Ставки сделаны

По ночам квартира Максима Каца, погруженная в темноту, терпко пахла кофе, успокаивающе пылью от старых книг и опасно — тревогой, электрическим светом ламп. Воздух перегревается от слишком сильного напряжения и короткого сна. Илья почувствовал это сочетание сразу, как только дверь открылась, уже привык. Перед ним стоял Кац. Не тот, привычный, которого знали зрители канала: спокойный, чуть уставший, с привычной полуулыбкой и тёмными кругами под глазами. Сейчас он выглядел так, будто неделю не спал. Весь какой-то потускневший, с искусанными губами и дрожащими руками. Он что, торчит? — Ты почему трубку не брал? — Илья шагнул внутрь, привычно оставляя рюкзак на тумбочке, а кроссовки — на коврике у двери. — Я уже думал, тебя тут… — Тише, — слишком резко перебил Максим. — Заходи быстро. Он воровато обернулся по сторонам, закрывая за обескураженным Ильёй дверь в квартиру. За спиной щелкнул замок. Илья обеспокоенно нахмурился: — Что случилось? Максим не ответил. Он провёл друга в кухню, быстрыми шагами подошёл к столу, сгреб в рюкзак несколько банковских карт, зарядку, какие-то бумаги и только потом тихо сказал: — Если я через час начну просить у тебя деньги — не давай. — Чего? — Вообще. Ни рубля, ни цента. Ни переводом, ни наличкой, ни криптой. Даже если скажу, что умираю. Илья нервно усмехнулся: — Очень смешно. — Я не шучу. Максим поднял глаза и Илья впервые за долгие лета знакомства увидел в них настоящий, животный, умоляющий страх. *** Это началось три месяца назад. Сначала просто странности, которые были не вполне объяснимы: по утрам Кац удалял твиты и не мог вспомнить, при каких обстоятельствах написал их в глубокой ночи. Просыпался с десятками ставок на спортивных сайтах, сочащихся уведомлениями о зачислениях или списаниях. Однажды обнаружил, что ночью проиграл сумму, которой хватило бы на квартиру по соседству с какой-нибудь Алиной Кабаевой. А потом появился «твиттерский». Такое прозвище Максим дал второй версии себя. Она - грубая, злая, азартная до безумия, ужасно изводила его, пробуждаясь в моменты ярости, бессонницы или сильного стресса. Именно она писала эти омерзительные, оскорбительные и просто неэтичные твиты. Именно она снова полезла в покер. Именно она выигрывала. Бесконечно страшно и весело, каждый раз как в первый. — Ты понимаешь, насколько всë плохо? — голос Максим дрожал на каждом слове. Непонятно, от сквозняка на полу кухни или от холодного ужаса. — Он не может остановиться, Илья. Если выигрывает — ставит ещё. Если проигрывает — тоже ставит ещё. Он может спустить всё за ночь. — «Он» — это ты. — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро, панически быстро. Илья молча посмотрел на Максима. Он сидел, вцепившись пальцами в собственные запястья, будто мог удержать его физически. — Иногда я просыпаюсь и вижу, что денег нет. Иногда наоборот. Миллионы, — Максим нервно набирает больше воздуха в лёгкие. — Он выигрывает какие-то чудовищные суммы, а я потом трачу половину рабочего дня, пытаюсь избавиться от них. — Избавиться? — Ну, донаты, фонды. Покупаю родителям технику, закрываю чужие долги… что угодно. Лишь бы не оставить ему новый стартовый капитал, — сдавленный смешок, — Я буквально спасаю себя от себя. *** Илья остался на ночь. Максим настоял: — Мне нельзя одному. — Ты сейчас звучишь как герой российского хоррора. Ну или мелодрамы на Первом. — Называй как хочешь. Они сидели на кухне до трёх часов утра. За окном дрожал по стеклу дождь, свет фонарей полосами ложился на кухонный кафель. Максим постепенно успокоился, даже начал шутить. Кажется, он нашел способ противостоять «твиттерскому». Как это он раньше не додумался? Макс рассказывал какие-то абсурдные истории про старые покерные турниры, спорил с Ильёй о трамваях европейских столиц, ворчал на урбанистику Берлина — и всё выглядело нормально. Всё было нормально. До одного момента. Взгляд карих глаз, таких тёмных, будто зрачка не было вовсе, бегал по кухне, не цепляясь ни за что и не смеющий подняться выше колен Варламова. Потому что Кац всё ещё каждые десять минут проверял телефон, и потому что вся колюще-режущая и просто теоретически травмоопасная столовая утварь была убрана далеко вглубь квартиры, куда именно, Максим не знал, этим занимался Илья. И потому что у двери лежал заранее собранный рюкзак. Варламов, прерывая рассуждения о политическом курсе США, вдруг спросил: — Почему ты именно мне рассказал? Максим долго не мог выдавить из себя ни слова, но Илья не торопил. Его внимательный взгляд изучал лицо Каца, выдававшее сложный мыслительный процесс. — Потому что ты единственный, кто заметил разницу. — Между? — Между мной… и этим. — почти шёпотом. Неожиданная измученная теплая улыбка скользнула по сухим губам: — И потому что рядом с тобой легче держаться. Илья пропустил вдох: очень честно, слишком тихо, невероятно похоже на признание. Дыхание выровнялось ещё через секунду. Кац не поднимал глаз от пола. Неловкость затянулась. — Вернёмся к климатическим особенностям Израиля? — Да, пожалуй. В четыре часа всё сорвалось. Речь Максима оборвалась посреди фразы, буквально на полуслове. Взгляд стал пустым. Потом — холодным. — О, — сказал он другим голосом, смотря прямо в глаза собеседнику. — Варламов. Илья не позволил себе испугаться, хоть это и было похоже на самые жуткие сцены голливудских ужастиков, после которых следует смерть, и медленно встал с табурета. — Максим?.. — Не-а. Улыбка была той же самой — но абсолютно чужой. Как такие глобальные изменения могли произойти за секунду на этом почти родном лице? Твиттерский Кац смотрел хищно, наслаждаясь высвобождением, будто оценивая стол с фишками и карты в руке. — Он тебе всё рассказал? Как мило. Илья почувствовал, как по спине проходит липкая ледяная волна ужаса. — Слушай, — рассчитывает, гад, вероятность вытащить удачную комбинацию для своей руки, — одолжи денег. — Нет. — У тебя же е-е-есть, — тянет с наглой улыбкой такой знакомый голос. Выбрал три карты для сброса и уже тянется к колоде. — Нет. Илья хмурится, не зная, чего ожидать, но предвкушая что-то нехорошее. Вдруг он сейчас начнет швыряться стульями? Или сиганëт в окно? К этому его жизнь точно не готовила. — А если я скажу, что он тебя любит? — сыграл флэш рояль. Илья реагирует мгновенно, краснеет от возмущения, кажется, до самых корней волос. Тишина воет в ушах, как удар по виску резиновой дубинкой. Твиттерский усмехается, вкушая такую привычную победу, сгребая мысленные фишки и готовясь к следующей ставке. — Ой. Я проговорился? Это какой-то секретик, да? — Замолчи. — Да ладно тебе. Он так смотрит на тебя, будто- — Замолчи! — Илья ударил по столу, голос сорвался на неожиданно звонкие ноты. Перед глазами - яркие вспышки и эта зловещая ухмылка, в голове - серый шум. И ухмылка. Твиттерский исчез так же резко, как появился. Холодная насмешка испарилась, когда Максим резко согнулся пополам, словно его ударило прикладом в живот. Это всё больше и больше похоже на какую-то героиновую ломку... — Нет… нет, только не сейчас… Он дышал тяжело, рвано. Илья, сам только отходивший от шока собственной вспышки, осторожно шагнул ближе. Присел на колени, пытаясь заглянуть в лицо. Почти жалобно позвал: — Макс? — Не смотри на меня. Почти шёпотом, на рваном выдохе. — Что? — Не смотри. Голос хриплый, сорванный. Максим сполз на пол, чуть ли не под стол. Единственная лампочка в люстре над ними замерцала. Старая, идиотская, жёлтая, раздражающая Максима своими морганиямм порой до трясучки. — Эй. Варламов успокаивающим осторожным жестом опустил ладонь на плечо Каца. Ноль реакции. — Что он сказал? — Максим… — Что. Он. Сказал. Вопрос прозвучал почти агрессивно, Кац поднял разъяренные красные глаза. Но Илья видел, что это не злость, а паника в ожидании смертного приговора. Желание отомстить, пусть и самому себе. Это всë по-настоящему. — Просил денег, — первое, что пришло в голову. — Илья. Варламов отвёл взгляд, и этого оказалось достаточно. Максим тихо выдохнул, роняя голову на вспотевшие ладони, пряча лицо. Со свистом и тихим стоном из груди вырвался протяжный возглас к Богу. — Господи, за что мне всë это… Тишина, только более напрягающая шумом холодильника и скрежетом непрекращающегося дождя по стеклу, выдавливала, плавила мозг за решётками черепа. Максим, ведомый собственным отчаянием заговорил глухо, в ладони: — Я ведь поэтому тебе ничего не говорил. — Потому что боялся «твиттерского» себя? — Потому что он всегда бьёт туда, где не хочется получить с ноги. Максим нервно усмехнулся, и Илья почти поверил, что он вот-вот разрыдается, как юная девица: — Знаешь, в чём вся соль? Я ведь могу контролировать деньги, — он поднял голову, истерично перечисляя: — Могу прятать карты, блокировать счета, ставить лимиты и пароли. Но рот я заткнуть ему не могу. Без-тол-ку. Он говорит всё, что я не должен говорить. Илья подумал, первым делом, о твиттере, но быстро выкинул эту мысль. Какое, к чёртовой бабушке, сейчас дело до твиттера? — Максим… — Нет, дай договорить. Он говорил быстро, сбиваясь, будто если остановится хоть на секунду - уже не сможет продолжить: — Ты не понимаешь, как это выглядит с моей стороны. Я просыпаюсь и нахожу посты, которые ненавижу, конфликты, которые не хотел разводить. Ставки, которые не делал, деньги, которые мне были нужны или не нужны. Сообщения, которые не помню и не писал. А теперь ещё и это. Его аж передëрнуло. — Ну, и я не хотел, чтобы ты узнал так. — Так — это как? Максим горько усмехнулся: — Через худшую версию меня. Илья смотрел на него и вдруг очень ясно понял: Максиму сейчас страшнее, чем когда твиттерский проигрывал деньги. Сейчас дело было не в деньгах, не в бесполезных бумажках, которые одинаково не важны обоим. Сейчас всë было куда более непоправимо: либо в просак, либо попал. — Это давно? Максим не ответил. — Макс. «Да». Почти шёпотом. Сердце пропускает удар, что-то липкое и влажное заполняет лёгкие, не впуская кислород. — Насколько давно? Максим коротко рассмеялся - измученно, ни капли радости или иронии. — Помнишь, когда мы в шестнадцатом году поссорились и не разговаривали почти месяц? — Ну. — Тогда. Илья отодвинул давно опустевший табурет и прислонился спиной к стене рядом с Максимом. Максим продолжал смотреть куда-то мимо. — Это ужасно глупо, — тихо сказал он. — Мне сорок с лишним лет, у меня в голове живёт агрессивный лудоман, а я веду себя как подросток. — Не говори так. — Почему? Это правда. Горькая и глупая, но правда. — Нет. Максим резко повернулся: — Ты не понимаешь. Я буквально боюсь оставаться рядом с тобой. — Из-за «твиттерского»? — Из-за себя. Варламов нахмурился. Кац судорожно провёл рукой по лицу, убирая прилипшие пряди: — Потому что рядом с тобой я перестаю нормально соображать. Понимаешь, когда я вчера узнал, что ты в Тель-Авиве, я впервые за три недели выспался. А потом приходит он и начинает выворачивать это наружу, и я… Максим отвернулся. Илья смотрел на него не моргая и, кажется, даже не дыша. — Ты думаешь, мне не страшно? А мне страшно. Если ты сейчас встанешь и уйдёшь, я не смогу тебя винить. — Я не собираюсь уходить. — Пока не собираешься. — Максим. — Ты видел меня пять минут назад! Видел, во что я превращаюсь! Он манипулирует людьми, безбожно врёт, залезает под кожу, как паразит какой-то. А если однажды я не смогу вернуться? Если останется только он? — Сейчас здесь ты. И я. — А завтра? Это прозвучало так беспомощно, что Варламову стало больно физически. — Я не хотел, чтобы ты оказался втянут в это. — Поздно. — Илья. — Поздно, Макс. Кац вздрогнул так резко, будто его ударило током. — Посмотри на меня, — тихо сказал Варламов. Максим не потрудился поднять головы или хотя бы повернуть её в сторону своего кудрявого собеседника. Но испытывающий требовательный взгляд Ильи не оставлял выбора, и Кац с вынужденным видом подчинился просьбе. Илья никогда не видел его настолько открытым, без привычного саркастичного тона, без заученного текста, с неуверенным, замученным и усталым лицом, с чем-то спрятанным в глубинах души. С неаккуратной щетиной и растрепанными волосами, в конце концов. — Ты идиот, — очень тихо сказал Илья, улыбаясь. Максим нервно усмехнулся в ответ: — Это вообще не новость. — Нет, серьёзно. Ты решил, что я испугаюсь чувств? — Я решил, что ты испугаешься меня. — А если я уже давно не боюсь? — Что? Из лёгких снова выбило весь воздух, но на сей раз ощущения были схожи не с ударом от мента, а с резким погружением в воду. Илья отвёл взгляд первым — впервые за весь разговор смутился. Он вообще давно уже не смущался. — Ты думаешь, я ничего не замечал? Как ты звонишь «просто спросить» о какой-то мелочи, как запоминаешь вещи, о которых я говорил полгода назад? Прыжок в воду оказался сделан со слишком высокого трамплина, так, что о воду можно было разбиться, как о бетон. — А ещё ты очень подолгу на меня смотришь, — не удержался от очередной шутки. — Илья... — Ну чего ты такой напуганный? Я хотел, чтобы ты сам сказал. У Максима дрожали пальцы. Уже в которой раз он упомянул имя несчастного Иисуса в качестве ругательства. — Господи, — выдохнул он. — Не надо... так. — Как? — Как будто это сможет закончиться хорошо. В этих словах было столько усталой обречённости, что Илья не выдержал, придвинулся ближе, ухватился за плечо, как за тонущего. — Тогда перестань решать за меня, — вкрадчиво и как-то игриво прошептал Илья. Максим смотрел на него несколько бесконечных секунд, пока их лица находились в двадцати сантиметрах друг от друга. Зрительный контакт прервался надломленным и невеселым смехом Максима, жутковато наполняющим пустую кухню в пять утра. — Ты даже не представляешь, сколько раз я запрещал себе.. — Что? Максим медленно убрал руку Ильи с собственного плеча. — Вот так смотреть на тебя, чувствовать, хотеть тебя поцеловать. У Ильи снова перехватило дыхание. Они оба провалились в этот омут без дна, умудрившись не разбиться о поверхность воды. Кац отвечал на поцелуй сбивчиво, как в первый и последний раз, а Варламов бережно гладил его по седеющим волосам, по острым скулам и по наконец расслабляющимся плечам. За окном продолжал греметь дождь, облака пропускали свет восходящего Солнца. С улицы тянет свежесваренным кофе и мокрым асфальтом.