Часть 2
Райнер.
Мы молчали. Может быть, не знали, как начать разговор, а может, мне так нужно было то тепло, которое исходило от Эрвина. Тишина рядом с ним была другой. Впервые за долгое время мне не хотелось искать оправдания самому себе.
И я стоял, закрыв глаза, и чувствовал это. Все тревоги и тяжёлые мысли сразу отступили, уступив место тихому, непривычному спокойствию.
И все же тишину нарушил я, открыв глаза и увидев в тени нераспустившийся цветок яблони. Он был маленьким и хрупким, как тот миг, когда я не успел спасти Эрвина.
— Этот нераспустившийся цветок кое-кого мне напомнил.
Вопрос, наверное, прозвучал странно, но, может быть, он бы его понял. Я не повернул головы, но затылком почувствовал, как он поднял взгляд и посмотрел на цветок, который я держал в руках.
— Кого же? — ответил он еще тише, так, чтобы услышал только я. Чтобы даже сад не мог услышать.
Я простоял еще минуту, подбирая слова, которые хотел сказать. Потом открыл глаза и все-таки ответил:
— Он напоминает мне тебя.
Я запнулся, подумав, что несу полный бред, но он не засмеялся. Просто стоял неподвижно, даже будто затаил дыхание, ожидая продолжения.
И я продолжил:
— Цветок настолько хрупок, что одно неверное движение или решение — и его не станет.
От прикосновения моей руки цветок аккуратно опустился на ладонь. Я повернулся к Эрвину лицом и протянул ему цветок обеими руками.
— Но если отдать его в надёжные руки...
Мы смотрели друг на друга, и я увидел в его глазах не насмешку, а серьёзность. Будто он действительно вслушивался в мои слова, какими они были.
Наши лица оказались до невозможности близко. Я замечал каждую черту его лица, каждую тонкую морщинку у глаз, сами глаза, которые теперь смотрели иначе — не так, как тогда, когда он отдавал приказы.
Этот взгляд был другим. Живым. И от этого ещё более притягательным.
И именно это тревожило меня сейчас сильнее всего. Не слова, которые он скажет. А может, и не скажет вовсе. Не молчание. А взгляд.
Я отвёл глаза, чтобы не смотреть на него, и тогда он ответил:
— Тогда я был в надёжных руках.
Я сразу повернулся к нему. Сердце замерло на мгновение. Даже сад, казалось, перестал шелестеть листьями.
Но я не был тем, кем мог бы стать для него.
Эрвин всё-таки принял цветок, протянув ко мне руки. Цветок мягко лёг в его ладони, и он так и остался стоять с ним. А у меня вдруг стало пусто в руках, и я опустил их вниз, чтобы не сделать какую-нибудь глупость.
— Не надо говорить так, как я о себе не думаю.
Он молчал, а я смотрел неотрывно в его глаза и продолжил:
— Я и сам не понимал, зачем мне это было нужно. Каждый вечер — и тогда, и сейчас, в мирное время — я задаюсь этим вопросом, но не нахожу ответа. Это было против приказа. Против всего, что меня учили. Но каждый раз, когда видел тебя в опасности, я всё равно делал один и тот же выбор.
Я опустил взгляд. Не хотел сказать чего-то лишнего, о чём потом, может быть, жалел бы всю жизнь. Ведь завтра я всё равно уплыву, и этот разговор останется здесь, в этом саду.
— Я тоже каждый раз задавался этим вопросом: зачем человек, который предал нас, спасает врага, — ответил Эрвин, глядя на меня. — Потом я понял, что дело было не во мне. А в тебе самом. Может быть, в какой-то степени мы похожи. И это не давало тебе покоя тогда и не даёт сейчас.
Я поднял глаза. Да, может быть, это и правда было так. Но я боялся признаться себе в этом.
— Мы ни в чём не похожи, — сразу отрезал я.
— Почему? — спросил Эрвин.
— Потому что ты справлялся со всем лучше, чем я. Ты шёл вперёд, а я не мог сделать этого сам — только по приказу. Там, где ты не сломался, я пал окончательно. Сломался. Нехотел жить дальше после того предательства, которое совершил. Мне казалось, что твоей воли хватит на нас двоих. Моей едва хватало на самого себя.
— Ты смотришь на меня только как на верхушку айсберга, — тихо ответил он. — Но никогда не заглядывал внутрь меня. Когда я увидел тебя снова, я не увидел только человека, которого сломала война. Я увидел человека, который всё равно продолжает спасать других. Этого мне было достаточно.
Он отвернул голову в сторону сада, будто боялся продолжить, а я просто стоял и смотрел на него.
— Что касается меня, я не горжусь, что отправлял людей на смерть. Каждая жизнь была дорога нам, но по-другому я не мог. Служить с людьми очень долго и видеть своими глазами, что они погибли, — это оставляет во мне шрам потери.
Может, и правда за этой строгостью и холодным расчётом скрывается что-то другое? Что он никому не показывал? Что где-то жил внутри него не только солдат, а человек, который свои чувства спрятал так далеко и надолго. Да, я не хотел его смерти, но не думаю, что это из-за каких-то чувств. Может, долг — сделать хоть что-то хорошее, а потом просто всё вошло в привычку. И это был бы честный ответ на вопрос.
— Ты не должен винить себя за это, — сказал я. Эрвин повернул голову в мою сторону и ответил:
— Как и ты — себя. — я хорошо понимал что Эрвин хочет что-то ещё сказать.
Его взгляд изменился, — наполнился грустью и печалью. Хотелось сказать, что бы продолжил, только не видеть этих глаз. И Эрвин услышал мою просьбу, продолжил.
— Ведь когда я узнал, что с вами делали ещё детьми, у меня ушла вся злость на тебя. Тогда злость была во всём: и в твоём предательстве, и в том, что ты спас меня, и в том, что мы сами недосмотрели за вами. А потом понял, что вины вашей в этом нет. Что в этом виноваты взрослые. А как лучше всего это сделать? Через детей. Детей легче всего убедить. Они ещё не умеют сомневаться.
Когда он это сказал, у меня глаза раскрылись от этого всего. Откуда он знает это? Ведь никто не разглашал этого, даже я никогда бы не сказал об этом никому, даже ему.
— Знаешь, ты ещё опаснее, чем я думал. Ведь никто, кроме Эрена, не знал, что с нами было. — И тут меня как осенило. — Эрен, но когда он успел сказать тебе? И вообще зачем?
Столько вопросов было в голове, что я успел задать только два. Ладошки вспотели немного от ожидания ответов. Эрвин это увидел и ответил:
— Я был у него в тюрьме перед битвой, и тогда он сказал мне всё, что надо было знать. А именно — о тебе. Ведь я должен знать всё о своём спасителе. И Эрен, конечно, не сразу рассказал всё. Но, задавая правильные вопросы, он сказал достаточно, чтобы перестать быть к тебе суровым, — ответил он, смотря в глаза. Вот ведь Эрен, всё-таки кто-то смог его расколоть.
И теперь понимаю, почему Эрвин стал смотреть на меня по-другому: каждое прикосновение ко мне — спокойное. Голос, который просил не быть героем там, где трудно. Вот почему он не дал Жану меня ударить за Марко — он уже всё знал. Хотя он мог бы этого не делать — ведь я заслужил это.
И когда я был один ночью в лесу, Эрвин подошёл тихо, встал рядом со мной, я задал вопрос: «Зачем он так поступил?» Он просто ответил: «Со временем я скажу тебе».
И вот теперь он сказал то, что обещал. Я вытер лицо рукой, осознавая, что это было сейчас. Что он хранил тайну, как и я. Я не знал, стоит ли продолжатьдальше этот разговор. Может, на сегодня новых открытий хватит. И узнаю что-то другое в следующий раз. Но мне интересно, помнит ли он то, что я сказал ему на стене Мария.
— Ты помнишь, что я сказал тебе на стене Мария? — Он смотрел так, как будто ожидал этого вопроса, и ответил:
— Помню. Ты сказал: «Оставайся на стене, не будь героем, от которого ничего не останется. И если всё-таки пойдёшь на глупость, ты возненавидишь меня за это».
Да, всё-таки он помнит это.
— Но я сделал всё по-другому. Потому что выхода не было. Зик убил бы ещё больше, чем я послал на этот бой.
— И я ведь возненавидел тебя. За твою глупость. За то, что не послушал, что я сказал. Я тогда подумал: «Вот ведь гадёныш такой».
Мы оба немного улыбнулись от этого.
— Ты действительно это подумал про меня? — немного прищурился Эрвин.
— Да. Мог бы и похуже подумать, но в голову пришло только это, — немного похвастался я, почесав затылок. И хорошо, что разговорперешёл в другую сторону.
— И всё равно спас.
— Всегда, — ответил я сразу серьёзным голосом.
Я ждал вопроса, но получил другое.
— Спасибо, что сделал это. Если бы не ты, не было бы этого разговора. Не было бы и дня, чтобы я не вспоминал об этом. Конец титанам. Я бы не узнал правду о них, не увидел бы спокойную жизнь. Всё время ждёшь, что вызовут на бой с титанами, но этого не происходит. Я благодарен тебе за это.
Последние слова просто добили меня. Я лишь поднял руку и нежно, аккуратно коснулся его щеки, сам не до конца понимая, что делаю. А может, и понимал. Может, мне и был нужен тот покой, который я ощущал на протяжении всего нашего разговора.
— Я не достоин всего этого от тебя, — сказал я. Пальцы сами скользнули по его щеке. Я даже не пытался их остановить.
Эрвин придвинулся ещё ближе, и теперь мы действительно стояли совсем рядом. Я ощутил его горячее дыхание на своих губах, когда он ответил:
— Ты достоин большего, Райнер. Ведь это единственное, что я могу тебе дать.
Но почему все внутри дрожит от этого тихого, близкого голоса, от того, как он произнес мое имя, от взгляда, который теперь скользил то по моим глазам, то по губам? Я и сам смотрел так же.
— Можно... я... — сам я боялся произнести это вслух.
Но именно этого мне и хотелось — не слов, а прикосновений. Я стоял и смотрел на Эрвина испуганными глазами в ожидании ответа.
Сад зашумел, листья яблонь тихо зашевелились от ветра. Он мягко окутал нас, как тёплое одеяло, словно всё вокруг замерло в ожидании.
И Эрвин без лишних слов сам потянулся ко мне и нежно поцеловал. Я перестал дышать, когда его теплые губы коснулись моих. Закрыл глаза и даже не заметил, как сам ответил на поцелуй — неловко, потому что это был мой первый поцелуй, но искренне. Неторопливо, словно весь мир мог подождать. И самое главное — нежно.
Будто я действительно принимал его благодарность, а он так же нежно отдавал ее мне. Я не заметил, как моя рука легла на талию Эрвина и чуть крепче прижала его к себе. Его ладонь осторожно опустилась мне на грудь, туда, где сердце билось так быстро, словно хотело вырваться наружу.
Мне стало не хватать воздуха, и я слегка отстранился, открыв глаза. Я смотрел на Эрвина, пока он не успел поднять ресницы. Его лицо было спокойным, красивым, и в этот момент мне снова захотелось коснуться его — бережно, почти боясь спугнуть.
Я сам потянулся к нему и поцеловал еще раз — уже увереннее, но все так же нежно. И он ответил мне тем же. Мы оба едва заметно дрожали, чувствуя, как внутри рождается что-то новое, незнакомое, но светлое. От этой близости ноги стали ватными, и я лишь крепче прижал Эрвина к себе за талию, будто боялся, что я упаду, что он исчезнет, если я отпущу.
Когда поцелуй прервался, я, тяжело дыша, положил голову ему на плечо. Эрвин только провёл рукой по моим волосам и поцеловал в лоб.
Это было такое простое прикосновение, а внутри от него стало ещё теплее. Эрвин, кажется, и сам был на пределе, но всё равно держался спокойно, будто всё под контролем.
