На коротком поводке

      Шензи, откровенно говоря, не хотела вспоминать, как оказалась в дворцовых покоях.       Холод пробирался под тонкую ткань шали, кусал спину и плечи. Свет от факелов — тусклый, грязный — виделся ей болезненным и нервным. Как, собственно, и нынешний король.       Дверь захлопнулась за ним, отрезая пути побега. Не то чтобы из этой клетки хотелось сбежать.       Шрам остановился посреди покоев — усталый, напряженный, с той же короной, которая к полуночи сползла на лоб и смотрелась уже не горделиво, а почти жалко. Его сковала одна лишь тяжёлая, выматывающая потребность, и чёрт бы с тем, кто окажется рядом. Новые подданные, верно, ещё не углядели в монархе фигуру значимую и величественную. А жаль: красавиц среди них было немало. Где уж хозяйке Чужеземья тягаться с ними — статными, гордыми, полными жизненной силы? Она могла предложить лишь осунувшееся лицо, впалые бока и торчащие лопатки. Сгодится.       — Доброй ночи, Ваше Величество.       — Ну-ну, не торопись. Останься.       И от приказа снова знакомое чувство сковало всё нутро.       Невзрачная шаль скользнула с острых плеч на пол. Разум вопил в истерии, неукротимой и разрушительной, и требовал остановиться, развернуться и уйти куда подальше. Хоть даже на мёртвые земли. Потому что в Чужеземье такие приказы Шензи отдавала сама — вернее, могла бы отдавать, однако достойных и доселе не нашлось. Считается ли король достойным? О, более чем. Но сейчас он пожирал её циничным и беспристрастным взглядом, а по-хорошему должно быть наоборот. Разум отрицал, а тело — предательская мясная оболочка — разуму противилось, и в момент, когда настала пора принять решение, инстинкты вдруг взяли верх. Древние, давно захороненные и приструненные, они вдруг проснулись, выворачивая мысли наизнанку. Всё так, как и должно быть — за повиновение непременно полагается щедрая награда.       Она смотрела на его рёбра, проступающие сквозь тонкую кожу, на шрамы — стянутые белые полосы на боках и плечах, историю которых она знала или наивно предполагала. Он, весь измотанный и жуткий, в общем-то и не был красив, но тело хозяйки Чужеземья — мерзкое, непокорное разуму тело — отзывалось на увиденное так, как не отзывалось никогда и ни на кого.       Свет померк. Кто-то задул факел, и теперь оставался только лунный блеск, робко льющийся из узкого окна. Серый и холодный, он не красил никого, но деликатно скрывал от глаз Шензи всё то, что ей не хотелось видеть. Или хотелось — гордость и влечение всё ещё бились за право управлять ею.       — Ты должна понимать, что это единичный случай.       — Не смею рассчитывать на большее.       Она запомнила только размытые, разбавленные ощущения, вырванные из глухой тишины и мрака. Смутное тепло чужого тела рядом, раскалённое и душное, от которого норовило отодвинуться подальше, но вместе с тем и хотелось прижаться как можно ближе. От него тянуло дымом, полынью и чем-то знакомым и терпким. Кровью, должно быть. Той самой, которую не так уж и просто отмыть, когда руки давно запачканы ею по локоть. В память намертво врезался и голос монарха — бархатный, хриплый, резонирующий с пульсом крови в висках.       Но что Шензи запомнила ярче всего — тяжесть. Тяжесть, которая давила не на всё тело, а лишь на грудную клетку изнутри. Надрывно, отчаянно и безуспешно, это давление не находило выход и скручивалось в мёртвый узел, который, увы, уже никогда не выйдет развязать. Граница между болью и чем-то другим стёрлась, превратилась в одну сплошную вязкую муть, в которой тонуло всё — и стыд, и желание, и та выворачивающая наизнанку нежность, которой не было места здесь, в холодных покоях       Падшая хозяйка Чужеземья безучастно смотрела в потолок. На выщербленном камне плясали кривоватые тени, и одна из них была похожа на гиену — припавшую к земле, с поджатым хвостом и опущенными ушами, целиком и полностью подчинённую кому-то. Шензи зажмурилась, и тень исчезла.       А потом — она не знала, сколько времени прошло, пролетели минуты или часы — всё стихло.       Она лежала на спине, чувствуя, как жар со спины въедается в простыни. Тени на потолке сместились. Теперь никого там будто и не было, остались лишь бесформенные пятна.       — Можешь идти, — сказал Шрам не оборачиваясь. — На сегодня ты свободна.       Владычица Земель изгнанников медленно поднялась. Простыня бесшумно сползла, неловко обнажая её бронзовые плечи, на которых остались тёмные следы от чужих пальцев и зубов. Небрежно она накинула шаль, затянула пояс на юбке.       — Спокойной ночи, Ваше Величество, — бросила Шензи и скрылась в темноте коридоров.       Она дошла до собственных скромных покоев на дрожащих ногах. Едва только дверь захлопнулась, она позволила себе расслабить скованные мышцы и улыбнуться, криво и безумно. В блеске желтоватых зубов отпечаталось нечто ужасно болезненное, надломленное, но вместе с тем и ликующее. Хозяйка Чужеземья прижалась лбом к двери и засмеялась тихо, совсем не так, как привыкла. Смех её вдруг смешался с чем-то, похожим на жалобный всхлип, но ни одна слеза так и не посмела скатиться по впалым щекам.       Внутри всё кипело, как раскаленное прогорклое масло. И ярость, и стыд, и то самое мерзкое и липкое удовольствие, которого она так отчаянно желала, но которое не принесло ничего, кроме разочарования и зияющей пустоты внутри. Шензи зажала рот ладонью и до крови впилась зубами в кожу, лишь бы не завыть от тоски. Она заметалась по комнате: три шага туда, три обратно, и так по бесконечному кругу, не имея шанса прекратить этот бессмысленный звериный марш по тесной каморке.       В конце концов, она добилась того, чего хотела. Насколько разумным было это желание, насколько оно по-настоящему ей принадлежало — увы, узнать было не суждено. Зато король теперь гордится ею. Наверное, за прилежность и послушание ей полагается чуть больше внимания, почестей и наград.       Владычица Земель изгнанников провалилась в беспокойный сон лишь на рассвете, жалко свернувшись калачиком на серых простынях. Места для боли стало больше — не только в скрученном от голода желудке, не только где-то под солнечным сплетением, но и по всей коже. Ядовитыми иглами это ощущение впивалось под тонкую оболочку, и оттуда его уже нельзя было выскрести ничем.       С той ночи её стало воротить от запаха полыни.