Непозволительно хорошо

Открыть кондитерскую напротив церкви, ещё и в Великий пост, — какая дерзость! Жану полагается осудить это решение — не прямым текстом, нет, лишь напомнив прихожанам о сдержанности, о посвящении своих мыслей в первую очередь Господу. Никакого открытого противостояния: к нему не располагают ни размеры городка, ни, честно говоря, натура Жана, слишком мягкого и слабовольного для кюре. Вот и сейчас, набрасывая от руки черновик проповеди, он с удовольствием прислушивается к запаху шоколада, доносящемуся из нарочно приоткрытого окна. Но это же не предосудительно, правда? Он же не собирается ничего покупать и даже дегустировать, просто радует себя за работой… «С каких пор подготовка проповеди стала работой, в которой требуется себя радовать?» Жан вздыхает, не смея признать, что давно, уже где-то с полгода, если не больше, ему всё труднее находить не просто нужные, а правильные, подобающие кюре слова. Он любит своих прихожан, но, чтобы быть хорошим священником, одной любви недостаточно: нужно быть строгим, мудрым, справедливым пастырем, не позволяющим пастве сбиваться с пути. Увы, Жан не в силах даже себе не позволить сбиться. Может быть, служение Господу — вовсе не его путь. Но в тридцать пять не поздно ли в своих выборах сомневаться? По верхней губе проскальзывает капля и, прежде чем Жан успевает прижать к носу салфетку, падает на бумагу. Уплывает голова; Жан, второй рукой вцепившись в подлокотник кресла, медленно вдыхает и выдыхает: не впервые за пост дурнеет от голода, надо посидеть, продышаться — и отпустит. И… наверное, всё же стоит съездить к врачу: то и дело накатывает слабость и шум в ушах и кровь идёт носом, не хватало потерять сознание в церкви. Он никогда не щадил своё тело — слабое, требующее пищи каждые три-четыре часа и не менее чем восьмичасового сна; во все дни поста воздерживался от мяса, сладкого и алкоголя и ни разу не позволял себе поесть досыта, занимал время молитвами и приходскими делами, чтобы не чувствовать, как от голода сосёт под ложечкой, а от усталости ломит виски. Тело не желало подчиняться, и порой, засыпая над черновиком проповеди, Жан досадовал, что самоистязания в нынешнее время не слишком распространённая практика: пройтись бы пару раз кнутом по спине и бокам — глядишь, и перестало бы тело сопротивляться. …Может быть, в тридцать пять ещё не поздно оставить служение и выбрать другой путь?.. Промокнув нос чистой частью салфетки, Жан бросает взгляд за окно. Удивительно тёплый апрельский день; не случится ничего страшного, если он подышит свежим воздухом, прежде чем вернуться к проповеди.

***

Кондитерская открылась сегодня утром, но за время ремонта и подготовки успела полюбиться жителям и потому сейчас полна людей. Жан нарочно проходит мимо — заглянуть в окна, убедиться, что дела у Петера Каучона, обаятельного хозяина, идут прекрасно; но Петер, заметив его, машет из-за прилавка, и не зайти хотя бы поздороваться будет дурным тоном. Так что Жан, потянув на себя дверь (звенит колокольчик), переступает порог и улыбается: — Добрый день, Петер! Я вижу, у вас аншлаг? — Добрый день, месье кюре, — мурлычет Петер, и сердце сладко замирает: голос его всегда звучит так, будто он с Жаном флиртует. — Всё верно, от гостей нет отбоя, но и для вас место найдётся. Желаете кофе? Этому воистину дьявольскому человеку невозможно — или, скорее, не хочется — отказать. — Просто чёрный, — просит Жан, — без сахара и молока. — Занимает предложенный стул и украдкой оглядывается, но, кажется, кюре в кондитерской во время Великого поста никого не удивляет: горячий шоколад, конфеты и торты с пирогами интересуют людей гораздо больше, чем сплетни. «Когда закончится пост, — обещает себе Жан, — я приду сюда и попробую всё. Никакого обжорства — просто узнаю, какое оно на вкус». И не сразу понимает, почему Петер, поставив перед ним кофе, поспешно протягивает салфетку. Капля почти срывается с губ — Жан ловит языком. Кровь. Снова. Благодарно кивнув Петеру, он прижимает салфетку к носу и медленно выдыхает, стараясь не злиться на пошатнувшееся здоровье. Переусердствовал, что ли, с постами? «Не распространено, говоришь, самоистязание?..» — Вы сегодня особенно бледны, — участливо замечает Петер. Жан, промокнув нос, пожимает плечами: — Великий пост и не должен даваться легко. «Но должен ли он превращаться в издевательство над собой?» Петер мог бы именно так и сказать, но вместо этого он ставит перед Жаном блюдце с печеньем, похожим на овсяное. — Оно не слишком сладкое, с кусочками тёмного шоколада. Это, кажется, не нарушает ваш пост? «Лично мой, — думает Жан, — нарушает». Но одно печенье — это ведь нестрашно, тем более завтракал он давно, и печенье сойдёт за следующий лёгкий приём пищи. Жану кажется: Петер Каучон, дьявольский хозяин кондитерской, нашёптывает ему эти мысли, искушая согласиться, и следует отодвинуть блюдце, встать и уйти, следует больше никогда не оказываться возле этой двери с колокольчиком и пернатым амулетом, следует упомянуть в проповеди, что… Жан откусывает печенье, запивает кофе и, когда шоколад тает на языке, впервые за много, много недель чувствует себя непозволительно хорошо.