сука, в себя поверил? — Влад моментально открыл приложение, и из динамика на всю громкость раздалась знакомая, бодрая музыка Бравл Старса. — Да я тебя в шд в соло раскатаю, ты даже ультовать не успеешь. Ты на ком? — На Мортисе раскидаю, как нехуй петь, — Миша ухмыльнулся, быстро кидая Владу инвайт в лобби. — Давай, заходи, покажи свой скилл, питерский бог. Только потом не ной, когда я кд лучше тебя набью. Спустя минуту они уже сидели, полностью отгородившись от всего мира, согнувшись над экранами и яростно тыкая пальцами по стеклу. Тишина туалета взорвалась звуками выстрелов, взрывов и матерными криками. — Сука, Миша, куда ты лезешь, блядь! Справа крыса на Эдгаре! — орал Влад, пихая казаха локтем в бок. — Сам ты крыса, прикрой меня нахуй! — огрызался Миша, уворачиваясь от удара и отчаянно матерясь то на русском, то на казахском. — Қотақты жеме, Дикиджи, ультуй, ультуй, еб твою мать! Влад крутил стик, чувствуя, как его прет от этого дикого, абсурдного кайфа. Пара давно началась, где-то там их ждали преподы и старосты, но им было абсолютно, кристально похуй. Они сидели на грязном подоконнике, пихали друг друга локтями, матерились на весь туалет и были абсолютно счастливы в этом своем маленьком, закрытом от всех мире. И Влад, краем глаза ловя азартную, шальную улыбку Миши, понимал, что эту пару он точно не забудет никогда. Свинцовое небо Питера к обеду налилось тяжелой, маслянистой влагой, готовой вот-вот обрушиться на город ледяным дождем. Влад стоял у огромного окна на лестничном пролете между вторым и третьим этажами, лениво прокручивая в пальцах незажженную сигарету. До конца его перерыва оставалось всего ничего, но он не уходил. Глаза упрямо, с каким-то мазохистским упорством сканировали внутренний двор университета. У Миши по расписанию оставалось еще как минимум две тяжелые лекции по международному праву. Влад знал это наизусть, ведь утром лично выжег эти строчки в своей памяти. И именно поэтому то, что он увидел секундой позже, заставило его сердце пропустить удар, а затем бешено, до глухого стука в ушах, погнать по венам чистую, обжигающую кислоту. Из тяжелых дубовых дверей главного входа вышел Миша. Но он был не один. Рядом с ним, едва поспевая за его широким, уверенным шагом, шла девчонка. Влад смутно помнил ее смазливое, кукольное личико по каким-то общим студенческим тусовкам. Она что-то увлеченно, звонко щебетала, заглядывая Мише в лицо и то и дело поправляя пушистый шарф. А Миша... Миша лениво улыбался. Той самой своей породистой, невыносимо притягательной ухмылкой, которую Влад еще пару часов назад в курилке считал исключительно своей. Он что-то ответил ей, наклонив голову чуть ближе, а затем легко, по-хозяйски приобнял ее за плечи, увлекая за ворота университета, прочь от пар и душных аудиторий. Внутри Влада в ту же секунду словно рванул снаряд. Картинка перед глазами на мгновение подернулась кровавой пеленой. Пальцы сжались так сильно, что несчастная сигарета с сухим треском переломилась пополам, высыпая на подоконник крупицы табака. Это была не просто злость. Это была дикая, удушливая, первобытная ревность, которая когтями рвала легкие изнутри, не давая сделать нормальный вдох. Оставшиеся три пары прошли для Влада в абсолютном, пугающем вакууме. Паша и Костян, привыкшие к его вечному матерному стебу, ядовитым комментариям и громкому ржачу на задних рядах, то и дело косились на друга с явным опасением. Влад сидел неподвижно, уставившись мертвым, стеклянным взглядом в одну точку на доске. Он впервые в жизни молчал. Ни одной шутки. Ни одного матерного выпада в сторону преподши. Его разум был занят совершенно другими, пугающе темными вещами. В голове Влада, подстегиваемая этой бешеной ревностью, выстраивалась жуткая, маниакальная и сладкая в своем безумии фантазия. Он мысленно запирал Мишу в четырех стенах. Представлял, как сорвет с этого невыносимого казаха его дорогое черное пальто, как скует эти изящные, тренированные запястья тяжелым металлом. Посадить на цепь. Запереть так, чтобы этот чертов принц степей мог находиться только здесь, у его ног. Чтобы его темные, глубокие глаза смотрели только на Влада. Чтобы этот бархатный голос с гортанным казахским матом принадлежал только ему, звучал только для него в темноте закрытой комнаты. Влад смаковал мысль о том, как лишит Мишу любой возможности смотреть на кого-то другого, как подчинит эту дикую, гордую породу своей воле, заставив забыть о существовании всего остального мира. От этих мыслей у Влада пересыхало в горле, а пальцы судорожно сжимали край деревянной парты. Но когда телефон в кармане завибрировал, Влад заставил себя сделать глубокий выдох. На экране высветилось сообщение в тг. Миша: «Э, пижон. Я освободился раньше. На каток сегодня идешь или опять дома сопли мотать будешь?» Влад смотрел на экран несколько секунд, чувствуя, как внутри все клокочет от желания выплеснуть весь этот яд, устроить допрос, выяснить, что это за сучка была с ним. Но гордость и выученная холодность взяли верх. Он не покажет Мише, как сильно тот переехал его эго. Ни за что. Влад: «Буду через час. Готовь задницу,, я сегодня тебя на льду уничтожу.» Влад заблокировал телефон, натягивая на лицо привычную, непроницаемую маску циничного похуизма. Ревность внутри никуда не делась — она просто затаилась, превращаясь в холодный, расчетливый огонь, с которым он собирался выйти на лед. Ледовый дворец уже тонул в глухой, полуночной тишине. На трибунах погасили основные прожекторы, и лишь тусклые дежурные лампы бросали длинные, уродливые тени на пустеющую арену. Влад и Миша уходили со льда последними. Весь этот час Влад катался как безумный, буквально выжигая лед агрессивными прыжками и резкими торможениями, но накопленный за день яд так и не вышел наружу. Он лишь спрессовался в груди в тяжелый, взрывоопасный ком. В раздевалке, пропахшей сыростью и кожей, не было ни души. Миша, тяжело дыша, спокойно опустился на скамью и потянулся к шнуркам коньков. На его лице играла легкая, довольная ухмылка — он был уверен, что они просто круто потренили. Эта ухмылка стала детонатором. Влад сделал шаг вперед, и в его глазах, темных от подступивших, знойных слез, вспыхнуло что-то по-настоящему страшное. Он резко, с дикой силой схватил Мишу за грудки строгого черного худи, буквально вздергивая его со скамьи и с глухим стуком припечатывая спиной к ряду металлических шкафчиков. Коньки Миши с противным скрежетом полоснули по резиновому полу. — Ты с кем был, сука?! — выплюнул Влад прямо в лицо казаху. Его голос сорвался на какой-то дикий, хриплый полушепот, в котором клокотали ярость, боль и унижение. — С кем ты вышел из радикального?! У тебя было еще две пары нахуй! Кто эта баба?! Миша от неожиданности даже не успел включить свою привычную насмешливость. Его темные глаза округлились, когда Влад, полностью потеряв контроль над собой, начал трясти его из стороны в сторону с такой остервенелой, бешеной силой, что у Миши едва мозг не вылетел через черепную коробку. Голова казаха пару раз глухо стукнулась о металлическую дверцу шкафчика, в ушах зазвенело. — Дикиджи, ты че, ебнулся?! Сігіліп кет, пусти! — попытался рявкнуть Миша, перехватывая чужие запястья, но Влад сейчас обладал какой-то животной, безумной силой. Его руки были как железные тиски. — Не пущу! Говори блять! — Влада трясло так, словно он стоял голым на лютом питерском морозе. Его широкие плечи ходили ходуном, а к горлу подкатывал удушливый, позорный ком. Он смотрел на безупречное лицо Миши сквозь пелену злых, горячих слез, которые уже готовы были хлынуть из глаз. Весь его расизм, вся гордость, весь этот гребаный пафос пижонский — всё сгорело к чертям. Осталась только эта выжигающая внутренности потребность присвоить, запереть, сделать Мишу только своим. — Кого ты обнимал?! Ты че, думал, я не увижу?! Думал, мне похуй?! Влад тряхнул его еще раз, так сильно, что у Миши перед глазами поплыли цветные круги, а зубы клацнули друг о друга. Из глаз Влада все-таки брызнули первые, обжигающие слезы, прокладывая дорожки по бледным щекам. Он выглядел одновременно пугающе и жалко в этой своей тотальной, обнаженной беззащитности перед чужаком. Миша, чей мозг уже действительно штормило от такой дикой качки, наконец смог зафиксировать локти Влада и жестко рванул их на себя, заставляя того немного притихнуть, но не разжимая хватки на одежде. Казах тяжело, хрипло дышал, его волосы растрепались, а на бледной шее от напряжения вздулась венка. Он смотрел на плачущего, разъяренного Влада, и в его взгляде вместо злости вдруг промелькнуло ошеломленное, дикое понимание. — Ты... ты че, из-за Селин так взвился, мал? — Миша на мгновение перестал вырываться, его голос прозвучал тише, с какой-то опасной, глубокой хрипотцой. — Это староста моя, долбоеб. Мы документы к ректору носили по моему переводу, потому что кафедра напортачила. Влад замер, тяжело и прерывисто дыша, его пальцы все еще судорожно сжимали ткань мишиной кофты, но дикая тряска прекратилась. Он шмыгнул носом, уставившись на Мишу дикими, мокрыми глазами, пока до его воспаленного ревностью разума медленно доходил смысл сказанных слов. Слова Миши повисли в тяжелом, влажном воздухе раздевалки оглушительной, позорной тишиной. До Влада не сразу, со скрипом и болью дошел смысл сказанного, но когда дошел — реальность ударила под дых. Староста. Документы. Влад разжал пальцы так резко, словно ткань мишиного худи превратилась в раскаленный металл. Секунду он смотрел на Мишу дикими, красными от слез глазами, в которых смешались стыд, дикий шок и тотальный крах всего его эго. А затем Влад просто развернулся и бросился вон. Он летел по коридорам ледового дворца, на ходу швыряя коньки в сумку, выскочил на ночную питерскую улицу и побежал, не разбирая дороги, в сухую холодную тьму. Миша остался стоять у шкафчиков, тяжело дыша и абсолютно нихера не понимая, в какой момент этот пижон окончательно двинулся кукухой. Вечером в квартире Влада царила гробовая, неестественная тишина. Впервые за долгие годы его игровой комп не гудел кулерами, а телефон лежал экраном вниз на самом дальнем краю стола. Владу было так тошно от собственной тупости, что он откопал на полке какую-то пыльную, унылую книгу — то ли классику, то ли учебник по праву — и тупо сидел на диване, вчитываясь в строчки, чтобы хоть как-то заглушить навязчивый голос в голове. Но тишина длилась недолго. Около одиннадцати вечера забытый на столе мобильник начал вибрировать с частотой бешеного пулемета. Телеграм буквально разрывался от уведомлений. Влад долго терпел, сжимая челюсти, но в итоге не выдержал. С тяжелым вздохом он потянулся к экрану. Как и ожидалось, там был филиал ада от Миши. Миша: «Слышь, Дикиджи, ты че, чемпион по бегу с препятствиями? Я пока глаза протер, тебя уже и след простыл. Сука, так стартанул, походу реально поршни задымились.» Миша: «Это че за мексиканский сериал был в раздевалке, придурок? Ты меня чуть не придушил, я думал, мне реально хана, а ты просто зарыдал и съебался в закат. Ну ты и котакбас ходячий, отвечаю.» Миша: «Э, пижон. Харе игнорить, я знаю, что ты не спишь. Короче, ты мне зачетный аттракцион сегодня устроил, у меня до сих пор шея хрустит. Завязывай со своими драмами, жаным.» Влад наткнулся глазами на последнее слово и на секунду завис. Жаным. Звучало мягко, тягуче, с этим неповторимым казахским колоритом. Но пьяный от стыда и гордости мозг Влада, взращенный на суровых питерских пабликах и дворовом менталитете, мгновенно перевел это по-своему. Жаным — ну точно же какая-то херня. Наверняка переводится как «еблан», «пидор» или «чмо ходячее». Ну а как еще этот дерзкий казах мог назвать парня, который только что у всех на ушах устроил ему истерику ревности? Телефон снова звякнул. Миша: «Ладно, хрен с тобой, спи давай, алтыным. Завтра в универе попробуй только от меня пробежать — я тебе лично подножку поставлю, будешь лететь до самого первого курса.» Алтыным. Влад зажмурился, чувствуя, как к ушам снова приливает горячая кровь. «Еще одно оскорбление, сто процентов, — подумал он, утыкаясь лбом в подушку. — Точно переводится как «уебок» или «недоносок» ». Владу было до безумия стыдно, внутри все горело от воспоминаний о собственной слабости, но, сука, эти хлесткие, непонятные словечки Миши почему-то приятно царапали где-то в районе ребер. Влад заблокировал экран, так и не решившись ответить, и уставился в темноту комнаты. Он понятия не имел, что «жаным» — это «душа моя», а «алтыным» — «золотко мое». Он был абсолютно уверен, что Миша его кроет последними хуями, но именно от этого его извращенная, раненая ревностью душа впервые за весь день почувствовала себя в странной, пугающей безопасности. Следующий день превратился для Влада в настоящую спецоперацию. Он чувствовал себя гребаным шпионом, виртуозно лавируя между этажами и срезая пути через темные лестничные пролеты, о существовании которых обычные студенты даже не догадывались. Стоило на горизонте мелькнуть знакомому черному пальто или идеальной макушке четвертокурсника, как Влад моментально растворялся в толпе первокурсников, заходил в случайные аудитории или делал вид, что увлеченно изучает стенд с пожарной безопасностью. Стыд за вчерашнее безумие в раздевалке выжигал изнутри. Гордость питерского пижона была не просто уязвлена — она валялась растоптанной на кафельном полу. Но Миша, сука такая, слов на ветер не бросал. Когда закончилась последняя пара и Влад, облегченно выдохнув, быстрым шагом направился к главному выходу из университета, его планам на побег пришел закономерный и жесткий конец. Прямо у массивных деревянных дверей, в самом центре оживленного холла, из-за колонны внезапно выдвинулся коньковый ботинок — точнее, кроссовок Миши. Влад, не успев затормозить, со всего маху зацепился ногой и с глухим, позорным стуком полетел вперед. Рюкзак слетел с плеча, а сам он едва успел выставить руки, чтобы не вписаться лицом в гранитный пол. Толпа студентов вокруг испуганно охнула и расступилась. — Я же говорил, что подножку поставлю, — над головой раздался знакомый, невыносимо бархатный голос с ленивой хрипотцой. Влад поднялся на колени, тяжело дыша от злости и унижения, и снизу вверх посмотрел на Мишу. Тот стоял, накинув капюшон, закинув руки в карманы брюк, и смотрел на него сверху вниз. В его темных глазах плясали смешинки, но в целом вид был вполне серьезный — он явно пришел за ответами. Миша шагнул ближе, перехватил Влада за локоть и бесцеремонно утянул его в сторону, в полутемную нишу за колонной, подальше от глазеющих студентов. — Слышь, Дикиджи, харе бегать от меня как целка, — тихо, но жестко наехал Миша, заставляя Влада прижаться спиной к холодному мрамору. — Ты вчера устроил дичь, сегодня шифруешься по углам. Че за детсад, нахуй? Поговорить нормально не судьба? Я тебе еще вчера все написал, жаным. Ты че, сообщения читать разучился? При звуке этого слова — жаным — у Влада внутри словно что-то окончательно оборвалось. На секунду ему показалось, что его ударили под дых. В глазах, против его воли, снова предательски защипало, а к горлу подкатил огромный, удушливый ком. Владу было так сука грустно, так невыносимо больно и тошно, что он едва сдерживал слезы прямо здесь, посреди университетского холла. В его голове это тягучее казахское слово по-прежнему переводилось как самое последнее, грязное ругательство. «Еблан». «Чмо». «Уебок». Влад стоял, уставившись в грудь Миши, и его сердце разрывалось от осознания того, что парень, ради которого он был готов сжечь весь свой привычный мир, сейчас просто глумится над ним. Стоит, смотрит в лицо и ласково так, с улыбочкой, хуесосит его с головы до ног на своем языке, припоминая вчерашний позор. Владу казалось, что Миша его тотально презирает, уничтожает его достоинство этой непонятной степной матерщиной, карая за минутную слабость. А Миша... Миша просто смотрел на него и искренне не догонял, че происходит. Он видел, как Влад резко побледнел, как задрожали его губы и как повлажнели глаза, но списывал это на обычный упрямый псих и похмельные отголоски. Ему и в голову не могло прийти, что этот питерский дурачок выстроил в своей черепушке целую лингвистическую катастрофу и сейчас мысленно тонет в слезах, думая, что его мешают с грязью. Миша не собирался ничего объяснять, считая свои милые прозвища чем-то естественным, и это молчание лишь глубже вгоняло нож в раненую ревностью душу Влада. — Отъебись от меня... — хрипло, едва слышно выдавил Влад, резко вырывая локоть и отворачиваясь, чтобы Миша не увидел первую одинокую слезу, покатившуюся по его щеке. Питерский вечер за окном сгустился до состояния липкой, чернильной тьмы, щедро разбавленной неоновым сиянием вывесок. Влад сидел на полу в своей темной комнате, привалившись спиной к кровати и обхватив колени руками. Книга, которую он пытался читать, сиротливо валялась в углу. А на прикроватной тумбочке натурально бесновался телефон. Миша взбесился. Это было понятно по тому, с какой бешеной частотой мобильник вибрировал, то и дело взрываясь прямыми звонками в елеграме. Экран загорался ярким прямоугольником, высвечивая имя, от которого у Влада внутри все болезненно сжималось, а потом тух, чтобы через секунду озариться новой серией уведомлений. Миша явно не привык, чтобы его так тотально и нагло игнорировали. Влад стискивал челюсти до хруста, глядя на этот бьющийся в конвульсиях кусок пластика. Внутри него полыхал филиал ада — гремучая смесь из упрямой гордости, дикой тоски и нарастающей, удушливой злости. Наконец, не выдержав этого ментального прессинга, Влад резко протянул руку и разблокировал экран. Пальцы едва заметно дрожали. На него лавиной обрушился поток сообщений, от которых веяло неподдельным, горячим азиатским гневом четвертокурсника. Миша: «Дикиджи, блядь. Ты че, страх потерял, нахуй? Я твой локоть в универе не для того ловил, чтобы ты опять в свою раковину забился. Трубку взял быстро, мал.» Миша: «Сука, ты меня реально до ручки доведешь. Что за коня ты оседлал, еб твою мать, че за обиды? Мы нормально поговорить не можем? Ответь мне, кунiм.» Влад впился глазами в это чертово кунiм. Его передернуло, как от удара током. Зубы скрипнули так, что заболела голова. Ему казалось, что он физически слышит, как Миша произносит это своим породистым, бархатным голосом — с легкой, издевательской ухмылкой, калеча его и без того растоптанное эго. В пьяном от обиды мозгу Влада это слово моментально трансформировалось в очередное грязное, ублюдское «сучка», «шлюха» или «ничтожество». Он был кристально, железобетонно уверен: Миша разозлился настолько, что теперь просто не стесняется в выражениях, мешая обычный мат со своими коренными, самыми унизительными оскорблениями. А телефон продолжал вибрировать, выплевывая новые строчки. Миша: «Владос, бля, не беси меня. Я сейчас сам к тебе приеду, адрес твой я у Паши вытрясу, мне похуй. Устроил тут девичьи слезы на ровном месте. Живой будь и ответь мне, айналайын.» Айналайын. Это длинное, тягучее, гортанное слово добило Влада окончательно. Его буквально затрясло от ярости и бессилия. «Ну точно, — думал он, утыкаясь лбом в холодные колени, пока к глазам снова подступали злые, обжигающие слезы. — Айналайын — это походу вообще комбо. Что-то уровня «конченый пидор» или «тупое чмо». Он меня просто с говном смешивает. Тварь. Какая же он тварь». Влада вымораживало то, как искусно, по его мнению, Миша издевался над ним. Тот факт, что казах продолжал использовать эти непонятные слова даже в пик своей злости, казался Владу высшей степенью цинизма и изощренного куража. Его бесило, что он не может ответить так же хлестко, что он заперт в рамках своего русского языка и не понимает, насколько глубоко его сейчас макают лицом в грязь. Он швырнул телефон экраном в подушку, тяжело и прерывисто дыша в пустой темноте квартиры. Влад понятия не имел, что кунiм — это ласковое «солнышко мое», а святое для каждого казаха aйналайын — это глубочайшее, нежное «милый мой, родной», в которое Миша вкладывал всю свою скрытую, непривычную для Питера заботу.  Влад сидел в своем добровольном аду, искренне считая себя самым оплеванным и обхуесошенным человеком в этом городе, даже не подозревая, что Миша своими сообщениями на самом деле пытался удержать его рядом всеми силами. Тяжелый, оглушительный стук в железную входную дверь заставил Влада вздрогнуть. Миша не шутил — он реально вытряс из Паши адрес и приехал. Глухие, требовательные удары сотрясали хлипкую обшивку, эхом отдаваясь в пустой, погруженной во мрак прихожей. Влад подорвался с пола, ведомый чистой, ослепляющей яростью. Внутри него все клокотало от обиды, от этих бесконечных, как ему казалось, изощренных издевательств в тг. Ему было похуй, как он выглядит — с растрепанными волосами, красными глазами и в мятой футболке. Он подлетел к двери, скрежетнул замком и резко, с силой распахнул ее, готовый выплеснуть на порог всю скопившуюся кислоту. — Ты че, еблан, ломишься?! Вовсе берега попутал?! — с порога заорал Влад, тяжело дыша и наступая на Мишу. Голос сорвался на хриплый, безумный крик. — Приехал поглумиться, да?! Мало ты меня в переписке хуями обложил своими степными?! Мало тебе?! Катись нахуй отсюда, уебок! Миша, застывший на пороге в своем неизменном черном пальто, от которого пахло уличным холодом и тем самым тяжелым табаком, даже не шелохнулся. Он молча выдержал этот шквал чужого безумия. В его темных глазах не было злости — только глубокая, усталая решимость. Не дав Владу закончить очередную матерную тираду, Миша резко шагнул вперед, прямо вглубь прихожей, и с силой захлопнул за собой дверь. В ту же секунду его крепкие, тренированные руки обхватили Влада за широкие плечи, намертво прижимая к себе. — Пусти, сука! — дернулся Влад, пытаясь вырваться, колотя ладонями по чужой груди, но Миша держал намертво. Он буквально впечатал Влада в свое пальто, утыкаясь носом в его растрепанную макушку. — Тихо. Тихо, Дикиджи, хорош орать, — раздался над ухом Влада невыносимо нежный, бархатный шепот. — Все, остынь, мал... Хватит дурью маяться. Миша медленно, успокаивающе задышал ему в шею, и его большие ладони начали плавно, гипнотизирующе поглаживать Влада по спине, сбрасывая с того это бешеное напряжение. Этот теплый, родной кокон подействовал почти мгновенно. Влад обмяк.  Его руки бессильно опустились на мишины плечи, дыхание выровнялось, а к глазам снова подступили предательские, тяжелые слезы. Ему стало так уютно, так правильно в этих руках, что весь его выстроенный расизм окончательно превратился в пепел. Миша почувствовал эту капитуляцию. Его поцелуи — невесомые, едва ощутимые — мазнули по виску Влада, по скуле, спускаясь к подбородку. Дыхание казаха становилось все более рваным и горячим. Его ладони, продолжая свое плавное, тягучее движение, медленно скользнули по лопаткам Влада вниз, к пояснице, а оттуда, собственнически и мягко, начали спускаться ниже, очерчивая бедра и мягко ложась на его задницу через ткань домашних штанов. Влад судорожно вздохнул, полностью растворяясь в этих прикосновениях, пока Миша, окончательно расслабившись от своей победы, не прошептал ему прямо в губы: — Вот так... Всё нормально, жаным. Это слово прозвучало как выстрел стартового пистолета. Для Миши это был выдох облегчения, но для Влада, в чьем воспаленном мозгу это до сих пор переводилось как «еблан» или «чмо», это стало последней каплей. Его словно облили ледяной водой прямо в момент наивысшей нежности. «Он лапает меня и продолжает оскорблять» — вспыхнуло в голове. — Да пошел ты нахуй! — с диким, раненым ревом Влад уперся ладонями в грудь Миши и с такой силой толкнул его от себя, что казах, не ожидавший отпора, отлетел назад, больно ударившись спиной о входную дверь. Чужие руки мгновенно соскользнули с его тела. — Не смей меня так называть, тварь! Пошел вон из моей хаты! Вон! За тяжелой металлической дверью квартиры воцарилась зловещая, монументальная тишина, но Влад знал — этот сумасшедший казах никуда не ушел. Миша, судя по глухому шороху и ленивому стуку зажигалки, устроился прямо на бетонном полу лестничной клетки, подперев спиной дверной косяк. Он забаррикадировал выход намертво, превратив питерскую хрущевку Влада в добровольную одиночную камеру. Любая попытка тихо приоткрыть замок или проскользнуть мимо была обречена на полный провал. Время на настенных часах в прихожей неумолимо, с каким-то издевательским тиканьем подползало к одиннадцати вечера. Влад мерил шагами узкий коридор, чувствуя, как внутри него закипает новая, совершенно жалкая волна паники. Мало того, что его только что переехало катком эмоционального насилия и этих непонятных, ранящих душу оскорблений, так теперь рушился его единственный план на остаток этой проклятой ночи. План был прост, как швейцарские часы: дождаться, пока все утихнет, дойти до круглосуточного магаза на углу, набрать охапку самых химозных, ледяных энергетиков и тупо пить их в темноте, упиваясь собственной обидой и жалея себя до самого утра. Это был его ритуал. Его извращенный способ справляться с дерьмом, когда мир вокруг трещал по швам. Влад подошел к двери вплотную, прижавшись лбом к холодному косяку. Во рту было сухо от пережитых криков и слез, а желудок сводило от глухого, злого раздражения. Через тонкую щель снизу в квартиру отчетливо потянуло знакомым, едким и горьким запахом тяжелого самокруточного табака. Миша сидел там, курил свою дрянь и караулил его, как цепной пес. — Сука... — тихо, в кулак выругался Влад, чувствуя, как к горлу подкатывает глухая, детская обида. Одиннадцать вечера. Сейчас в Питере закроются нормальные отделы, в магазах иссякнут остатки его любимого кислого энергетика, а он так и останется сидеть здесь — трезвый, злой, без капли кофеина, один на один со своими мыслями о том, как Миша лапал его за задницу и одновременно ласково припечатывал этим своим ебаным жаным Влад со злостью пнул ногой пуфик в прихожей, понимая, что этот раунд он проиграл еще до его начала. За дверью в ответ на этот грохот послышался короткий, тихий и невыносимо довольный смешок Миши. План созрел в голове Влада мгновенно — отчаянный, глупый, но кажущийся сейчас единственным спасением для его уязвленного эго. Он сделает вид, что сдался. Поманит этого казаха призраком перемирия, заставит сбегать для него в магазин, а потом просто захлопнет дверь перед его носом. Влад сделал глубокий вдох, натянул на лицо маску уставшего похуизма и резко дернул замок. Миша действительно сидел на корточках, привалившись спиной к стене. В тусклом желтом свете подъездной лампы его смуглая кожа казалась золотистой, а растрепанные темные пряди падали на лоб, делая его образ до невыносимости, до дрожи в коленах красивым. При виде открывшейся двери Миша лениво поднял голову, и в его антрацитовых глазах мелькнула победная ухмылка. — О, соизволил-таки, — бархатно хмыкнул Миша, поднимаясь во весь рост и отряхивая пальто. — Ну че, Дикиджи, поршни остыли? — Заткнись, — хмуро бросил Влад, не пуская его через порог и удерживая дверь рукой. — Короче. Мы поговорим. Спокойно и нормально, без криков. Но у меня условие. Я со вчерашнего дня на нервах, башка раскалывается. Сгоняй в круглосуточный на углу, принеси мне три банки энергетика. Самого кислого, яблочного. Принесешь — я впущу тебя, и мы сядем и все обсудим. Идет? Миша прищурился, сканируя его лицо своим тяжелым, проницательным взглядом. Он явно чувствовал подвох, но, видимо, желание наконец прекратить этот затянувшийся цирк перевесило. — Ладно, пижон, — Миша легко оттолкнулся от стены и поправил воротник. — Сиди тихо и никуда не дергайся, мал. Я быстро. Стоило шагам Миши затихнуть на лестничном пролете, как Влад захлопнул дверь и победно оскалился. Сердце колотилось где-то в районе горла. Минут пятнадцать он мерил шагами коридор, сходя с ума от предвкушения своей маленькой, пускай и детской мести. Наконец в подъезде снова раздался тяжелый шаг. Короткий стук в дверь. Влад открыл сразу. Миша стоял на пороге, чуть запыхавшийся от быстрого бега, а в его руке шуршал заветный черный пакет, сквозь который проступали ледяные контуры алюминиевых банок. На его безупречных губах снова блуждала эта мягкая, открытая полуулыбка — он искренне думал, что они сейчас помирятся. В этот момент Влада накрыло с новой силой. Он смотрел на это лицо — породистое, с четкими скулами и пухлыми губами, которое в глубине души, до ментальной судороги, до крика хотелось схватить в ладони и зацеловать до полусмерти. Покусать эти губы, стереть с них всю спесь и просто уткнуться носом в теплую смуглую шею. От этой мысли у Влада на секунду перехватило дыхание, но старая, застарелая обида за все эти оскорбления и тупая гордость расиста моментально выставили шипы. Влад резко, хищным движением вырвал пакет из рук Миши. — Спасибо за доставку, уебок, — выплюнул Влад, и прежде чем Миша успел хоть что-то сообразить, Влад с диким, скопившимся презрением плюнул прямо в это невыносимо красивое азиатское лицо. Капля слюны мазнула по идеальной скуле Миши. Глаза казаха в ту же секунду превратились в две ледяные, смертоносные щели, а улыбка мгновенно стерлась, уступая место глухому, страшному бешенству. Но Влад не стал дожидаться расплаты — он с силой рванул дверную ручку на себя и с грохотом захлопнул железную дверь, моментально провернув замок на все обороты. В прихожей повисла звенящая тишина. Влада трясло, пакет с энергетиками выпал из его ослабевших пальцев на пол, а за дверью раздался такой яростный, глухой удар кулаком, что косяк заходил ходуном. Влад прижался спиной к двери, сползая по ней на пол и тяжело дыша. Он сделал то, что хотел, он обхитрил Мишу и унизил его, но внутри почему-то выла черная, голодная пустота. Под утро Питер заволокло серым, липким туманом, который выползал из подворотен и размазывал неоновые огни редких фонарей. Влад забылся рваным, тяжелым сном прямо на диване, в одежде, обнимая пустую банку из-под яблочного энергетика. Химия и тонны сахара не принесли облегчения, лишь оставили во рту противный химический привкус и тяжесть в висках. Около пяти утра тишину квартиры безжалостно разрезал визг уведомлений. Телефон на полу вибрировал, не затыкаясь, словно бешеный. Влад разлепил сухие, воспаленные глаза. Каждое новое жужжание отдавалось в черепушке тупой болью. Первой мыслью было нащупать мобильник, вслепую ткнуть на аватарку Миши и нажать кнопку «заблокировать», чтобы навсегда отрезать себя от этого невыносимого, ломающего мозг казаха. Влад уже занес палец над экраном, но какая-то подсознательная, дикая, необъяснимая сила заставила его замереть. Рука опустилась. Влад сел на диване, подтянув колени к груди, и в тусклом предрассветном свете принялся читать. Миша был пьян. В говно. Это читалось в каждой строчке, в каждой опечатке и кривом наборе букв. Очевидно, после позорного плевка в лицо он поехал в какой-то ночной клуб или бар заливать тоннами алкоголя свое уязвленное азиатское эго. И теперь его прорвало. Миша: «ддикиджи блять. ыт сука думаешм самвй умный да?? пкект забрал и радкуешся мал конченый» Миша: «плеснкл мне в лицо ну ты и тварь влад у меня досихпор горит все блять. но я не могу наетбя злится сукаааа почемуты тауой еблан к0шаканым мле» Влад судорожно выдохнул, впиваясь глазами в экран. Кошаканым. Сердце сделало болезненный кувырок. Влад пьяно и зло прищурился. Из-за кривого шрифта и пьяных букв слово казалось еще более зловещим, похожим на какое-то древнее, изощренное проклятие. В воспаленном мозгу Влада, который упорно продолжал переводить все это через призму дворовой матерщины, кошаканым вырисовалось как что-то запредельно унизительное. Что-то вроде «подстилка», «грязная сука» или «уебище». Его затрясло от обиды. Миша, даже будучи в хлам, умудрялся находить в своем лексиконе слова, которые заставляли Влада чувствовать себя ничтожеством. Но сообщения продолжали сыпаться, как из сломанного автомата. Миша: «я ег о убью есди ктотт к тнбе подойлеи. ты толко мрй понел да?? ниуому не отдам этон ебнуьый питерский демил. балапаным ты моу конченый» Миша: «сри сорлы.. сижу в такси еду хцй знает кула. всн равео приеду и заьеру тнбя. ботам мле» Балапаным. Ботам. Влад листал эту бесконечную ленту пьяного бреда, чувствуя себя законченным, конченым мазохистом.  Слезы, крупные и горячие, снова начали застилать глаза, капая прямо на мерцающее стекло телефона. Зачем он это читает? Зачем он делает себе больно? Ему казалось, что Миша сейчас, пользуясь своим состоянием, выливает на него ушаты самого отборного, грязного дерьма, хуесосит его с ног до головы, припоминая и подножку, и раздевалку, и этот несчастный плевок. Влад искренне верил, что балапаным и ботам — это финальные аккорды в его унижении, что-то на уровне «мразь» и «шлюха». Он выключил телефон и отшвырнул его на другой конец дивана, утыкаясь лицом в ладони и тихо, сломленно всхлипывая в серой темноте комнаты. Его бесило, что даже сквозь эти оскорбления он продолжал до безумия, до боли в ребрах хотеть этого парня. Влад выл от жалости к себе и ненависти к Мише, абсолютно не зная, что пьяный в стельку Миша, размазывая слезы по лицу в кузове питерского такси, отправлял ему самые нежные слова, на которые только был способен мужчина в его культуре. Влад задыхался от выдуманных обид, понятия не имея, что кошаканым — это трепетное «котеночек мой» , «балапаным» — беззащитное «цыпленочек мой», а «ботам» — ласковое, идущее от самого сердца «верблюжонок мой». Миша клялся ему в любви на языке степей, а Влад сидел в своей бетонной коробке, уничтоженный тем, как изощренно его, по его собственному мнению, смешивают с грязью. Утренний свет Питера, пробивавшийся сквозь шторы, казался Владу серым и грязным, как вода в обводном канале. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, со шмыгающим носом и опухшими от слез глазами. Химия и тонны сахара от энергетиков оставили во рту противный привкус, а внутри всё горело от мысли, как искусно Миша обхуесосил его в прошлых сообщениях. Телефон, затихший было на пару минут, вдруг снова тяжело и криво завибрировал в ладони. Влад вздрогнул, ожидая увидеть очередную порцию заумных казахских матов, но пьяного Мишу, судя по всему, окончательно унесло в русло агрессивной, первобытной похоти. Строчки поползли по экрану — рваные, с кучей опечаток, выдающие его абсолютно невменяемое состояние. Миша: «уоррче дикиджи. ищи дома презеиыаиивыб блять. щас доеду на тауси и трвхну теья теб жестко за все твпе плведение» Миша: «ща вск твти слезы вытебу за рпздеыалку и за плнвок убью назуй готлвься мал живым не уйдешш» Влад замер, вчитываясь в эти пьяные каракули. Сердце моментально сделало болезненный, сумасшедший кувырок, а понизу живота разлился тягучий, томительный жар. Это была прямая, грязная угроза, от которой у питерского пижона перехватило дыхание. Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы разозлиться на этот пьяный наезд, как вдруг экран моргнул, и Миша прислал догоняющее сообщение. Видимо, в его отключенном алкоголем мозгу сработал какой-то базовый, чисто механический тумблер контроля. Миша: «зотя не.. преииуи у меня естб в кармаге сука. сижи ровео» Влад тупо уставился на эти кривые «преииуи у меня естб в кармаге». Секунду в комнате стояла полная тишина, а потом тихий, сиплый смешок сам собой вырвался из его груди. Влад прижал ладонь к губам, но сдержаться уже не мог. Напряжение последних суток, дикая ревность, слезы, выдуманные унижения и этот пафосный криминальный триллер, который он сам себе выстроил, — всё это в одно мгновение лопнуло, как мыльный пузырь, от этой нелепой, пьяной приписки. Влад захихикал. Сначала тихо, утыкаясь носом в колени, а потом в голос, искренне, до колик в животе. Это был первый нормальный смех за все эти дни. Этот сумасшедший казах ехал к нему в хлам, еле попадая пальцами по буквам, обещал размазать его по кровати за плевок, но даже в состоянии полного неадеквата пьяный мозг выдал: «презики у меня есть». Позаботился блять, решил, что Дикиджи со своей колокольни точно всё проебет. — Ну и сука же ты, Миша... — сквозь смех прошептал Влад, вытирая выступившие от хохота слезы. Вся его выдуманная обида на оскорбления на секунду отступила, уступая место шальному, горячему ожиданию. Влад поднялся с пола, по-прежнему тихо улыбаясь, и пошел в сторону прихожей.  Обхитрить Мишу у него, может, и получилось один раз, но сейчас Влад отчетливо понимал: когда эта злая, пьяная в стельку азиатская катастрофа доедет-таки на своем такси и завалится в квартиру, бежать он уже точно никуда не станет. Влад стоял у двери, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Смех от глупого сообщения про презервативы быстро сменился новой волной панического, злого азарта. На часах было начало седьмого утра, когда под окнами хрущевки наконец хлопнула дверь такси, а спустя пару минут на лестничной клетке раздался тяжелый, неровный шаг. Миша не просто приехал — он едва держался на ногах. Влад услышал, как тот глухо плечом привалился к косяку, пытаясь нащупать звонок. Влад резко рванул замок и распахнул дверь, готовый с порога выдать Мише всё, что он думает о его пьяных угрозах, казахских матах и ночных визитах. — Ты че, вообще берега попутал, нах... — начал было орать Влад, но договорить ему не дали. Миша, стоило двери открыться, просто качнулся вперед, тяжело рухнув на Влада всем своим весом. От него разило дорогим алкоголем, едким табачным дымом и уличным холодом. Кое-как удержав равновесие, Влад попятился вглубь прихожей. Миша, не говоря ни слова, ногой захлопнул за собой дверь, заставив замок щелкнуть, и тут же, прямо в куртке, потащил Влада за собой. На ногах он стоял паршиво, но хватка у него оставалась железной. Кое-как дотащив Влада до спальни, Миша без церемоний завалился на край дивана, увлекая пижона за собой. Влад попытался брыкаться и наконец выдать заготовленные маты, но пьяный казах просто сгреб его в охапку и усадил к себе на колени, намертво окольцевав чужую талию своими длинными, сильными руками. — Тихо... тихо, мал, — хрипло, пьяно пробормотал Миша прямо Владу в шею, обжигая горячим дыханием. Его капюшон слетел, растрепанные волосы лезли в лицо, а глаза были полузакрыты, но в них всё еще горело то самое упрямое, собственническое бешенство. — Допизделся? Наплевал мне в лицо... Думал, не найду? Влад замер, чувствуя, как его возмущение тает с бешеной скоростью. Вместо обещанной жесткой расправы Миша просто... тискал его. Сильно, жадно, до хруста в ребрах, словно пытался убедиться, что этот невыносимый питерский дурак никуда не сбежит. Его большие, горячие ладони бесцеремонно залезли под футболку Влада, сминая кожу на пояснице и поднимаясь выше, к лопаткам. Миша утыкался носом в его ключицы, терся щекой о плечо, пьяно и прерывисто вздыхая. — Пусти, придурок, я тяжелый... — уже совсем беззлобно буркнул Влад, хотя сам даже не пытался подняться. Наоборот, он медленно, податливо расслабился, позволяя устраивать на себе этот пьяный, хаотичный тактильный беспредел. — Не пущу нахуй, — пробормотал Миша, сильнее сжимая бедра Влада своими коленями и продолжая его тискать, перебирая пальцами ткань домашних штанов. — Будешь сидеть тут. Мой... дебил. Влад сидел на чужих коленях, чувствуя, как внутри разливается сумасшедшее, сладкое тепло. Миша был невменяем, он едва соображал, но то, с какой отчаянной, животной нежностью он сжимал его в объятиях после всех ночных ссор, говорило громче любых слов. И Влад, уткнувшись лбом в плечо пьяного казаха, впервые за эти сутки почувствовал, что всё наконец-то встало на свои места. Миша, несмотря на сильное опьянение, действовал со слепой, неоспоримой уверенностью человека, привыкшего забирать свое. Его хватка на талии Влада стала еще жестче, лишая любой возможности отстраниться. Пьяный туман в глазах казаха смешался с темным, тяжелым вожделением, которое больше невозможно было сдерживать. — Я же сказал, что отымею тебя за всё, Дикиджи, — хрипло, прямо в губы выдохнул Миша, и в его голосе прозвучала опасная, вибрирующая сила. Он рваным движением перехватил Влада за затылок, жестко вплетая пальцы в его волосы, и заставил опуститься ниже, на колени перед диваном. Влад тяжело дышал, его сердце колотилось в самые ребра, а по телу крупной дрожью пробегал жар. Мысль о сопротивлении даже не возникла — животное, магнетическое притяжение к Мише парализовало волю, оставляя лишь горячее, покорное ожидание. Миша быстрым, резким движением расстегнул свои брюки. Влад сглотнул, глядя на его крупное, уже полностью напряженное и горячее достоинство, от которого исходил дразнящий, интимный запах. Времени на подготовку или нежные прелюдии пьяный казах оставлять не собирался. Его ладонь на затылке Влада сжалась сильнее, фиксируя голову. — Бери, — коротко и властно приказал Миша. Влад подался вперед, приоткрывая рот и принимая горячую, пульсирующую плоть. Губы сразу же растянулись до предела. Первое движение Миши было глубоким и бескомпромиссным — он сразу же толкнулся вперед, входя на всю длину и заставляя Влада судорожно сжать пальцами его бедра. Горло обожгло непривычным, сильным давлением, из глаз Влада брызнули непроизвольные слезы, окрашивая ресницы влажным блеском. Миша поймал этот рваный ритм. Он двигал бедрами уверенно и размеренно, глубоко вбиваясь в податливое, мокрое тепло чужого рта. Его пальцы на затылке Влада направляли каждое движение, не позволяя отпрянуть. Влад с ума сходил от звуков — глухих шлепков его собственных губ о основание мишиного члена, тяжелого, прерывистого дыхания казаха над головой и своего собственного хриплого, сдавленного мычания. Во рту быстро скапливалась слюна, стекая по подбородку Влада, но Мишу это только сильнее заводило. Он грубо, до упора толкался внутрь, заставляя Влада раз за разом принимать его полностью, чувствуя основанием языка каждую венку и бешеное пульсирование. — Сука, Дикиджи... какой же ты хороший, — грязно и тихо выругался Миша, сильнее выгибаясь в пояснице. Ритм стал быстрее, жестче. Миша дышал всё тяжелее, его пальцы до боли впивались в волосы Влада, притягивая его лицо вплотную к своему паху. Влад чувствовал, как внутри казаха закипает финал, и сам подавался навстречу, полностью отдавая контроль над своим телом. Последние несколько толчков были самыми глубокими и резкими — Миша вошел до самого предела, замирая, и с глухим, хриплым стоном излился глубоко в горло Влада, заполняя его рот тягучей, горячей порцией своей спермы. Влад сглотнул, принимая всё до последней капли, чувствуя на губах солоноватый привкус. Миша медленно, тяжело дыша, потянул его за волосы вверх, заставляя подняться с колен и сесть рядом на диван.  Взгляд казаха был затуманенным, но в нем читалось сытое, абсолютное торжество. Влад привалился к его плечу, слизывая с губ остатки влаги, чувствуя, как внутри него окончательно выгорают остатки прежней гордости, уступая место этой безумной, подчиняющей связи. Позднее майское солнце Питера, пробившись сквозь пыльные шторы, лениво расчертило комнату золотистыми полосами. Пьяный туман окончательно рассеялся, оставив после себя лишь легкую сухость во рту и кристальную, звенящую ясность мыслей. Влад проснулся от ощущения невероятной, почти удушающей тяжести. Миша спал, намертво сгребя его в охапку, закинув на него тяжелую ногу и уткнувшись носом прямо в ямку между шеей и ключицей. Его длинные, сильные пальцы были по-хозяйски переплетены с пальцами Влада. После бурной ночи от их тел пахло сексом, остывшим потом и едва уловимым табачным шлейфом. Влад лежал неподвижно, боясь шевельнуться. Его челюсть до сих пор немного ныла после утреннего минета, но внутри, вопреки всему, разливалось странное, ленивое спокойствие. Вдруг Миша завозился. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл свои темные, антрацитовые глаза, в которых больше не было ночной хмельной мути. Пару секунд он просто соображал, где находится, а потом в его сознании, как на пленке, начали прокручиваться события прошедших суток: дикая истерика Влада в раздевалке, его побег, гневная переписка, плевок в лицо, сумасшедший приезд на такси... и то, как Влад со слезами на глазах орал про степные маты, которыми его якобы обложили. И тут до Миши дошло. Пазл в его голове сложился с таким громким ментальным щелчком, что казах едва не рассмеялся в голос. Этот пижон, этот гордый питерский бог льда, гроза района и главный расист университета, принял самые нежные, самые святые для любого казаха слова за грязные дворовые помои. Он искренне думал, что его хуесосят, и из-за этого жрал себя изнутри, плакал и давился энергетиками от жалости к себе. На безупречных губах Миши поползла хищная, невыносимо довольная и сытая ухмылка. Он покрепче прижал Влада к себе, чувствуя, как тот мгновенно напрягся под его руками, ожидая очередной порции разборок. Миша наклонился к самому уху Влада, почти касаясь губами мочки, и обжег его горячим, утренним дыханием. Его голос, еще более хриплый со сна, завибрировал в ушной раковине Влада: — Ну ты и придурок, Дикиджи... — тихо прошептал Миша, а затем, намеренно растягивая гласные, выдал: — Жаным ты мой недоделанный. Влад дернулся, попытался вырваться из этих тисков, а его лицо моментально вспыхнуло пунцовым цветом от обиды и злости. — Пусти, сука! — хрипло огрызнулся Влад, упираясь локтями в чужую грудь. — Опять за свое?! Хватит меня обзывать, нахуй! Сказал же, не смей меня так называть! Но Миша только тише, гортанно рассмеялся, еще сильнее сжимая объятия и полностью блокируя любые попытки к бегству. Он и не думал ничего объяснять. Ему слишком, просто до безумия нравилась эта игра. Нравилось видеть, как Влад заводится с пол-оборота, как у него дрожат губы и как он злится, думая, что его уничтожают морально, пока на самом деле Миша мысленно целовал каждый сантиметр его тела. Эту тайну казах собирался хранить как можно дольше, смакуя чужую извращенную мазохистскую покорность. — Лежи ровно, алтыным, — промурлыкал Миша прямо в шею Владу, оставляя на бледной коже легкий, засасывающий поцелуй. — Сиди и слушай, раз языка нормального не понимаешь. Ты мой  кошаканым, понял? Мой личный, тупой балапаным. И ты будешь слушать это каждый день. Влад зажмурился, чувствуя, как от этих непонятных слов, произнесенных с такой интимной, давящей нежностью, у него по спине бегут огромные мурашки, а понизу живота снова разливается жар. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что Миша сейчас изобретательно кроет его последними словами, карая за утренний горловой заплыв, но именно от этого осознания его раненая, безумная душа парадоксальным образом чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности в этих сильных азиатских руках. Комната, залитая густым майским солнцем, казалась душной и замкнутой, словно весь остальной Питер перестал существовать за пределами этих стен. Влад лежал, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как простыня под ним медленно нагревается от весеннего тепла. Миша над ним не просто доминировал — он забирал свое пространство с ленивой, тяжелой уверенностью, не оставляя Владу ни единого шанса на глоток воздуха. Миша лениво потянулся к своим брошенным на пол брюкам. В тишине спальни сухо зашуршал плотный карман. Пальцы казаха уверенно нащупали внутри гладкий, прямоугольный блистер — два презерватива, плотно спаянные между собой, и небольшой пластиковый пробник смазки, который шел в комплекте в той же упаковке. Миша выудил все это наружу. Он на секунду замер, разглядывая прозрачный саше-пакет с лубрикантом, а затем с тихим, едва слышным смешком спрятал его в карман домашних шорт Влада, висевших на спинке стула. Ему не нужна была искусственная смазка для того, что он собирался сделать дальше. Ему нужно было, чтобы Влад прочувствовал каждое его движение, каждую крупицу его пьяного, застоявшегося за ночь упрямства. Влад краем глаза уловил это шуршание. Он дернул плечом, пытаясь перевернуться, но тяжелое, горячее бедро Миши тут же перекрыло ему любое движение, намертво прижимая к матрасу. — Куда подорвался, пижон? — над самым ухом раздался низкий, бархатный голос Миши. В нем уже не было ночной невменяемости, но проснулась опасная, утренняя хрипота. — Я же сказал тебе еще в такси: живым ты у меня сегодня не слезешь. За вчерашнее надо отвечать, мал. — Пошел ты... — глухо выдавил Влад в подушку, но его пальцы сами собой судорожно сжали край простыни. Миша зубами разорвал плотную фольгу первого презерватива. Звук получился резким, сухим, заставившим Влада сглотнуть скопившуюся слюну. Спустя секунду Влад почувствовал, как Миша бесцеремонно раздвинул его ноги своими коленями, устраиваясь сзади. Прохладный латекс мазнул по уже разогретой, напряженной коже, и Влад крупно вздрогнул, выгибая спину. Он ждал мата, ждал привычных питерских оскорблений, к которым привык в курилках универа, но Миша зашел с совершенно другой стороны. Он наклонился ниже, практически ложась на широкую спину Влада, и его горячие губы коснулись влажной от пота шеи. — Сейчас я тебе покажу, кто ты такой, Дикиджи, — прошептал Миша, и его пальцы жестко впились в бедра Влада, фиксируя их в нужном положении. — Будешь у меня ползать, кунiм. Влада словно током прошибло от этого тягучего, гортанного слова. Кунiм. В его голове, отравленной стыдом и выдуманной грязью, это прозвучало как финальный приговор, как самое ублюдское «сучка» или «шлюха», оброненное свысока. Влад рванулся вперед, до хруста в запястьях вцепляясь в спинку кровати. — Не смей, сука! — сорвался на крик Влад, оборачиваясь через плечо с красными, злыми глазами. — Хватит меня так называть! Трахнуть хочешь — трахай, но рот свой закрой! Но Миша только хищно, сыто прищурился. Ему не нужно было ничего объяснять. Видеть, как этот гордый парень ломается от обычных ласковых слов, принимая их за высшую степень унижения, было слишком извращенным, слишком сладким удовольствием. Миша уперся ладонями в матрас по обе стороны от головы Влада и без лишних предупреждений, мощным, единым толчком вошел внутрь. Влад захлебнулся собственным криком, который наткнулся на мягкую ткань подушки и превратился в глухой, животный стон. Боль от резкого, сухого проникновения ослепила его на секунду, заставив вытянуться в струну и судорожно втянуть в себя воздух через плотно сжатые зубы. Миша зашел глубоко, до самого упора, заставив хлипкий деревянный каркас кровати жалобно и громко скрипнуть в утренней тишине. Казах замер на несколько секунд, давая телу Влада привыкнуть, сжаться вокруг него плотным, горячим кольцом. Его дыхание было тяжелым, рваным, опаляющим лопатки Влада. Миша не собирался жалеть пижона; его пальцы с дикой силой впились в тазовые кости Влада, буквально впечатывая его пах в матрас. — Вот так, сука... Терпи, — грязно выдохнул Миша прямо в бледную, напряженную шею, а затем сделал первый, короткий и жесткий толчок назад-вперед. — Терпи, жаным. Ты же сам этого хотел, когда на катке меня тряс? Сам нарывался. Жаным. Это чертово слово снова ударило Влада наотмашь, похлеще любого физического стимула. В его воспаленном восприятии это тягучее жаным сейчас переводилось как «подстилка» или «конченый». Ему казалось, что Миша не просто берет его тело — он ломает его достоинство, макает лицом в грязь, ласково и размеренно хуесося на своем языке прямо в процессе. Влада захлестнула такая дикая, удушливая волна злости и унижения, что он попытался рвануться вперед, уползти от этого невыносимого давления. — Пусти... пусти, тварь! — прохрипел Влад, скребя ногтями по простыне и оставляя на ней глубокие борозды. Из глаз, против воли, брызнули горячие, злые слезы, размазываясь по щекам. — Не называй меня так! Хватит! — Хуй тебе, — лениво и жестоко отрезал Миша. Он перехватил Влада поперек груди одной рукой, намертво блокируя любые попытки к бегству, а второй рукой сильно потянул его за волосы назад, заставляя выгнуть шею под неестественным, изломанным углом. Миша поймал свой бешеный, первобытный ритм. Он начал вбиваться в Влада глубоко, хлестко, безжалостно. Каждое движение сопровождалось глухим, влажным шлепком кожи о кожу и тяжелым, прерывистый скрипом кровати. Миша искусно смешивал грязный, привычный русский мат с нежными, певучими казахскими словами, сознательно превращая эту близость в изощренную ментальную пытку для Влада. — Смотри на меня, блядинка, — приказал Миша, толкаясь внутрь с такой силой, что у Влада перед глазами поплыли цветные круги. — Смотри, какая ты послушная сучка, ботам… Мой маленький, грязный ботам. Будешь у меня скулить до самого вечера, понял? Ботам прозвучало из уст Миши как самое последнее, грязное ругательство — как «шлюха» или «ничтожество». Влад закусил губу до крови, чтобы сдержать позорный, ломающийся всхлип. Его трясло от этой дикой смеси оргазмического удовольствия, которое крупными волнами поднималось от паха вверх по позвоночнику, и этой выжигающей, черной обиды. Он ненавидел Мишу в эту секунду всем сердцем, ненавидел его безупречное лицо, его силу, его язык — и одновременно сгорал от желания раствориться в нем полностью, без остатка. Ритм, который навязал Миша, становился все более рваным и яростным. Комната наполнилась тяжелыми, влажными звуками, от которых у Влада горели уши. Каждое движение казаха отзывалось внутри пижона резкой, ослепляющей вспышкой — смесью чистой, концентрированной боли и зашкаливающего, первобытного удовольствия. Миша вбивался в него под углом, заставляя Влада раз за разом прогибаться в пояснице, ловя ртом душный утренний воздух. — И че молчишь? — тяжело дыша, прорычал Миша прямо ему в висок. Пальцы казаха, перепачканные потом, скользнули с волос Влада на его лицо, грубо заставляя повернуть голову. — Язык проглотил? А вчера на пороге так красиво орал. Куда вся твоя спесь делась, айналайын? При звуке этого длинного, гортанного слова Влада буквально передернуло. Айналайын. В его голове, взращенной на суровых питерских понятиях, это прозвучало как запредельно грязное комбо. Что-то уровня «конченый пидор» или «опущенный». Ему казалось, что Миша прямо сейчас, пользуясь его беспомощностью, макает его головой в унитаз собственного превосходства, смакуя каждое буквосочетание своего непонятного языка. От этой мысли к горлу Влада подкатил огромный, горький ком. Слезы уже не просто капали — они текли сплошным потоком, размазываясь по подушке. — Завали... завали ебало, Миша! — сорвался на хриплый, ломающийся крик Влад, пытаясь дернуться всем телом назад, чтобы хоть как-то сбить этот убийственный темп. — Тварь... Какая же ты тварь! Хватит меня хуесосить блять! Трахай молча! Миша в ответ лишь гортанно, низко рассмеялся. Этот плач, эта ярость и тотальное непонимание Влада заводили его до такой степени, что внутри парня проснулся настоящий, голодный зверь. Он перехватил Влада за бедра еще жестче, до синяков вдавливая свои пальцы в его кожу, и сделал три мощных, быстрых толчка подряд. Кровать со скрежетом сдвинулась на пару сантиметров по паркету. — Хуесосить? — с издевкой переспросил Миша, на секунду замедляя ход, но лишь для того, чтобы тут же с силой провернуться внутри Влада, заставляя того шумно, беспомощно всхлипнуть. — Да я с тебя всю твою пижонскую дурь сейчас выбью, кошаканым. Будешь знать, как мне в лицо плевать. Ты у меня до зачета по углам шхериться будешь, мразь малолетняя. Кошаканым. Ещё одно оскорбление. Влад зажмурился настолько сильно, что перед глазами полыхнули белые искры. Его бесило, до безумия вымораживало, что он не может ответить так же хлестко, что он заперт в рамках своих русских матов и не способен вернуть Мише эту изощренную словесную грязь. Но самое страшное и унизительное для Влада было в другом — его собственное тело предательски реагировало на эти помои. Понизу живота разливался такой плотный, болезненный жар, что Влад уже едва мог контролировать свои собственные стоны, которые против его воли становились все тоньше и жалобнее. Миша не собирался сбавлять обороты. Напротив, видя, как Влад буквально плавится под ним от этой дикой смеси оргазмического шока и упрямой ярости, он стал толкаться еще глубже, заставляя пижона то и дело выгибаться дугой. Латекс презерватива натянулся до предела, внутри Влада всё горело от трения и нарастающего, невыносимого давления. — Ну че ты притих, алтыным? — хрипло, сорванным голосом выдохнул Миша, и его зубы резко, больно прикусили кожу на плече Влада. — Скажи мне что-нибудь. Поори еще на меня. Скажи, какой я уебок, давай. Алтыным. Влад судорожно сглотнул, чувствуя, как это очередное непонятное слово, словно раскаленный нож, входит прямо в его израненное эго. В его голове алтыным мгновенно трансформировалось в издевательское «дешевка» или «грязь». Ему казалось, что Миша упивается своей властью, миксуя русские маты с этой гортанной степной речью, чтобы показать Владу его истинное, самое ничтожное место в этой комнате. Влад попытался выпрямить затекшие руки, опереться о матрас, но силы стремительно покидали его. Тело горело, а член, зажатый между его собственным животом и простыней, уже исходил липкой, прозрачной влагой. — Хватит... — из последних сил прохрипел Влад, поворачивая к Мише лицо, по которому размазались злые, соленые слезы. Губы Влада дрожали, а в глазах стояла такая глухая, детская обида, что любой другой на месте Миши уже давно бы остановился. — Хватит меня... так называть. Пожалуйста, Миш... Заебал. Заебал обзывать меня. Но для Миши этот надломленный, уязвимый шепот стал финальным триггером. Видеть этого высокомерного питерского парня настолько сломленным, настолько подчиненным его воле и его языку было высшим наркотиком. Миша перехватил Влада за талию двумя руками, приподнимая его бедра еще выше, и пошел на финал — быстро, мощно, безжалостно, вбиваясь в него всем телом так, что у Влада перехватило дыхание. — Буду, сука. Буду называть тебя так всегда, — тяжело, рвано дыша, зарычал Миша прямо ему в затылок. Его движения стали хаотичными, дикими. — Потому что ты мой, Дикиджи. Мой, понял ты, балапаным? До конца дней моих будешь моим... уебищем. Балапаным. Последний гвоздь в крышку гроба владовой гордости. Влад зажмурился, и в этот самый момент, под натиском очередного сокрушительного, глубокого толчка, его собственное тело не выдержало. Зрение Влада окончательно застелила белая пелена, и он сорвался на высокий, хриплый крик, кончая прямо на простыню, без единого прикосновения к себе — чисто от этого сумасшедшего, ментального и физического перегруза. Вслед за оглушительной, ослепляющей вспышкой собственного оргазма Влад почувствовал, как Миша над ним сделал последние, самые глубокие и тяжелые толчки. Казах хрипло, утробно зарычал, до боли впиваясь пальцами в бедра Влада и ломая его сопротивление в последний раз. Всё его крупное тело мелко задрожало, когда он с глухим стоном излился внутрь, намертво прижав Влада к пропотевшему матрасу и замирая в этой измученной, сытой неподвижности. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только их общим, загнанным дыханием. На хлипком каркасе кровати, казалось, не осталось живого места, как и на теле Влада. Прошло несколько минут, прежде чем Миша медленно, с неохотой отстранился. Раздался сухой, шуршащий звук снимаемого латекса, а затем Миша тяжело повалился на бок, закидывая руку на лицо и пытаясь восстановить дыхание. Влад так и остался лежать лицом в подушку — опустошенный, выжатый до капли, со следами высохших слез на щеках и пульсирующей пустотой внутри. Его до сих пор мелко трясло. Он чувствовал себя самым униженным и оплеванным человеком в этом городе, искренне веря, что его только что жестко и методично смешали с грязью на двух языках сразу. Миша повернул голову, глядя на эту сгорбленную, обиженную спину. Его взгляд, теперь совершенно ясный и трезвый, потеплел. Он лениво протянул руку, собственнически притягивая Влада спиной к своей груди, и уткнулся носом в его растрепанный, влажный затылок. Влад попытался вяло брыкнуться, но сил не было совершенно. Он лишь глухо пробормотал в подушку: — Урод... Какая же ты тварь, Миша. Ненавижу тебя. Миша на это лишь тихо, гортанно хмыкнул, плотнее переплетая их пальцы и укрывая их обоих измятым одеялом. Он по-прежнему не собирался ничего переводить. Слишком ценным был этот извращенный, сладкий секрет, заставляющий гордого питерского парня так отчаянно и покорно ломаться в его руках. Засыпая под мирное тиканье часов, Миша оставил последний, невесомый поцелуй на чужом плече, мысленно обещая себе, что это сумасшедшее, выдуманное Владом унижение они повторят еще очень много раз.