ars moriendi.

корона из терний — не божья печать,

а золото плоти, посмевшей восстать.

в зеркальных чертогах, где стынет эмаль,

два бога сплетают из гордости сталь.

мы выше небес, мы презрели творца,

вкушая тщеславие вместо венца.

аккреционный диск хрустального сада и тектоника чужого разума. орбитальный распад и геологическая агония в оранжерее расколотых амальгам. тяжеловесные, отлитые из неумолимо остывающего, отравленного свинца и густо, слой за слоем покрытые ядовитой, разъедающей малахитовой патиной безжалостного, нелинейного времени базальтовые плиты его мелко, лихорадочно дрожащих век приходили в свое первое, мучительное движение. обремененные многовековыми, безжалостно спрессованными под чудовищным давлением в десятки тысяч атмосфер геологическими пластами непереваренных, гниющих в вечной мерзлоте чужих экзистенций, невысказанных кошмаров и радиоактивных страхов, они размыкались с мучительной, отдающейся физическим осязанием острой боли тектонической неотвратимостью. это было в точности подобно тому, как в первобытном, раскаленном до ослепительно белого свечения океане нестабильной магмы медленно, со скрежетом, от которого лопаются барабанные перепонки, сдвигаются обреченные на фатальное лобовое столкновение континентальные плиты, стирая в мельчайшую, невесомую пыль целые хрупкие, не успевшие расцвести экосистемы. этот изнурительный, растянутый на субъективные тысячелетия процесс медленного, сопровождающегося глухим, низкочастотным внутренним гулом, заставляющим вибрировать костный мозг, разлома его личного, герметично запаянного свинцом внутреннего ландшафта, истонченного до обманчивой, предательской прозрачности ломкой, осыпающейся при малейшем прерывистом вздохе пленки непрестанным, безжалостным эрозийным трением о грубую наждачную бумагу изнанки объективного, равнодушного бытия, напоминал агонизирующее, противоестественное распускание уродливой, хтонической черной орхидеи. цветка-мутанта, вынужденного вопреки всем мыслимым и немыслимым законам ботаники и здравого смысла цвести в условиях абсолютного, вымораживающего до самых костей, лишенного даже намека на тепло космического вакуума. бутон этого плотоядного, инопланетного, пульсирующего собственной темной жизнью растения, чья хрупкая, испещренная пульсирующей венозной сетью микротрещин тончайшая, полупрозрачная на свету фарфоровая чашечка была уже безжалостно, методично, атом за атомом раздавлена невидимым, но осязаемым атмосферным давлением неумолимо надвигающейся чужой, колоссальной гравитации, все еще продолжал судорожно, с тупым, слепым упрямством обреченного на смерть смертника цепляться своими хрящеватыми, слепыми, непрерывно выделяющими едкую, растворяющую камень кислоту корнями за питательный, отравленный субстрат. этот ядовитый, насыщенный тяжелыми радиоактивными металлами и смертью гумус состоял из кристаллизованной, превратившейся в острые иглы человеческой желчи, пережженного в черный, пачкающий руки уголь пепла сгоревших от невыносимого перенапряжения нейронов и влажной, липкой, пахнущей давно окислившимся на воздухе железом могильной пыли. цветочек медленно, с душераздирающим скрипом преодолевая колоссальное гравитационное сопротивление собственной иссохшей, сломанной в десятках мест структуры, выворачивал свою влажную, истекающую густой, обжигающей, подобно кипящей древесной смоле хвойных деревьев эпохи миоцена, сердцевину. он покорно раскрывал ее, слой за слоем, лепесток за лепестком обнажая самые беззащитные, пульсирующие открытой, незаживающей раной тычинки навстречу стерильному, безжалостно отполированному до зеркального блеска скальпелю утренней звезды — безразличному, далекому, холодному светилу, чей жесткий рентгеновский свет совершенно не согревал замерзающих лепестков, но безжалостно, аккуратно, квант за квантом препарировал каждый просвечивающий атом его обнаженного, беззащитного существа. в этом вязком, парализующем волю, искаженном экстремальным гравитационным искривлением ткани пространства-времени континууме не было ни единого, даже самого случайного атома, ни одной стабильной субатомной частицы от естественного, заложенного природой, мягкого физиологического цветения органического млекопитающего, пробуждающегося ото сна. это была досконально, каллиграфическим, убористым, выведенным собственной кровью почерком задокументированная на осыпающемся от многовековой сухости пергаменте его собственной, буйно цветущей махровым, ядовитым цветом паранойи астрономическая вивисекция самого первичного, базового механизма преломления света через воспаленную роговицу. это было невероятно грубое, сопровождающееся слышимым разрывом нежных ментальных тканей и обильным, не останавливающимся кровотечением из невидимых духовных артерий насильственное возвращение остывающего, изрытого глубокими, зияющими пустотой кратерами чужих грехов метеорита его истерзанного, превращенного в решето сознания обратно в тесную, чужую биологическую капсулу. капсулу, небрежно сшитую из шероховатых, плохо выделанных лоскутов человеческой кожи, которая за долгие, нескончаемые световые годы бесконечных, одиноких скитаний во кромешной тьме чужих, враждебных психозов непоправимо усохла, покрылась толстыми, ороговевшими струпьями и необратимо деформировалась. она окончательно и бесповоротно превратилась из нежного, сотканного из наивных иллюзий шелкового, полупрозрачного защитного кокона лепидоптеролога в тесную, запечатанную горячим, обжигающим сургучом тяжелую терракотовую урну для вечного хранения фосфоресцирующего радиоактивного пепла. световой шторм, крайне агрессивно просачивающийся сквозь слипшиеся от ледяной, отдающей привкус меди и концентрированного отчаяния росы холодного пота щели век — словно сквозь пульсирующие расплавленным, жидким золотом тончайшие трещины в перекаленном на горниле умирающей сверхновой фаянсе, кропотливо, годами сложенном в забытой, древней технике кинцуги, — не был нейтральным, индифферентным, подчиняющимся законам физики потоком безликих фотонов, мирно, без цели блуждающих в пустом межзвездном вакууме. он был концентрированной, наделенной собственным хищным, абсолютно холодным и безошибочно вычисляющим самые уязвимые слабости интеллектом радиацией враждебной, чужой звезды. это был персонифицированный, обладающий собственной, извращенной злой волей непрерывный метеоритный дождь жестокого, не прощающего ошибок внешнего космоса, стремящийся с педантичностью палача выжечь дотла саму концепцию спасительной, дарующей покой тени. этот свет неумолимо, с каждой микросекундой оборачивался безупречно заточенным, сверкающим абсолютным, выжигающим сетчатку стерильным холодом хирургического металла невидимой, неотвратимо падающей гильотины, которая с тошнотворным, вибрирующим на обнаженных нервах коренных зубов звоном лопающегося под колоссальным гидравлическим прессом толстого богемского хрусталя вспарывала беззащитную, влажную, обнаженную амальгаму его воспаленной, покрасневшей от лопнувших капилляров роговицы. минуя, пронзая насквозь все защитные, кропотливо сплетенные из плотных газовых туманностей эволюции и многослойных, возводимых годами психологических блоков барьеры, этот концентрированный, губительный радиационный луч вонзался прямо в пульсирующее, перегретое сверхтяжелыми, нестабильными элементами скорби ядро его сходящего с ума мозга. каждый микроскопический, едва заметный со стороны, но сопровождающийся острым, парализующим физическим осязанием боли судорожный сдвиг хрупкого, покрытого микротрещинами, готового в любой момент рассыпаться в мелкий, режущий песок стеклянного шара глаза в его тесной, давящей костяной орбите отдавался глухим, невероятно тягучим, отдающим ржавым, давно окислившимся на влажном воздухе метеоритным железом эхом в самых дальних, заброшенных, давно затопленных черной, стоячей, пахнущей сероводородом водой шахтах его черепной коробки. казалось, что его собственные, необратимо деформированные жесткой космической пылью эмпатии мысли, его набухшие до предела, готовые лопнуть от чужой, впитанной, как огромной, иссушенной губкой, энтропии синапсы ворочались там, во мраке подкорковых, извилистых катакомб, как тесно сплетенный, скользкий, обильно покрытый ядовитой слизью клубок абсолютно ослепших, ядовитых лоз ползучего лунного плюща. эти фосфоресцирующие зеленоватым, трупным светом лозы жадно, с чавкающим звуком пожирали собственные нежные листья и нераспустившиеся цветы в экстазе бесконечного, уроборосного каннибальского брачного танца, распуская все новые и новые тяжелые, сочащиеся ядом бутоны физической боли, которые тут же осыпались острой, режущей нежную слизистую до глубоких кровоточащих ран стеклянной пылью, оседая на самом илистом дне его разума сверкающим, смертоносным осадком кристаллизованного отчаяния. ботаника локальной сингулярности и архитектура идеального, просчитанного распада. пространство вокруг него полностью, категорически и абсолютно безапелляционно отказалось от примитивной, успокаивающей человеческий глаз евклидовой геометрии прямых углов, параллельных линий и предсказуемых перспектив — оно стремительно, на глазах кристаллизовалось массивными, нависающими со всех мыслимых и немыслимых многомерных сторон, образующих невозможные фракталы обсидиановыми глыбами. оно давило на его хрупкий, состоящий из пористого известняка и сконцентрированной боли костяк с непостижимой, раздавливающей саму грудную клетку в тончайший, полупрозрачный лист тяжестью гравитационного коллапса, неумолимо, микрон за микроном сжимаясь вокруг его сгорбленного, иссохшего, полностью лишенного какой-либо живительной влаги стебля. это чудовищное, всеобъемлющее сжатие обладало клаустрофобической, почти невыносимо эротичной, удушливой, сводящей с ума нежностью гигантской, выведенной путем извращенной генной инженерии в адских, раскаленных парниках венериной мухоловки, чьи исполинские, застилающие горизонт размеры многократно превышали орбиту самых дальних, холодных газовых гигантов. это плотоядное растение хищной, вывернутой наизнанку и тщательно, с академической точностью препарированной реальности, чьи бархатистые, покрытые дурманящей, намертво парализующей саму физическую способность к малейшему сопротивлению блестящей алмазной пыльцой лепестки медленно, с тягучей, наслаждающейся каждым миллиметром садистской неспешностью смыкались над отравленной парализующим нейротоксином жертвой, существовало в абсолютном, мертвом, полностью лишенном проводящей звуковые волны среды вакууме. кабинет, служивший математически выверенным, безошибочно вычисленным по сложным формулам эпицентром этой локальной, стремительно разрастающейся, поедающей любой проникающий в нее случайный свет черной дыры, был не просто скучным кубическим объемом, банально заключенным в предсказуемые архитектурные рамки гипсокартонных стен, дубового пола и высокого потолка. он был соткан из тяжелого, багрового, словно ограненный многовековым, немыслимым давлением подземных мантий огромный рубин, безмолвия. это безмолвие обладало собственной непроницаемой, вязкой, почти ощутимой на ощупь кожей плотностью, сложным, до неузнаваемости искажающим любые визуальные образы коэффициентом преломления и температурой плавления, многократно превосходящей перегретое ядро коллапсирующего, умирающего солнца. это была отнюдь не та пустотная, звенящая ледяными, пробирающими до самых костей и суставов сквозняками тишина брошенных, осыпающихся мертвой штукатуркой, покрытых плесенью и гнилыми, скрипучими досками комнат дешевых мотелей, которую уилл досконально, до каждой отдельной молекулы, до каждого болезненного спазма в скрученном, пустом желудке знал по десяткам выпотрошенных, навсегда угасших, лишенных смысла созвездий мест кровавых, бессмысленных преступлений. там, на тех заброшенных, забытых богом орбитах чужой, лишенной всякого смысла смерти, пролитая, еще теплая артериальная кровь успела навсегда, намертво въесться в пористую, губчатую структуру дешевого, потертого линолеума, кристаллизовавшись безобразными, уродливыми соляными столбами человеческого горя, невысказанных криков и животного, парализующего ужаса. нет, окружающая его сейчас в этом роскошном кабинете тишина была принципиально иного, высшего, абсолютно непостижимого для простых, примитивных смертных биологических механизмов порядка. это была тишина невероятно густая, как древняя, непрозрачная, насыщенная включениями древесная смола доисторических хвойных лесов, навсегда, на долгие миллионы лет застывшая вокруг бьющегося в отчаянной, бесполезной предсмертной агонии насекомого; тишина, до предела насыщенная многогранными, переливающимися в кровавом, густом полумраке скрытыми смыслами, математически, с точностью до десятичного знака выверенная до последнего парящего в локальной невесомости атома углерода. тишина, искусственно, с пугающей, выходящей за рамки этики генной инженерией выращенная в стерильных условиях закрытой лаборатории для богов, бесконечно высокомерная и архитектурно, пропорционально совершенная, как безупречно, в пятьдесят семь граней ограненный синий сапфир, в самом строгом геометрическом центре которого бережно, как величайшая, самая ценная в мире драгоценность, заперт архаичный, абсолютный, поглощающий все сущее мрак. эта вязкая, совершенно не поддающаяся земным законам аэродинамики атмосфера источала сложнейший, многоуровневый, сбивающий с толку, дурманящий парфюмерный аккорд, который можно было раскладывать на ноты бесконечно. прежде всего, это был тяжелый, подавляющий аромат старого, изъеденного безжалостными, невидимыми глазу микроорганизмами времени пористого пергамента, насквозь, до самой сердцевины пронизанного кислотными дождями человеческого животного страха и ледяным, безупречно расчетливым спокойствием отполированной до идеального зеркального блеска, окаменевшей за тысячелетия в бескислородных торфяных болотах древесины редчайших, баснословно дорогих пород. она благоухала пожелтевшими от медленного, но абсолютно неумолимого, отсчитывающего периоды полураспада марсианского распада страницами редчайших, существующих в единственном экземпляре антикварных медицинских гербариев, с достоинством покоящихся на массивных, не прогибающихся под огромной тяжестью чужих психозов дубовых полках. эти толстые фолианты казались скоплениями пересушенных, мумифицированных листьев смертоносной белладонны, которые готовы были в любой непредсказуемый миг осыпаться невесомой, сверкающей в лучах света, забивающей дыхательные пути и царапающей нежные ткани легких до крови алмазной пылью от одного лишь случайного, турбулентного потока чужого, несинхронизированного, неосторожного вздоха. но за всем этим декадентским, невероятно перегруженным интеллектуальным антиквариатом, выверенной композицией и безупречной эстетикой фасадом неустанно, ритмично, словно скрытое, второе сердце, пульсировало нечто совершенно иное, глубоко хтоническое, прорастающее своими черными, ядовитыми, опутывающими все на своем пути мицелиями глубоко из базальтовых, вечно неостывающих недр бессознательного. это был острый, бьющий наотмашь по беззащитным обонятельным рецепторам аромат глубоко контролировавший, покрытый вековой зеленоватой ядовитой пленкой меди древних астролябий, чьи сложные, зубчатые шестеренки давно и намертво заржавели от пролитой на них густой крови. это был первобытный, пробуждающий древние инстинкты запах холодной, влажной, невероятно жирной, плодородной земли, только что безжалостно, с применением грубой силы вскрытой блестящим хирургическим металлом упавшего метеорита — парадоксальный запах свежевырытой, зияющей могилы в самом центре цветущего, благоухающего розария. сквозь этот плотный гумус настойчиво пробивался стерильный, вымораживающий до самого костного мозга запах абсолютного нуля заброшенной орбитальной операционной, лишенной малейшего, даже гипотетического следа присутствия органического тепла или микрофлоры. тонкой, едва уловимой, но невероятно удушливой, медленно сворачивающейся в смертельную петлю на беззащитной шее нитью вплетался сизый, призрачный след застарелого, дорогого табачного дыма — словно медленно остывающее, разлетающееся в разные стороны пылевое облако давно взорвавшейся, мертвой сверхновой звезды, чей призрачный свет только сейчас, спустя миллионы лет, достиг этой проклятой, обреченной планеты. и над всем этим немыслимо сложным, подавляющим волю букетом доминировал навязчивый, тревожный, пугающе интимный, вызывающий мурашки запах нагретой, живой человеческой кожи, натянутой до звенящего, готового лопнуть предела на гулкий барабан надвигающейся, математически неотвратимой паники. весь этот инфернальный, удушающий, медленно, но верно разлагающий саму суть личности на простейшие элементы сад запахов был лицемерно, с величайшим, пугающим своей безупречностью эстетическим вкусом задрапирован удушающими, гибкими лианами серой амбры, тяжелым, густым, маслянистым дымом непрерывно сгорающих на древнем жертвенном алтаре комет и горькими, обжигающими, как впрыснутый прямо под кожу из стерильного платинового шприца отравленный нектар, эфирными нотами высушенных цитрусовых корок. уилл судорожно, с хриплым, болезненным свистом втягивал этот многослойный, насыщенный тяжелым металлом, озоном и неминуемой смертью эфир, и каждый его прерывистый, сиплый вдох, отдающийся острой, невыносимой, заставляющей темнеть в глазах физической болью в покрывающейся густой, разрастающейся паутиной кракелюра фарфоровой грудине, был актом безоговорочной, постыдной, унизительной капитуляции перед этой хищной, всепоглощающей, обладающей собственным разумом биосферой. она методично, неумолимо, капля за каплей пропитывала хрупкие, полупрозрачные, иссушенные невыносимой жаждой морские губки его альвеол сладковатым, невероятно густым, намертво парализующим центральную нервную систему ядом чужого, неоспоримого, подавляющего гравитационного превосходства. пылинки, гипнотически, в строгом, подчиняющемся неизвестным математическим формулам порядке кружащиеся в косых, тяжелых, словно отлитых из потемневшей бронзы и покрытых пылью веков столбах света — словно микроскопические, сияющие кометы, совершающие свой последний, обреченный на неминуемую гибель виток в лучах угасающего, пульсирующего пульсара, прежде чем быть окончательно, безвозвратно поглощенными горизонтом событий, — казались ему мириадами высохших, лишенных влаги, кристаллизованных семян человеческих душ. это были крошечные, мерцающие в багровом полумраке колючие, зазубренные осколки чужих, давно отгоревших дотла, оставивших после себя лишь пепел психозов, непереваренные, высокотоксичные, способные заразить одним прикосновением споры чужого безумия. и он совершенно добровольно, движимый извращенным, противоестественным мазохистским инстинктом слепого, лишенного хлорофилла растения, упрямо, наперекор инстинкту самосохранения тянущегося к отравленной, щедро политой серной кислотой почве, пускал их в свою замкнутую кровеносную систему, позволяя им проливать острые, ранящие изнутри, разрывающие стенки сосудов корни прямо в его артериях, отравляя кровь. его хрупкий, покрытый тончайшей, сложной паутиной микроскопических трещин, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения человеческий сосуд покорно, безвольно покоился в глубокой воронке огромного кресла. его посадка в этом кожаном ложементе была скорректирована до доли миллиметра, словно его поместили в прецизионный станок: голова слегка приподнята, шейные позвонки выстроены в безупречную, ровную линию, словно нанизанные на нить жемчужины на прочной платиновой нити, ожидающие лишь одного легкого прикосновения лезвия гильотины, а само массивное кресло стояло в абсолютно точной, неизменной, рассчитанной астрономами позиции относительно источника колоссального притяжения. старинная, выделанная с пугающей, почти садистской, маниакальной тщательностью кожаная обивка обнимала его напряженный, словно готовый в любую секунду с сухим, громким, похожим на выстрел треском сломаться от малейшего дуновения ветра стебель с пугающей, абсолютной, снимающей мерки анатомической точностью. это был вовсе не утилитарный, созданный для удобства предмет интерьера; это был идеальный, вылепленный руками скульптора из самой плотной, непроницаемой для любого света темной материи слепок. это была снятая на века, зафиксированная в вечности негативная матрица его абсолютной, тотальной, обнаженной, полностью лишенной любых мыслимых защитных механизмов уязвимости. в этом кожаном, пропахшем дорогой дубленой кожей инкубаторе ложного, издевательского, насмехающегося над ним комфорта он был безвольным, полностью обесцвеченным жесткой эманацией лепестком редчайшего, существующего в единственном экземпляре растения, бережно, с изощренной, леденящей кровь в жилах жестокостью великого коллекционера приколотым массивной платиновой энтомологической иглой прямо насквозь, превозмогая самую сердцевину к бархатному, поглощающему любой падающий свет дну. он был выставлен на всеобщее, немое обозрение в самом центре чужого, герметичного, намертво запаянного со всех сторон толстым стеклом террариума. в этом стеклянном, небьющемся, пуленепробиваемом куполе больше не существовало орбитального, линейного, привычного людям времени, не было смены дня и ночи, не было сезонов, а искривленный невыносимой гравитацией горизонт событий навсегда, математически необратимо, без шанса на апелляцию отрезал любой гипотетический путь к спасительной, прохладной, далекой внешней вселенной, оставив его наедине с вакуумом и затаившимся хищником. многомерная кристаллическая решетка проклятого пророка и ее молекулярный, атомарный распад. глубоко внутри его собственного, непрерывно кипящего нестабильной, высокорадиоактивной, обжигающей магмой разума, за крепко, до появления микротрещин в зубной эмали и болезненных, сводящих мышцы спазмов в суставах сжатыми челюстями, за пульсирующими на побледневших, обильно покрытых холодной испариной висках сапфировыми, вздувшимися от давления реками вен и болезненно напряженной, хрупкой мраморной линией слегка приподнятой, готовой к древнему ритуальному усечению шеи, возвышалась монументальная, подавляющая, невозможная архитектура. это была уходящая своими острыми, зазубренными, как края неровно разорванной раны, готическими шпилями в лишенную звезд, абсолютно ледяную космическую бездну колоссальная, выстроенная из кристаллизованной, спрессованной боли цитадель его гордыни. superbia. фундаментальный, полиморфный, многогранный, невероятно сложный кристалл с идеальными, гладкими плоскостями спайности, краеугольный, налитой густой, темной артериальной кровью гранат его разрушенной, кропотливо, годами собранной из несовместимых, режущих руки осколков витражной личности. его врожденное, глубоко, намертво вшитое в самые спирали днк проклятие, его разрушительная, всепоглощающая, стремительно, без остановки разъедающая серебряную поверхность рассудка, словно концентрированная, дымящаяся плавиковая кислота разъедает тонкое стекло, эмпатия была подлинным, неиссякаемым, бьющим из-под земли артезианским источником его черного, глубокого, люциферианского высокомерия. он взирал на окружающий его трехмерный, примитивный, ограниченный законами физики мир изнутри своей хрупкой, полупрозрачной, готовой расколоться черепной коробки так, как изломанный зияющими, глубокими трещинами, истекающий жидким, обжигающим плоть расплавленным золотом в японской технике кинцуги мученик смотрит с немыслимой, недосягаемой для обычных ползающих червей высоты своего сияющего хрустального эшафота на бессмысленно копошащуюся в липкой грязи толпу микроорганизмов. он смотрел вниз с бесконечной, обжигающей астрономическим холодом, высокомерной, презрительной снисходительностью огромной туманности, познавшей истинную, пугающую, многомерную структуру мироздания исключительно через свой собственный, болезненный коллапс, через мучительное, сжимающее атомы до состояния плазмы гравитационное сжатие в бесконечно плотную, поглощающую свет сингулярность. он был пророком, чьи естественные, данные природой оптические линзы глаз были насильно, без малейшей, даже местной анестезии заменены на многогранные, безжалостно, до неузнаваемости искажающие перспективу призмы, выточенные из боли. провидцем, обреченным не просто механически, как примитивный, бездушный фотоаппарат, фиксировать отраженные от поверхностей фотоны, но впитывать всеми расширенными, кровоточащими порами своей истонченной, содранной до самого мяса человеческой кожи самую скрытую, багровую, обильно покрытую гнойными язвами изнанку мироздания. он был вынужден непрерывно, каждую секунду своей жизни, не имея физической возможности закрыть глаза, моргнуть или отвернуться, видеть гниющую, обильно кишащую белыми, слепыми, извивающимися спорами стремительного некротического разложения мякоть реальности, ловко, лицемерно и с отвратительным, пошлым вкусом спрятанную под золотой, богато расшитой фальшивым, искусственно выращенным жемчугом тяжелой парчой социальной условности и слепых, неработающих, написанных палкой на мокром песке законов. ни одна другая форма основанной на углероде жизни на этой задыхающейся от собственных ядовитых, серных испарений планете не могла бы физически, без немедленного, сопровождающегося болезненным разрывом аорты и кровоизлиянием в мозг летального исхода, вынести ту невообразимую, раздавливающую крепкие кости в тончайшую, невесомую муку плотность темной материи. не могла бы ни секунды вынести ту жесткую лучистость, выжигающую целые многовековые нейронные леса токсичность чужих, разрастающихся смертоносных сорняков, сквозь которую уилл продирался ежедневно, как израненный зверь сквозь непроходимые джунгли, сплетенные из ржавой колючей проволоки. каждый новый, абсолютно бессмысленный, повторяющийся узел планеты вокруг своей оси требовал от него заживо, с наслаждением обезумевшего садиста сдирать в кровь свою тонкую, чувствительную ментальную оболочку о длинные, острые шипы чужого, буйно цветущего махровым, липким цветом безумия. он совершенно добровольно, движимый извращенным, противоестественным, нарушающим законы природы фотосинтезом боли, глубоко вбирал в себя этих отвратительных паразитов. он надевал их уродливые, перекошенные предсмертными, мучительными спазмами некротической жестокости бутоны, словно тяжелые, отлитые из вирулентного, тлетворного свинца карнавальные маски, намертво, пуская корни, прираставшие к его собственному лицу, безвозвратно растворяя его собственные черты. он полной грудью дышал их густым, обжигающим легкие серным смрадом, переваривал их горькую, разъедающую нежную слизистую желудка до кровоточащих язв черную смолу и мыслил их изломанными, неевклидовыми, лишенными логики ветвями, раз за разом покорно, с пугающим, фанатичным энтузиазмом позволяя им жестоко и абсолютно бесцеремонно перекраивать привычный ландшафт своих собственных, тщательно, годами возделываемых нейронных рощ. остальные, так называемые нормальные, обычные люди, с их мелкими, смехотворными, эфемерными, невероятно быстро увядающими побегами радостей и картонными, моментально рассыпающимися в труху от первой же капли влаги законами, казались ему жалким, абсолютно слепыми, ничтожными тлями. тлями, бессмысленно, хаотично роящиеся на тончайшей, готовой прорваться в любую наносекунду поверхности натяжения мутной, стоячей, давно зацветшей зеленой ряской воды. они с тупым, коллективным, бессмысленным муравьиным упорством возводили свои хрупкие, игрушечные оранжереи этики из прессованной серой пыли и наивных детских иллюзий, в то время как он один, вооруженный лишь мерцающим, обжигающим до костей руки фонарем, сделанным из собственного горящего рассудка, спускался по склизким, покрытым фосфоресцирующим, светящимся во тьме трупным мхом крутым ступеням в самые темные, неисследованные карстовые пещеры инфернального колодца. он спускался туда раз за разом лишь за тем, чтобы измерять его леденящую, пугающую бездонность стремительно тающим, капающим на камни воском собственной жизни, физически, до кровавых волдырей ощущая, как пламя безжалостно обжигает его дрожащие пальцы, освещая бездну. его невероятная боль была абсолютно, бескомпромиссно эксклюзивной, герметично, без малейшего доступа спасительного кислорода запечатанной в тяжелую, непроницаемую свинцовую колбу, совершенно недосягаемой для понимания простых смертных, примитивных биологических механизмов. его медленный, растянутый во времени орбитальный распад и неотвратимое, ускоряющееся с каждой микросекундой падение в черную бездну безумия были для него знаком высшего, извращенного, божественного избрания. это была несмываемая, глубоко, навсегда выжженная концентрированной серной кислотой прямо на чувствительной сетчатке глаза татуировка жестокого, безумного демиурга, выбравшего идеально граненый хрусталик уилла своим единственным, оптически совершенным, не имеющим аналогов телескопом для созерцания собственных чудовищных, непоправимых ошибок творения. эта колоссальная, невыносимая по своему невероятному удельному весу, словно спрессованная до предела, до состояния сингулярности нейтронная звезда, гордыня была его единственным, последним, хрупким спасительным щитом. она верно служила ему хитиновым, густо покрытым острой, режущей плоть алмазной крошкой экзоскелетом, не дающим его распадающейся на субатомные частицы личности окончательно, бесповоротно растечься бесформенной, жалкой лужей протоплазмы по стерильному, холодному кафельному полу реальности. когда чужие, чудовищные, лишенные формы фантомы начинали обильно, с омерзительным, влажным чавкающим звуком гнить в его голове, источая густые, удушливые, вызывающие рвоту миазмы животного страха и первобытной, абсолютно лишенной формы жестокости, уилл отчаянно, до громкого хруста суставов, до сбитых в кровь, сорванных ногтей цеплялся за свой абсолютный, неоспоримый статус величайшего из идеально граненых кристаллов в этой бесконечной, унылой свалке серого, никчемного щебня. он возвел свое пронзительное, звенящее на невыносимо высокой ноте одиночество в абсолют, превратил его в фанатичную, кровавую, не терпящую еретиков религию одного жреца, где алтарем неизменно, каждый день служила его собственная, жестоко расколотая надвое грудная клетка, обнажающая пульсирующее, незащищенное сердце. он кропотливо, лунный месяц за лунным месяцем, выстраивал вокруг своего уязвимого, плодоносящего черными, смертельно ядовитыми ягодами сада циклопические, абсолютно неприступные, уходящие в саму стратосферу стены. это были глухие, непроходимые терновники, искусно, с любовью маньяка сплетенные из битого, обильно окровавленного стекла, бесконечных, ржавых мотков колючего терния и побелевших, высушенных на безжалостном ионизирующем ветру костей тех глупцов, кто пытался хотя бы одним глазком туда заглянуть. он был свято, непоколебимо, с религиозным, слепым фанатизмом сумасшедшего уверен, что ни один метеорит, ни одна случайная блуждающая, заблудшая комета не посмеет даже на парсек приблизиться к этой искусственной, летальной, разъедающей металл атмосфере, не сгорев дотла в верхних слоях, не испытав животного, парализующего ужаса и не отступив в дикой панике обратно в спасительную, холодную пустоту. именно поэтому его экзистенциальная, всеобъемлющая тошнота, скручивающая его внутренние, глубокие корни в тугие, невероятно болезненные переплетения, грозящие разорвать ствол пополам, достигла своего критического, максимального апогея в тот самый миг, когда он с ледяной, парализующей все базовые процессы жизнедеятельности кристальной, безжалостной ясностью осознал непреложный факт. в его личный, священный храм скорби, в его неприступную, выстроенную на его собственной пролитой крови и остром битом стекле цитадель беззастенчиво, играючи, с легкой, едва заметной скукой на лице проникли. вторглись абсолютно без стука, не применив ни грамма физической силы, не спросив ни малейшего, даже формального разрешения у строгой, подозрительной таможни его рассудка, словно всеохватывающий, бесплотный, пожирающий любой, даже самый слабый свет туман из антиматерии. этот туман беспрепятственно прошел сквозь костяные, ощетинившиеся острым стеклом и концентрированной болью ограды так легко, будто они были лишь оптической иллюзией, слабо дрожащим, несуществующим миражом на горизонте раскаленной, абсолютно безжизненной, мертвой пустыни, не оставив на своих безупречных, дорогих одеждах ни единой, даже самой микроскопической пылинки. космическая геометрия, гипнотическая пляска смерти и темная, искривленная астрономия идеального сверххищника. он сидел напротив, органично, неразрывно и пугающе, до дрожи в коленях естественно растворенный в густом, словно загустевшая на сильном морозе, полная сахара и крови патока, полумраке комнаты. он сидел словно древнее, веками спящее божество, высеченное резцом непризнанного гения из единого, не имеющего ни единого, даже микроскопического изъяна куска черного, поглощающего свет обсидиана, навечно замершее в своем личном, вырубленном в базальтовых скалах подземном, тайном святилище, ожидая кровавых подношений. доктор ганнибал лектер. уилл медленно, мучительно, сцепив зубы и преодолевая пульсирующую, режущую, словно ножом, боль в пересушенных, воспаленных глазных яблоках, казавшихся до краев наполненными толченым, впивающимся в нежную плоть при каждом моргании алмазным порошком, фокусировал свой расплывающийся, теряющий резкость влажный взгляд на монументальной планете, занимающей орбиту кресла напротив. визуальное восприятие физической оболочки лектера было сродни мучительному, сжигающему сетчатку до черных пятен созерцанию математически идеального, абсолютно невозможного в привычном трехмерном человеческом пространстве квазара. от невидимого, но физически, всем телом ощутимого кожей сияния этого объекта хрусталики глаз мгновенно покрываются тонкой, болезненной сеткой микротрещин, а перегруженный, работающий на пределе возможностей мозг категорически отказывается обрабатывать поступающую невозможную информацию, угрожая полным сдвигом системы. ганнибал не просто пассивно, как обычный человек, занимал отведенные ему кубические метры физического пространства — он его активно, агрессивно, по-настоящему хищно поглощал, вытягивая из него саму жизненную суть. он искривлял строгую, выверенную метрику комнаты своей собственной, чудовищной, многократно превосходящей массы целых сверхскоплений галактик гравитацией. каждая мельчайшая, выверенная с точностью до микрона складка его костюма-тройки была актом агрессивной, тотальной, не терпящей возражений симметрии, бросающей высокомерный, уничтожающий вызов самому первородному, бесформенному хаосу мироздания. это была непробиваемая, поглощающая любую направленную на нее кинетическую энергию концептуальная броня, выкованная в ледяных кузнях абсолютного нуля. это был мастерски, с гениальной, дьявольской оптической обманчивостью созданный фасад, жесткий хитиновый экзоскелет из черного, непрозрачного турмалина, скрывающий под собой нечто пугающе древнее, непрерывно, в такт пульсу пульсирующее хтоническим, ненасытным голодом и абсолютно, космически чуждое любой известной земной флоре и фауне. сама текстура его присутствия в этой замкнутой, перегретой, как котел, экосистеме была физически, до тошноты невыносима для обнаженных, словно лишенные защитной коры и сочащиеся густым, липким, сладковатым соком ветви, нервов эмпата. галстук из плотного, преломляющего падающий свет тяжелого, дорогого шелка лежал на его неподвижной, широкой груди как безупречно, по формулам рассчитанная, эллиптическая орбита блуждающей луны, готовая в любой непредсказуемый момент сорваться со своей оси вращения и намертво, железной хваткой перекрыть кислород самой реальности, задушив ее в своих холодных объятиях. ткань его безупречного, сшитого на заказ костюма жадно, без малейшего остатка впитывала свет, превращаясь в абсолютный поглотитель любых, даже самых слабых случайных фотонов чужих эмоций, в локальную, портативную, переносную черную дыру, заботливо и с тончайшей, извращенной эстетической издевкой обернутую в нежнейший итальянский кашемир. уилла до неконтролируемого, звенящего в ушах скрежета корней, до сводящих с ума, выкручивающих суставы спазмов в самой сердцевине древесины его костей раздражало то, как белоснежные, накрахмаленные до жесткости обожженной в печи керамики манжеты лектера выступали из-под темных рукавов пиджака ровно на математически слаженные фаланги дюйма. они казались идеальными, не тронутыми тленом гниения лепестками стерильно-белого лотоса, бесстыдно и невероятно гордо цветущего на самом краю зияющей, бездонной бездны. его сводило с ума то, как приглушенный, рассеянный сквозь толстый абажур теплый свет ложился на острые, отточенные миллионами лет безжалостной, кровавой эволюции скулы, превращая их в подобие античной маски, высеченной из холодного, абсолютно равнодушного ко всему сущему каррарского мрамора, на гладкой, отполированной поверхности которой не было ни единой микроскопической трещины эмоций, страха или малейших сомнений. в этой совершенной, пугающей, отполированной до субмолекулярного, невидимого глазу уровня идеальности крылась изощренная, многоугольная, ядовитая, как укус змеи, насмешка над хрупкостью человеческого фарфора, над самой концепцией человеческой слабости, уязвимости и смертности. лектер покоился в своем кресле так, как древние, огромные, покрытые чешуей хищные рептилии спят на нагретых палящим солнцепеком сланцевых плитах, хладнокровно пережидая эпохи вымирания слабых, суетливых теплокровных видов — в состоянии монументального, парализующего чужую волю покоя, бесконечно обманчивого и несущего в себе свернутый в тугую, стальную пружину потенциал мгновенной, разрывающей плоть в клочья смерти. казалось, он просто из вежливого, высокомерного снисходительного одолжения к ничтожным, локальным законам физики этой крошечной планеты позволял местной атмосфере медленно циркулировать сквозь свои легкие, совершенно не нуждаясь в тривиальном кислороде для поддержания своего вечного, негасимого пламени. в его расслабленной позе не было ни единой, даже самой микроскопической капли суеты, ни одного лишнего, сорного побега неконтролируемого жеста, выдающего внутреннюю жизнь, биение сердца или беспокойство. только тяжелый, просвечивающий насквозь, подобный жесткому, выжигающему клетки рентгеновскому излучению луч томного, непроницаемого взгляда, сфокусированный на бледном, покрытом росой испарины лице уилла с раздавливающей, неумолимой, превосходящей все мыслимые пределы физики плотностью вольфрама. ботаника психологической, бескровной вивисекции, стерильность абсолютного нуля и распад ткани реальности а затем началось само внедрение. тихое, катастрофическое по своим глобальным масштабам, математически, стопроцентно необратимое и хирургически точное, как выверенный удар острым ланцетом, обрушение защитного стеклянного купола его оранжереи. это совершенно, ни на один мельчайший квант энергии не было похоже на то, как сам уилл насильственно, с применением грубой, разрушительной ментальной силы взламывал запертые на ржавые, скрипучие замки двери чужих, зачумленных парников. его собственная проклятая эмпатия всегда была грязным, кровавым, физически истощающим делом простого мясника на бойне: он пачкал дрожащие руки по самые локти в чужой, изрытой трупными червями, запекшейся почве, мучительно, с пеной у рта и судорогами синхронизируясь с чужим липким, гниющим, отравляющим соком, безнадежно ломая при этом пробившиеся, здоровые ветви собственного рассудка. ганнибал же не ломал абсолютно ничего. ни единой, самой тонкой веточки. он не вырывал с корнем тяжелые кованые решетки. он не применял грубый стенобитный таран. он просто, непостижимым, нарушающим все известные законы физики и базовые аксиомы психиатрии образом, в одну неуловимую глазом микросекунду оказался внутри, словно он всегда был генеральным архитектором этого запутанного лабиринта, терпеливо скрывающимся в густых, прохладных тенях переплетенной листвы, веками ожидая нужного, предначертанного далекими звездами сезона цветения. уилл почувствовал это ментальное, подавляющее вторжение как жесточайшее, глубоко интимное, нарушающее все границы живосечение: словно кто-то медленно, с изучающей, леденящей кровь нежностью провел острейшим хирургическим металлом, предварительно охлажденным в ванне с жидким азотом до температуры абсолютного нуля, по обнаженной, полностью лишенной защитной миелиновой мембраны мякоти его головного мозга. в его внутреннем соборе, среди готических сводов, внезапно раздались тихие, размеренные, уверенные шаги истинного хозяина, садовника, неспешно, заложив руки за спину, осматривающего свои новые, слегка запущенные угодья. ганнибал, невидимый в оптическом спектре, но абсолютно осязаемый своей колоссальной гравитационной массой, прогуливался по извилистым, залитым свежей киноварью лабиринтам разума уилла с леденящим изяществом пресыщенного, скучающего аристократа, осматривающего частную, закрытую для широкой публики теплицу опасной, экзотической живности. он неспешно, своими длинными, идеальными пальцами перебирал самые глубокие, первобытные страхи уилла, рассматривая их на просвет, как антикварные четки из полированного черного жемчуга или редкие, ценные минералы. он без малейшей брезгливости, с холодным академическим, исследовательским любопытством истинного ученого касался его воспаленных, гноящихся травм — гниющих изнутри плодов разросшегося чувства вины, парализующего ужаса перед собственной стремительно растущей в размерах тенью — так, словно все это были лишь забавные, интригующие ботанические аномалии наивных, провинциальных селекционеров. он совершенно не пугался того кипящего, шипящего кислотного хаоса, который бурлил в этих разбитых, переполненных болью террариумах. он не отворачивался с криком ужаса от уродливых, истекающих слизью и кровью фантомов жертв, населявших эту отравленную, проклятую почву. и, что было самым невыносимым, самым оскорбительным для колоссально раздутого, хрупкого эго уилла, — он не источал ни малейшей, даже микроскопической капли мокрой, склизкой человеческой жалости. лектер смотрел на изуродованную, покрытую уродливыми шрамами-наростами психику уилла с нежным, оценивающим интересом реставратора, внезапно обнаружившего на пыльном чердаке под толстым слоем дешевой, потрескавшейся олифы подлинный кровопускающий шедевр караваджо. тот, что еще только предстоит бережно, миллиметр за миллиметром очистить алмазным скальпелем и едким растворителем психологической манипуляции от пошлых, мещанских наслоений человеческой морали, чтобы явить миру его первозданный ужас и красоту. уилла физически затошнило от этой бесстрастной, безжалостной прополки его внутренних клумб. его выстроенная годами каторжного труда защита — статус непонятого мученика, в одиночку несущего свой тяжелый крест, — в одно короткое мгновение рассыпалась в серый, бесполезный пепел перед этим человеком, который видел его насквозь, до самого костного мозга, до первичного бульона его семян. лектер методично снимал с него слои защитной шелухи так же легко и непринужденно, как опытный анатом снимает прозрачную фасциальную мембрану с обнаженной, еще пульсирующей мышцы в стерильной холодной комнате морга. но сквозь клокочущую, захлебывающуюся собственной кровью ярость уязвленного «я», сквозь ледяной, космический вакуум тотальной паники, глубоко в груди уилла, в самом центре его разбитого, склеенного золотом фарфорового сосуда, начало стремительно прорастать нечто совершенно иное. темное, извращенное, мутировавшее зерно, пускающее свои цепкие, жадные корни в самое сердце его идентичности, крепко оплетая аорту. неодолимое, пугающее своей невыносимой силой интеллектуальное обожание. впервые в своей мучительной, изолированной в стеклянной колбе жизни уилл грэм оказался в сокрушительном присутствии разума, которому совершенно не нужно было переводить свои полигональные, окрашенные свежим хлорофиллом и горячей артериальной кровью мысли на плоский, убогий, лишенный полутонов язык жалких человеческих слов. лектер считывал сложнейшую архитектуру его видений, искривленную титанической гравитацией геометрию его распадающейся реальности по умолчанию, улавливая молекулы феромонов его мыслей между короткими вдохами, по одному лишь микроскопическому расширению зрачков и микровибрациям убыстряющегося пульса. в этом безмолвном, глубоководном телепатическом контакте, в этой завораживающей, гипнотической пляске смерти среди рассыпанного битого стекла чужих застарелых психозов, уилл вдруг почувствовал пьянящее, сравнимое с мощнейшим наркотическим экстазом облегчение. его монструозная гордыня, всю жизнь питавшаяся исключительно горькими, колючими дикоросами абсолютного одиночества, внезапно обнаружила в этой душной, запечатанной комнате свое идеальное, пугающе четкое, абсолютно лишенное оптических искажений отражение в зеркале. астрономическая симфония слияния двух сжимающихся звезд. их взгляды скрестились ровно в геометрическом центре помещения, столкнувшись друг с другом с разрушительной, стирающей саму материю в кварк-глюонную плазму силой двух коллапсирующих, сверхплотных светил, образующих в момент удара единую, бешено вращающуюся черную дыру. пространство между ними мгновенно завибрировало, оптическое марево натянулось до предела молекулярного разрыва, словно гитарная струна из высушенной, натянутой до звенящего предела виноградной лозы, по которой невидимый музыкант медленно вел зазубренным, покрытым многовековым кровавым нагаром лезвием. в зрачках уилла, расширенных от адреналина до состояния поглощающей любой свет пустоты, плескалась дикая, доисторическая ярость существа, чьи корневища были жестоко, одним ударом топора отрублены, существа, полностью лишенного любых путей к отступлению в спасительную тень. в каждом микроскопическом, неконтролируемом сокращении его лицевых мышц читался отчаянный, предсмертный вызов: «смотри на эту пульсирующую, токсичную гниль. думаешь, твой идеально сшитый экзоскелет, твоя непробиваемая броня из материи и академическая степень защитят тебя от хтонического кошмара, пустившего отростки в моей голове? захлебнись им, подавись моей болью». он агрессивно, с садистским упоением обнажал самые скользкие, покрытые мхом закоулки своего разума, отчаянно пытаясь ослепить, испарить жесткой гамма-радиацией этого невозмутимого, отлитого из непроницаемой платины монстра. ганнибал не моргал. в его глазах — густо-бордовых, глубоких, как запекшаяся артериальная кровь, или как идеально ограненный в абсолютной тьме мрачный самоцвет, — не было ни единой капли человеческого смущения. ни малейшей тени страха. только бездонное, ледниковое, пережившее эпохи оледенения спокойствие и извращенный, интеллектуальный голод всемогущего творца. того, который всю долгую, как медленное вращение спиральной галактики, жизнь провел в унылых, пыльных галереях среди блеклых, бездарных эскизов, не способных даже на красивый, ровный, эстетически выверенный надрез скальпелем. и теперь, по немыслимой, стремящейся к нулю вероятности, он оказался перед нетронутой, сияющей во тьме глыбой кровавящегося, живого мрамора, таящей в себе абсолют. для доктора лектера этот зависший в застывшем янтаре вечности момент был сродни ослепляющему, выжигающему сетчатку до слепоты религиозному откровению. его личная, монументальная гордыня была истинно космического толка, превосходящая земные масштабы. он доподлинно, математически точно знал, что он сам — венец творения, альфа и омега, сверкающая алмазная вершина эволюционного древа, не знающая конкурентов. он веками блуждал в пересушенном, осыпающемся пылью саду, густо населенном слепыми, суетливыми насекомыми, которых он препарировал исключительно от невыносимой, всепоглощающей космической стагнации. но в этом дрожащем, изломанном, покрытом глубокими трещинами существе напротив, ганнибал увидел равного по пугающему, безграничному потенциалу внутренней тьмы. разрушительная эмпатия уилла была универсальным ключом, выкованным из сверхпрочного железа, сверхмощным орбитальным телескопом, позволившим наконец кому-то осознать сложносоставное великолепие ганнибала в полной мере, без искажения раздражающими атмосферными помехами жалкой человеческой морали. лектер смотрел на мучительную, выворачивающую наизнанку агонию уилла и чувствовал глубокое, пульсирующее в венах удовлетворение садовника, наконец-то нашедшего идеальный, дикий, полный пульсирующей жизни привой для своего самого прекрасного цветка в этой вселенной. в этой густой, насыщенной металлическим запахом озона тишине они методично, без применения малейшей анестезии, расчленяли друг друга на ментальном, залитом холодным неоновым светом столе для аутопсий. уилл сдирал с ганнибала слои блестящей слюды: вот его безупречные манеры аристократа, вот его высокий социальный статус, вот его глубокое классическое образование. а под ними — бездонная, рептильная, ледяная пустота, прожорливая черная дыра, перемалывающая человеческие жизни в звездную пыль без малейшей тени сожаления или сомнения. ганнибал, с невероятной, завораживающей грацией виртуозного хирурга, вскрывал уилла: вот его инстинктивный животный страх, вот его хлипкая мораль, за которую он отчаянно цепляется побледневшими ветвями дрожащих пальцев. а под этим мусором — ослепительно прекрасный, чистый хаос. затаившийся хищный бутон, еще даже не понявший, насколько сладок и питателен вкус чужой плоти. они смотрели на вывернутое наизнанку, сияющее уродство друг друга, физически осязая его сложную, зубчатую кристаллическую текстуру, и замирали в немом, благоговейном ужасе перед масштабом открывшейся им бездны, где две галактики начинали свой фатальный танец слияния. скульптор пустоты и религиозный восторг его добровольного фарфора. воздух в кабинете окончательно, необратимо кристаллизовался, полностью прекратив подчиняться законам термодинамики. он превратился в вязкую, абсолютно прозрачную, доисторическую древесную смолу, в которой они оба увязли навечно, словно два диких, губительных насекомых, застывших в янтаре до скончания времен. этот эфир стал настолько невероятно плотным, что его, казалось, можно было аккуратно резать на полупрозрачные, блестящие ломти тонким серебряным ножом для фруктов и подавать гостям на тончайшем, просвечивающем на свету фамильном мейсенском фарфоре. рваный, влажный звук дыхания уилла — скребущий, болезненный присвист ветра в опадающих, гниющих листьях его больных легких — оставался единственным метрономом, единственным астрономическим часовым механизмом, отмеряющим нелинейное, свернутое в спираль мебиуса время в этом герметичном, отрезанном от мира павильоне психологических пыток. и тут ганнибал жестом, полным барочной, невыносимо медленной, просчитанной до миллисекунды театральной плавности, перекрестил свои длинные, сухие, идеальные пальцы, плавно опустив их на колено. трение тяжелой, первоклассной британской шерсти о прохладную, гладкую шелковую подкладку прозвучало в этой звенящей, натянутой до предела разрыва тишине как оглушительный треск ломающегося континентального тектонического разлома, возвещающий начало абсолютного, неотвратимого апокалипсиса. для уилла этот микроскопический, тривиальный в любой другой ситуации акустический феномен стал финальным аккордом их безмолвной, разрушительной симфонии. он стал неоспоримым, высеченным на базальтовых скрижалях вселенной подтверждением его полного, сокрушительного поражения — и одновременно, парадоксальным, непостижимым образом, его высочайшего, экстатического триумфа. он ненавидел этого человека напротив каждой пульсирующей, источающей отравленный сок клеткой своего измученного существа. ненавидел то, как ганнибал эстетически и интеллектуально возвышался над ним, бескровно, одним лишь присутствием узурпировав полный контроль над суверенитетом его разума. как он превратил его тьму, его личный, выстраданный ад в предмет высокого, холодного коллекционного искусства. но в то же самое время, на самом темном, устланном глубоким илом дне своего подсознания, уилл с ослепительной, причиняющей физическую боль ясностью понял, что его монументальная гордыня наконец-то нашла симметричную пару в этом ментальном танго. его острая, как алмазный скальпель, исключительность нашла свои ножны — единственные ножны во всем огромном космосе, которые не плавились и не обращались в радиоактивный прах от ее разрушительного, смертоносного прикосновения. они сидели друг напротив друга, два бесконечно изуродованных своим божественным превосходством кристалла, навечно замкнутые в непроницаемой для света и звука капсуле. вся огромная, суетливая вселенная схлопнулась под тяжестью их совместной, чудовищной гравитации до ничтожного радиуса этого кожаного кресла, до строгой, смертоносной, идеальной геометрии их пересекающихся лучей. ганнибал смотрел на уилла, и в его глазах, похожих на глубокие, выложенные отполированным черным обсидианом колодцы, медленно, лепесток за кровавым лепестком, расцветало темное, торжествующее обещание грядущего, неизбежного перерождения. он кристально ясно, во всех деталях видел перед собой свой будущий, величайший шедевр. материал был совершенно диким, он обильно кровоточил соком и яростно, инстинктивно сопротивлялся касанию мысленного резца, но именно это сопротивление делало грядущий процесс алмазной огранки невыносимо сладким. лектер в своем грандиозном, идеально упорядоченном сознании уже аккуратно раскладывал на стерильной белоснежной салфетке свои ментальные инструменты из холодного, сверкающего хирургического металла. он собирался методично, с удушающей, безграничной любовью истинного творца разобрать эту хрупкую, хрустальную гордыню по молекулам. очистить сверкающим лезвием гнилую, налипшую шелуху человеческой морали, смыть растворителем животный страх и собрать заново — по своему собственному, темному, совершенному образу идеального, многогранного бриллианта. а уилл, намертво приколоченный к стулу этим гипнотическим взглядом, лишенный малейшей возможности пошевелить даже кончиками пальцев, отражал полное, чистое, как слеза, принятие этого распада реальности. он физически, самой поверхностью обнаженной коры, чувствовал невидимый, обжигающий арктическим холодом скальпель, занесенный над его сутью. он знал, что этот утонченный монстр собирается медленно снять с него оболочку. и самое разрушительное для его прежней личности открытие, сделанное в этот миг звенящей тишины, заключалось в том, что он, проклятый пророк, вечно запертый в соборе своей эксклюзивной боли, был готов сам. он был готов абсолютно добровольно, с мелкой, предвкушающей, отдающейся в позвоночнике дрожью религиозного ликования, подставить свой хрупкий, пульсирующий фарфоровый стебель шеи под это сверкающее лезвие, молчаливо, одними расширенными зрачками умоляя о хирургическом, спасительном и окончательном отсечении. тишина с глухим, тяжелым стуком могильного камня захлопнулась над ними, тяжелая и сладкая, как нектар, знаменуя начало их бесконечно изысканного, взаимного и обоюдно уничтожающего произрастания друг в друге.