Рыжее чудо

Дождь в ту ночь стоял стеной. Лос-Анджелес тонул в серой водяной пыли, и прохожие, прикрывая головы газетами, разбегались по подъездам. В старом доме в спальне горел тусклый свет торшера. Светлые волосы разметались по плечам, Джеймс сидел на вытертом ковре, скрестив ноги. Перед ним стояла полупустая бутылка пива и лежала акустическая гитара. Он наигрывал рифф — медленный, тягучий, полный тоски, которую сам себе боялся объяснить. Прошло три дня с тех пор, как они посадили Дэйва на автобус до Сан-Франциско. Ларс хлопал его по плечу, говорил, что они приняли правильное решение. Клифф молчал, но во взгляде его читалось облегчение. А Джеймс... Джеймс чувствовал, будто ему ампутировали часть тела. Фантомные боли отдавались в кончиках пальцев, когда он касался ладов, на которых когда-то играл Дэйв. Звонок в дверь вонзился в тишину, как зубная боль. Джеймс вздрогнул. Часы на стене показывали 23:47. Он поднялся, чувствуя, как от выпитого слегка кружится голова, и на негнущихся ногах подошёл к двери. В глазок он увидел искажённое линзой, но несомненно знакомое лицо. Рыжие волосы, мокрые и потемневшие от влаги, облепили высокий лоб и виски. Глаза смотрящие прямо в дверной глазок, будто прожигая его насквозь. На губах играла нехорошая, кривая ухмылка. Джеймс замер. Сердце ухнуло в пятки. Дэйв. Здесь. Он должен быть за четыреста миль отсюда. Он уехал. Они попрощались. Попрощались навсегда. — Джеймс, — голос за дверью был хриплым, пропитанным долгой дорогой, дешёвым виски и чем-то ещё. — Открывай. Я вижу тень под дверью. Хет сглотнул. Можно было не открывать. Можно было притвориться, что его нет дома. Но он знал Дэйва. Если Дэйв Мастейн что-то вбил себе в голову, он пробьёт эту дверь, выломает её с петель, расколотит окно. Он не уйдёт. И, возможно, где-то глубоко внутри Джеймс чувствовал, что заслужил этот разговор. Что трусость не выход. Он отпер замок и отступил на шаг. Дэйв распахнул дверь сам, без приглашения. Он вошёл как к себе домой. Мокрая кожаная куртка, с которой стекала вода, была небрежно скинута прямо на пол. От Дэйва пахло потом, сигаретами и виски — резким, кислым запахом дешёвого алкоголя. Он захлопнул дверь за собой, и звук этот прозвучал как выстрел. — Что, не ждал? — голос Дэйва был низким, с той опасной бархатистостью, которая предвещает взрыв. Он обвёл взглядом прихожую, заметил пустые пивные бутылки на тумбочке. — Устроили вечеринку в честь моего ухода? — Дэйв, какого хуя? Ты должен быть в Калифорнии, — Джеймс старался говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Должен! — вдруг рявкнул Дэйв, и Джеймс инстинктивно отступил. — Я много кому должен, Джеймс. А вот кое-кто должен мне. Он сделал шаг вперёд. Джеймс сделал шаг назад. Так они двигались — медленно, неумолимо — пока Джеймс не упёрся спиной в стену коридора. Дэйв приблизился вплотную, упёрся рукой в стену рядом с головой Джеймса. Его лицо было в нескольких дюймах. Джеймс чувствовал его дыхание — горячее, пропитанное алкоголем. — Мы были вместе, — прошептал Дэйв. Глаза его блестели в полумраке. — Не с Ларсом. Не Клиффом. Со мной. Мы вместе начинали. Мы вместе писали песни. Ты, я, гитары, пиво, ночи напролёт. Я учил тебя, Джеймс. Я сделал тебя лучше. А ты... ты и твои дружки выкинули меня. — Решение было общим... — начал Джеймс. — Общим?! — взревел Дэйв. Джеймс дёрнулся. — Ты даже не заступился! Ты стоял и молчал! Ты, с кем я делил всё, что у меня было! Ты просто смотрел, как Ларс указывает мне на дверь! Рука Дэйва схватила Джеймса за ворот футболки и с силой рванула вперёд, а затем толкнула обратно. Затылок Джеймса встретился со стеной, перед глазами вспыхнули искры. Прежде чем он успел опомниться, Дэйв уже тащил его по коридору в сторону спальни, его пальцы мёртвой хваткой впились в плечо. — Дэйв, отпусти! Ты пьян! Мы можем просто поговорить, просто сядь, я налью тебе... — Джеймс пытался вырваться, цеплялся за дверной косяк, но Дэйв был сильнее. — Говорить? — Дэйв горько усмехнулся, вталкивая Джеймса в спальню. — Мы уже наговорились. Теперь ты послушаешь. Без слов. В спальне было темно, только уличный фонарь за окном отбрасывал на пол бледно-жёлтые полосы света сквозь жалюзи. Дождь барабанил по стеклу, создавая ритм, похожий на барабанную дробь перед казнью. Дэйв швырнул Джеймса на кровать — старую, металлическую, с продавленным матрасом. Пружины жалобно скрипнули. Джеймс попытался подняться, упираясь локтями в матрас, но Дэйв уже навалился сверху. Его колени прижали бёдра Джеймса к постели, его руки схватили запястья и прижали их к подушке над головой. Джеймс рванулся, извиваясь всем телом, пытаясь сбросить его с себя, но Дэйв был тяжёлым. Его мокрые волосы касались лица Джеймса, с них капала вода, смешиваясь с выступившим на лбу потом. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Дэйв, наклоняясь к самому уху Джеймса. Голос его стал вкрадчивым, почти интимным. — Я всё равно люблю тебя. Даже сейчас. Даже после того, что ты сделал. Может, именно поэтому я должен сделать это. Чтобы ты запомнил. Чтобы ты никогда, никогда не забывал. Его свободная рука скользнула вниз, к ремню на джинсах Джеймса. Джеймс снова дёрнулся, пытаясь отбиться ногами, но Дэйв надавил коленом сильнее, причиняя боль. — Не надо, Дэйв, пожалуйста... — голос Джеймса сорвался. Он ненавидел себя за этот умоляющий тон, за слабость, за то, что не мог дать отпор. В его голове всё смешалось: страх, унижение, шок от того, что человек, которого он знал три года, человек, с которым они напивались до беспамятства и мечтали о славе, мог превратиться в этого мудака. — Ты просишь? — Дэйв отстранился на секунду, заглядывая в лицо Джеймсу. В его глазах читалось жестокое удовлетворение. — А ты умолял Ларса не выгонять меня? Ты сказал ему: "Пожалуйста, Ларс, давай дадим ему ещё один шанс"? Или ты просто кивнул и пошёл пить пиво? С этими словами он с силой рванул футболку Джеймса. Ткань затрещала, обнажая бледную грудь. Джеймс закричал — сдавленно, отчаянно, но его крик потонул в раскате грома, прокатившемся над городом. Дэйв зажал ему рот ладонью. — шшш.. , — прошипел он. — Не надо. Ты же не хочешь, чтобы соседи вызывали копов, а? Слёзы — горькие, жгучие слёзы унижения и бессилия — потекли из глаз. Он перестал бороться. Тело его обмякло, и он отвернул голову к стене, смотря невидящим взглядом на тени, пляшущие на обоях. Дэйв воспринял это как капитуляцию. То, что последовало дальше, было методичным, безжалостным актом насилия. Дэйв больше не говорил — он действовал молча, сосредоточенно. Звук расстёгиваемой молнии. Грубая ткань джинсов, которую стаскивают с сопротивляющихся ног. Холодный воздух на обнажённой коже. Джеймс вцепился пальцами в простыню, скомкав её в кулаке. Каждое прикосновение Дэйва обжигало, каждое движение причиняло боль не столько физическую, сколько ту, что глубже, что проникает в саму душу и оставляет там кровоточащие раны. Дэйв сжалился над ним лишь на секунду ровно настолько, чтобы перевернуть его на живот. Джеймс не сопротивлялся. Его тело, минуту назад напряжённое и борющееся, теперь казалось чужим, ватным, непослушным. Он почувствовал, как грубая ткань джинсов окончательно сползает с бёдер, обнажая ягодицы, и холодный воздух спальни коснулся разгорячённой кожи. Простыня под щекой была влажной то ли от слёз, то ли от пролитого виски, то ли от дождевой воды, которую Дэйв принёс с улицы. Джеймс вцепился в неё зубами, закусив ткань, чтобы не закричать. Хет слышал, как звякнула пряжка его ремня, как с шуршанием приспустились джинсы. А потом влажный, неприятный звук. Дэйв плюнул себе на ладонь и несколькими грубыми движениями распределил слюну по члену. Никакой нежности. Только механика. — Ты готов, Джейми? — прошептал Дэйв, и в его голосе не было ни капли заботы. Только жестокая издёвка. — Так же, как был готов выкинуть меня из группы? Джеймс не ответил. Он зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали цветные пятна. Мышцы его непроизвольно сжались, всё тело инстинктивно готовилось к боли, которую разум ещё отказывался принимать как неизбежную. Дэйв приставил головку члена к его анусу туго сжатому, совершенно не готовому к вторжению кольцу мышц. Мгновение он помедлил, наслаждаясь моментом, наслаждаясь властью, наслаждаясь тем, как тело Джеймса дрожит под ним. А затем толкнулся внутрь. Джеймс закричал. Глухо, в простыню, но крик этот был полон такой чистой, незамутнённой боли, что, казалось, сама комната содрогнулась. Ощущение было такое, будто его разрывают изнутри тупой, горячий клинок проникал в самое нутро, раздвигая ткани, которые отчаянно сопротивлялись. Каждый миллиметр движения Дэйва отдавался жгучей болью, простреливающей от копчика до самого позвоночника. — ох... — выдохнул Дэйв, остановившись на полпути. Его пальцы до боли впились в бёдра Джеймса, оставляя синяки. — Ты такой узкий. Я и забыл. Он вышел лишь для того, чтобы снова плюнуть на ладонь, кое-как смазать член и войти снова, на этот раз глубже. Джеймс почувствовал, как его тело предаёт его: мышцы, которые он изо всех сил пытался держать сжатыми, начали поддаваться, пропуская Дэйва внутрь. Ощущение было тошнотворным, чужеродным. Он чувствовал каждое его движение, каждый толчок. Дэйв начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, растягивая момент, наслаждаясь каждым всхлипом Джеймса. Его бёдра ритмично ударялись о ягодицы Джеймса, и звук этот влажный, шлепающий сливался с шумом дождя за окном. Постепенно темп нарастал. Дэйв уже не контролировал себя он вколачивался в податливое тело с яростью, которая копилась неделями, месяцами, годами. Каждый толчок был обвинением. Каждое движение приговором. Джеймс больше не кричал. У него кончились силы. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и только тихо, жалобно поскуливал при каждом особенно глубоком проникновении. Внутренние стенки саднило так, будто их содрали наждачной бумагой. Боль стала фоновой, постоянной, почти привычной но вместе с ней пришло что-то худшее. Унижение. Полное, абсолютное, выворачивающее душу наизнанку унижение от осознания, что его используют, что он просто тело, просто вещь, просто способ отомстить. Дэйв наклонился ниже. Его мокрая футболка прилипла к спине Джеймса, его губы оказались у самого уха: — Чувствуешь меня? — прошептал он, не сбавляя темпа. — Чувствуешь, как глубоко я в тебе? Я хочу, чтобы ты запомнил это. Он сделал последний, особенно глубокий толчок и замер, кончая внутрь. Джеймс почувствовал горячую пульсацию, разливающуюся внутри, и это было последней каплей он тихо, почти беззвучно заплакал, уже не скрываясь. По щекам текли слёзы, плечи вздрагивали, а Дэйв всё ещё был внутри, не спеша выходить, словно желая продлить момент своего триумфа. Когда он вышел Джеймс почувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает тёплая, липкая жидкость, смесь спермы и, кажется, крови. Мышцы ануса болели и пульсировали, отказываясь сжиматься обратно. Когда всё закончилось, Джеймс лежал неподвижно, свернувшись. По его щекам всё ещё текли слёзы, смешиваясь с потом. Он чувствовал себя грязным. Сломанным. Пустым. Дэйв поднялся с кровати, тяжело дыша. Он привёл в порядок одежду, застегнул джинсы. Подошёл к окну и посмотрел на дождь, барабанящий по стеклу. На мгновение его лицо исказилось мелькнуло что-то похожее на осознание, на проблеск прежнего Дэйва, который мог смеяться и дурачиться. Но оно исчезло так же быстро, как появилось. — Вот так, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо. — Теперь у тебя есть кое-что на память. Что-то, чего Ларс у тебя не отнимет. Что-то, что всегда будет напоминать тебе обо мне. Он поднял с пола свою мокрую куртку, набросил её на плечи. Подошёл к двери спальни, но на секунду задержался, положив руку на косяк. — Знаешь, Джеймс... Когда ты будешь стоять на сцене перед тысячами фанатов, когда вы будете играть песни, которые мы написали вместе... вспоминай этот вечер. Вспоминай, кому ты на самом деле обязан. Хлопнула входная дверь. Затем звук удаляющихся шагов по лестнице. И тишина, нарушаемая только шумом дождя и тихими, сдавленными рыданиями человека, который остался лежать на смятой, влажной от слёз постели.