Язык для проповедей, голова для кола

      Санеми брел по длинному коридору, вдыхая аромат благовоний, смешанных с кровью и медом. В храме пахло смертью. Под ногами хрустели лепестки глициний, занесенные ветром, а по белым стенам вились слова, выведенные кровью. Изящные проповеди были написаны с такой тщательностью, словно автор наслаждался каждым движением кисти, обмакнутой в кровь.       Каждый раз, видя аккуратные иероглифы, хариша вспоминал ее. И каждый раз где-то далеко, в глубине души, которую он заковал в сталь, появлялось щемящее чувство тоски и утраты.        У алтаря сидел демон, жующий медленно, смакуя каждый кусочек человеческого мяса. По его губам и подбородку текла алая кровь.        Тело девушки, что лежала рядом, Санеми узнал сразу. Это же одна из столпов, сестра Канаэ…       Он прятал это имя в своем сердце годами, пытался забыть, ведь воспоминания резали сердце сильнее, чем когти и клыки демонов разрывали еще теплую плоть. Она была всем для него. Улыбалась так же тепло и светло, как весеннее солнце. А клинок двигался быстрее, чем ее язык в поцелуе. Канаэ жила любовью к нему. И Санеми любил ее. Помнил, как впервые увидел девушку, когда стал столпом. Помнил их каждую встречу и мимолетные взгляды, касания, ночи вместе. Но однажды девушка ушла на задание и не вернулась. Ее тело было найдено Синобу в переулке. К тому моменту Канаэ уже умирала, а Санеми не успел сказать ей последних слов.  Тот приторно-сладкий запах похорон Шинадзугава никогда не смог забыть.          Доума поднял голову. Его пустые глаза встретились с глазами Санеми, а улыбка тотчас расплылась на лице. — Ой, у нас гости! —  пропел Доума, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони, — извините за беспорядок, не ждал никого. Стало быть, вы ищете столпа насекомых? Не переживайте, я даровал ей лучшую жизнь!! Понимаете, а я ведь мог этого не делать.. Она же пыталась меня отравить!        Санеми стоял, не двигаясь. Его рука сжимала рукоять катаны так, что костяшки побелели и выступили вены. — И ведь представьте, девчонка все время твердила про свою старшую сестру! Ах… Как она была хороша… Такая улыбчивая, вежливая. И меня чуть не загубила. Я тогда даже испугался немножко… — ЗАТКНИСЬ! — заорал Шинадзугава. Голос его был низким и хриплым, эхо разнеслось по всему храму, — закрой свой рот, или я прямо сейчас вырву твой язык!  — Какой же горячей она была… Жаль, я не успел съесть ее, но зато вдоволь поразвлекался до рассвета. Она все повторяла имя: «Санеми… Санеми…», пока я трахал ее молодое тело… Хи-хи, славные были времена. И вторая девчонка. Жаль, не знаю ее имени, но ее вкус был каким-то особенным. Слегка горьковатым, знаете, будто зелёный чай. Она тоже была весьма милой, поэтому я и решил дать ей шанс, вот и сделал ее частью себя.        Санеми бросился вперед с громким криком, на ходу призывая «Первую кату: Пыльный Вихрь». Катана свистнула в воздухе, и Доума едва увернулся от удара.  — Ай-яй, — пропел демон, отступая назад и раскрывая веера, — а я ведь даже не представился… Доума, – галантно поклонился демон, – Вторая Молодая Луна. — Я ЗНАЮ КТО ТЫ, ГНИДА! — прорычал Санеми, нанося новые удары, — ЭТО ИМЯ Я ВЫСЕКУ КАТАНОЙ НА ТВОЕМ ЖЕ ТЕЛЕ, КОГДА УБЬЮ! — Мечтаете о моей смерти? Как это романтично… Канаэ ведь говорила то же самое, прежде я нанес ей смертельный удар… Это ведь вы были ее спутником жизни, верно?       Санеми взревел и замахнулся с такой силой, что в следующее мгновение рука Доумы полетела на пол вместе с веером. Из-за ядов Синобу Доума ослабел и потерял способность к регенерации. — Я тебя на куски порежу, и заставлю жрать собственную плоть, пока ты будешь захлебываться кровью и давиться своим гнилым мясом. — Ну зачем же так жестоко? — мерзкая улыбка, больше похожая на оскал, не сходила с лица Доумы, — знаете, Канаэ назвала меня жалким, перед тем, как наступил рассвет. Обидно. А я ведь старался быть с ней нежным. Ох, бедная девочка, если бы она не сопротивлялась, давно бы стала счастливой. — МОЛЧИ! НЕ СМЕЙ ПОРОЧИТЬ ЕЕ ИМЯ! — Шинадзугава ударил катаной по груди Доумы, нанеся порез. Демон запнулся, и рухнул на колени, а Санеми ударил его в грудь, поваливая на пол, и наступая на горло. — Убьете меня? Так убивайте! Только моя смерть не вернет вашу дорогую Канаэ. И ярость ваша не даст вам покоя. Вы умрете в муках, сгорите изнутри, а я останусь. Останусь навсегда. Я буду жить в ваших воспоминаниях!          Хашира отрубил демону обе ноги, но тот лишь рассмеялся. — Что прикажете делать? — ехидничал Доума, не скрывая ухмылки, — плакать? Кричать? Умолять о пощаде?       Санеми не улыбнулся. Он вырвал Доуме язык.       Храм освещался лишь свечами по периметру и Шинадзугава сорвал одну из них, поджигая торс Доумы. — Это за каждую съеденную тобой девушку, — проговаривал  сквозь зубы Санеми.       Он подносил свечу к торсу Доумы снова и снова, заставляя тело коптить, а кожу покрываться волдырями. Демон взвыл.  — А теперь о Канаэ. Она не боялась, — сказал Санеми, садясь на корточки перед Доумой, — КАНАЭ НЕ БОЯЛАСЬ! Я ЗНАЮ! Я виделся с ней перед последней битвой. Она улыбалась. ТЫ ОТНЯЛ У НЕЕ ВСЕ! Ты так жалок.       Он взял катану и вонзил в правый глаз Доумы, проворачивая с характерным хлюпаньем.       Доума забился, его единственный оставшийся глаз выкатился от боли, слезы смешались с кровью. — Это за то, что ты видел ее слезы. Она плакала, когда ты надругался над ней? Она просила пощады? Расскажи мне, — Санеми наклонился ближе, — ох, ты не можешь говорить. Жаль.       Он повернул катану еще раз — глаз лопнул, как виноградина, и жидкость, смешанная с кровью, брызнула на щеку Санеми. Он не вытер. Все равно от позора не отмыться.  — Теперь ты слеп. Как слепа была моя любовь. Я не видел, что она умирает. Я не успел сказать ей главного. Ты отнял у меня эти слова. Теперь я отниму у тебя все. Он отрезал оба уха Доумы. — ДО КОНЦА СВОЕЙ НИЧТОЖНОЙ ЖИЗНИ СЛУШАЙ СВОЕ СЕРДЦЕ, ЧТОБЫ КАЖДЫЙ УДАР НАПОМИНАЛ ТЕБЕ О ТОМ, ЧТО ТЫ — ПРОСТО МЯСО, КОТОРОЕ Я ЕЩЕ НЕ СЖЕГ! СДОХНИ!        Санеми поднялся. Его тело дрожало от напряжения. Внутри бушевал гнев, который он сдерживал четыре года после смерти Канаэ. Шинадзугава знал, что пора заканчивать.       Он взял катану обеими руками. Доума попытался что-то сказать, но без языка он издавал только булькающие звуки. Его слепые глазницы уставились в потолок, и Санеми показалось, что в них мелькнуло что-то, похожее на страх. Не тот, который Доума играл для своих жертв, а тот, который прячется в самой глубине души, когда она понимает, что сейчас перестанет существовать. — Канаэ, — тихо сказал Санеми, поднимая катану, — это за тебя.       Он отсек Доуме голову одним ударом и вспомнил утро, когда она впервые улыбнулась ему на собрании столпов.       Голова покатилась по полу, остановилась у ног Синобу. На лице Доумы застыло выражение абсолютной пустоты. Он никогда ничего не чувствовал. Тело задергалось в последний раз, из шеи хлынула кровь. И в этом отвратительном месиве Санеми видел свое отражение. Убийца. Не спас. Не успел. Не сказал последних слов. Не был рядом, когда она так нуждалась в нем.       Имя Канаэ Шинадзугава не произнес больше никогда.