Место где не будет Рая

Вокруг полно людей, но я чувствую себя среди них чужим. Все эти люди кажутся мне такими одинаковыми, странными и, наверное, осуждающими. Но я вынужден терпеть их общество я каждую неделю два-три раза и слушать, как мужчина в строгом костюме читает тридцатиминутную проповедь. Но таковы правила нашей общины. Люди смотрят осуждающими взглядами на нас с матерью, когда слышат, что мы из свидетелей Иеговы. Но, к сожалению, меня никто не спрашивал, хочу ли я такой судьбы, и нам, а точнее мне, никогда уже не выпутаться. Матери уже всё равно, она даже не всегда приходит на эти проповеди, часто ссылаясь на болезнь. Но на самом деле она потеряла всякий смысл сюда ходить и понимает, что ей уже отсюда не выбраться. Мы застряли в этой общине, выхода нет. Как бы сильно я ни пытался вникнуть в эту всю тему, я не понимаю, как люди могут верить в то, что Армагеддон скоро обязательно будет и рай будет на земле, но спасутся только 144000 людей. Я стараюсь верить в это ради матери, ради общины, но не ради себя, но никак не получается верить в это. Но я всё так же раздаю буклеты на улице незнакомым людям. Сегодня, надеюсь, не приплётся идти, а то в штате Огайо, где я сейчас проживаю, свидетелей Иеговы не очень-то и жалуют, и я их понимаю: будь я на их месте, держался бы куда подальше. И вот собрание окончено, наконец-то свобода. Но как бы не так: один из старейшин подзывает меня к себе и вручает буклеты. В стопке их около 45, меньше, чем в прошлые разы. — Франц, не мог бы ты раздать сегодня на улице эти буклеты? — вежливо спрашивает старейшина, но на самом деле моего согласия не нужно. Так или иначе я буду обязан их раздать, как бы сильно мне ни хотелось. Поэтому я киваю и направляюсь к выходу. Они все думают, что если поручат пятнадцатилетнему подростку вербовать людей и раздавать эти несчастные буклеты, то все сразу безоговорочно согласятся. Стоит лишь найти человека, который не выкинет буклет, поговорить с ними о чём-то и потом начать задавать вопросы из Библии. Обычно это пожилые, разведённые, склонные к зависимости люди — они проще прогибаются. Я чувствую, что предаю самого себя, когда вербую людей в общину, но ничего поделать не могу. Мне трудно выбрать: с одной стороны, вербуя людей, я делаю кому-то плохо, а с другой — как я могу предать общину? Моя мать надеется на меня. Она хочет остаться в этом месте, она привязана к нему, и к этим людям, и месту. У нас нет возможности переехать в другой штат, да даже если бы и была, то, наверное, мать и меня никогда не покинет чувство паранойи, что мы отплатим за эти грехи. Я стою на улице час, два, может, уже и три. Никто из прохожих ещё не взял ни одного буклета. Я не могу стоять тут вечно, мне скоро нужно будет идти домой и готовиться к урокам, тем более уже вечереет. А если я не являюсь к семи часам вечера, мать будет волноваться. Я уже отчаялся, что никто так и не взял ни одного буклета, как ко мне подошёл юноша примерно моего возраста и поздоровался.