Звери

      Ухабистая дорога петляла меж городских, тающих в весенних экскрементах, джунглей. Высокие и грустные панельные дома, смешиваясь с серостью бытия, бешено проносились у меня перед глазами.       Краевск тонет по весне в своём вопиющем унынии. Тонет в своих невысказанных амбициях. Некогда центр промышленности Урала превратился за время Перестройки в блеклую копию себя же самого. Вроде всё осталось на своих местах, а всё не так. Вроде те же самые люди, да уже не те, что были раньше.       Уныние.       Поэты описывают весну, как красивую пору расцвета жизни. Что же, в Краевске всё происходит в точности да наоборот. Вся грязь и нечистота выходит из города, но сливаться говну некуда. Водостоки все уже давно забиты разложившимися тушками тел сгинувшей эпохи Советского Союза, а новых не появлялось уже давно.       Уныние, помноженное на вечность.       Шёл треклятый девяносто седьмой, а меня он уже заебал.       – Чё ты киснешь? – весело пихнул меня своим острым локтем мой сотоварищ по несчастью, сидящий за баранкой нашей девятки. – Солнце светит, птички поют, а бабы текут. Весна, Некит.       – Мне такая весна на хуй не сдалась, Коля – даже не потрудился отвернуть свою голову от окна я, игнорируя очередной его толчок локтем в бок.       – А я тебе говорил, что не хер читать всякую философскую пиздобратию.       – Аристотель – пиздобрат?       – Хуй знает кто это, но сто процентов, – хмыкнул в довольствии самим собой Николай, одной рукой почёсывая свою небритую харю.       – Не в этом дело, Коля, – вздохнул я нарочито томно.       – Ага, так я тебе и поверил, – всё не сводил своей упрямой ухмылки с лица русский еврей. – Ты сначала всякой заумной дичи начитаешься, а потом ходишь серым, блядь, унылым.       – Унылым – это точно.       – Одна херня, Некит… Если ты такой впечатлительный малый, то как ты к нам в бригадный подряд попал, а? Чё в тебе Анатолич нашёл?       – Сам как будто не знаешь, – фыркнул я в ответ, наконец повернувшись к своему собеседнику лицом.       На меня глядел напыщенный, одетый в чёрную, потрёпанную местами кожанку коренастый еврей, с виду больше похожий на армянина с громадным горбатым шнобелем, а в реальности – Николай Изиевич Смирнов. Главный работяга нашей бригады. Наша мощь. Наша сила. Наша погибель в своём примитивном мировоззрении. Если его что-то разочаровывает, грузит, вызывает катоническое состояние вселенской грусти – он сразу же шлёт это на три буквы. С одной стороны, подход грамотный. С другой – до абсурдности детский. Он не бежит от проблем, он их смело шлёт на хер. Идеальный философ современной России. Новый русский, как принято сейчас их всех называть. Уже обменял четвёртый десяток, а всё не желает стареть. Упорно идёт в ногу со временем. Мне бы так, да не так.       – Ты мне, бля, здесь сопли свои эти депрессивные не показывай. Мир гораздо проще, чем ты можешь думать. Наслушаешься всякой хуйни, начитаешься всякой величавой литеры и строишь из себя заумного мудака. Не такого как все… Чё, не так что ли? Ты меня этим своим говном не грузи. Не хочу это слушать. Не хочу это видеть. Тянет блевать, Некит.       – Хули ты тогда со мной напросился? – сморщился я от его монолога.       – Потому что с тобой весело, – пожал плечами Коля. – Хоть и не всегда. Бывает, вот как щас, начнёшь строить из себя блоху грамотную и забить тебя битой хочется. А вот иногда и чё-то умное, и правильное сказануть можешь. Про жизнь. Про душу в целом. Понимаешь?       – Не особо, – честно ответил я ему.       – Ай, иди ты на хер, – отмахнулся он своей широкой, заросшей волоснёй ладонью, сразу юркнув ею в бардачок за пачкой сигарет. – Ты вот, был бы проще, Некит и люди б к тебе потянулись. Уже скоро тридцать, а ты всё не остепенился.       – Я и без того простой, Коля.       – Кому ты звиздишь?       – Я не веду с тобой профилософских дискуссий.       – И не надо, но вид-то у тебя какой! Томная дева, ожидающая и текущая по длинному члену, – хохотнул от своей плоской шутки мой товарищ. – Проще надо быть, Некит. Проще.       Моей тактикой стало игнорирование всех его выпадов. Не в том я был настроении, чтобы как-то с ним спорить, в чём-то его переубеждать. Бывалый уже. Барана не переспоришь. Если Коля вбил себе что-то в свою широкую черепушку – никто из него это не выбьет. А если попробует, то честь и хвала тому смельчаку, что не пожалел своих нервов, времени и, быть может, своего здоровья. Несмотря на наши диаметрально противоположные характеры, несмотря на наши две противоречащие друг-другу суперпозиции, где в одной кот Шредингера откинул копыта и приказал долго жить, а в другой живее всех живых – мы действительно были хорошими друзьями. Он умел отвлечь меня от моих думских тяжб, а я… Мог развлечь его очередным похабным анекдотом, услышанным мною где-то в тёмных кабаках Краевска.       Так и живём мы с ним, сосуществуем в нашей девятке почти второй год кряду. Пока что желания друг другу сломать носовые перегородки не возникало, а оно и к счастью. Я хоть и крепкий, но вступать в прямую конфронтацию, где довод – это голый кулак, против кмс-ника по боксу не желаю. Что-что, а советская школа бокса сделала из Николая монстра. Свирепость и техника этой обезьяны вступает в бешеную синергию, в своеобразный симбиоз. В одной руке серп, в другой молот. Разящий отголосок праведного коммунизма, каким он должен был быть, по крайней мере на бумаге.       – Оно ведь как получается, когда человек не строит из себя невесть что, то с него и спрос не такой. Понимаешь? – продолжал он давить свою линию, закуривая вонючую приму, наполняя наш салон затхлым запахом табака.       – Нет.       – Идиот, – вновь хмыкнул Коля.       – Вот ты говоришь, что надо быть проще, – внезапно решил я влезть зачем-то в этот бессмысленный спор, – а мне все говорят, что я, как мой почивший дед. Тянусь, понимаешь, к неизвестному. Пытаюсь познать непостижимое. Хочу хоть как-то подчерпнуть интеллекта в сентенциях великих. Это ты понимаешь? А ведь к нему все тянулись, все прислушивались. Всем он был нужен. Иной раз начинал рассказ про то, как внутри нашей черепушки всё устроено и сидишь, с открытым ртом, слушаешь его. Вникаешь. А ведь это, Коля, не разговоры про пизду и жопу бабищ с Игнатьевского шоссе.       – Ты себя со своим дедком не сравнивай, – отмахнулся Коля. – Мало ли чего тебе говорят. Может, не хотят лишний раз с говном смешивать. Ты, бля, мелкая сошка по сравнению с ним, Некит. Дед у тебя вот кем был? Напомни-ка?       – Хирургом.       – Ну и хули тут сравнивать. Он свой мозг направлял на нужды. Он своим мозгом работал. Ему не нужен был Аристарх твой, чтобы быть пиздатым. Он тянулся не к сторонней и ненужной хуйне, а говорил про то, что сам познал, понимаешь? Вот прочитал ты свою дрисню, а смысл? Ходишь в своей постоянной хандре, а дедок твой так делал? Нюни распускал о вселенской несправедливости? Он дело хорошее делал, а не изображал из себя многопрофильного дилетанта. Он интеллектуалом являлся, а ты им стараешься быть. Вот так.       – Аристотель, Коля.       – М? – стряхивая пепел в приоткрытое окно девятки, повернулся ко мне мой собеседник.       – Я про…       – А, да мне похуй, – вновь махнул своей лапищей русский еврей.       Не поспоришь. Как я мог забыть? Ему действительно было похуй.

***

      Девятка, скрипнув колодками, остановилась во дворе-колодце, окружённым дореволюционными домами из едко-красного кирпича. Крякнув, мой товарищ выгрузил свою широкую тушу из дверного проёма машины, до хруста в позвонках потянувшись, вдохнув весенний псевдо-чистый воздух.       – Як пахнет, Некит…       – Говном.       – Да иди ты, – сплюнул жёлтую от примы слюну Коля. – Куда там надо идти?       Я оглянулся, всматриваясь в подъездные двери, пытаясь вспомнить, куда именно мы являлись в прошлый раз.       – Второй подъезд, – указал я в сторону загрязнённого талым чёрным снегом входа.       – Думаешь, что они с прошлого раза нихера не поняли? – поднял свою бровь в вопросительном жесте Коля.       – А я не думаю, ты же мне запретил.       – Я запретил тебе выёживаться, а башкой кумарить не стоит, – обойдя нашу девятку и открыв ключом багажник, наставлял меня мой товарищ. – Ты просто о деле думай, а не о своих эмансипациях.       – Сентенциях.       – Не важно, – качнул головой русский еврей, вытащив на свет бессолнечного дня спортивную сумку. – Анатолич как тебе сказал?       – Сказал сделать работу без говна.       – Без говна?       – Без говна, – покорно повторил я в ответ.       – И чё это означает?       – А означает это, что надо быть помягче, Коля. Демократию заместо коммунизма продвигать.       Русский еврей задумался, я постарался ему тотчас помочь:       – Ты в девах с Игнатьевского сразу с размаху входишь?       – Нет, конечно, я же не изверг. Предварительные ласки и все дела…       – Так и тут также.       – Я тебя понял, – кивнул Коля. – Тебе что-то нужно?       Его выбор пал на офицерский ремень с бляхой. Излюбленное орудие труда Николая Изиевича Смирнова. Никакой кастет не нужен, когда в его руках покоится армейская длань.       – Обойдусь, – помотал я головой.       – Опять выёживаешься, – хмыкнул Николай, но добивать меня не стал.       Я же, как и обычно, пропустил его колкости мимо ушей. Хватит с меня. Пора настраиваться на рабочий лад. Предаваться унынию, это, конечно, хорошо, но сейчас не тот момент. Не то время.       Скрип талого снега под нашими тяжелыми ботинками, внезапно, предавал мне уверенности. Я чувствовал, что эта рыхлая субстанция эквивалента всему тому, через что нам предстоит сегодня пройти. Всё нипочём, когда рядом надёжный товарищ, готовый на всё и вся. Как и сейчас, спрятав руку с обмотанным ремнём поглубже в рукав своей кожанки, Николай, присвистывая, безмятежно шёл рядом со мной в одну ногу. Как в армии. Один строй. Один лейтмотив. Мы разные, но цель у нас одна. Единоначалие, в рот его еби.       Входная металлическая дверь подъезда лязгнула, впуская нас во мрак тухлого, провонявшего старостью внутреннего убранства полуживого дома. Лифта, соответственно, здесь не было, а посему марш-бросок на пятый этаж на своих двоих нам был обеспечен. Наши шаги по потрескавшейся плитке подъёмной лестницы эхом разносились по всему подъезду.       – Анатолич точно говорил не борщить?       – Не борщить, Коля, не борщить.       – А как они сейчас поймут, если с первого раза не уяснили? – не унимался мой друг.       – Твоё еврейское упорство меня утомляет.       – Я серьёзно, Некит.       – И я серьёзно, Коля.       – Иди ты…       – Хуле расшумелись? – рявкнула на нас раскинувшаяся на площадке между третьим и четвёртым этажом мамзель, пропахшая и пропащая гнилью Краевска.       Коля сморщился. Не любил он алкашек. Алкашей ещё прощал, а вот женщин, падших на синьку, не любил.       – Мерзость, – кисло протянул он в рукав своей куртки, задерживая дыхание. – Свали с дороги, тварюга.       – Чё сказал? – злобно сверкнули блекло-серые, узкопосаженные глаза пропащей. Её тело попыталось принять вертикальное положение, но атрофированные под гнётом синьки мускулы не ответили ей взаимностью.       Переступая через её тушу, Коля чудом сдержался, чтобы не придавить подошвой своих армейских ботинок её осунувшуюся морду.       – Ненавижу такое, Некит. Терпеть не могу, – всё ещё дышал через рукав мой бравый друг.       – Понимаю.       – Нихера ты не понимаешь, – категорично мотнул он головой, но мыслю свою не продолжил. Да и не до этого было.        Вопли пьянчуги затихли, когда мы прибыли на пятый этаж. Адреналин, как обычно это бывает, опьяняя, разлился по всему телу. Зрение сфокусировалось, киношный блюр исчез, полная концентрация.       Коричневая деревянная дверь, с облупившейся краской и повисшим рядом безвольно на проводе звонком – была нашей конечной остановкой.       – Сразу же? – поинтересовался Коля.       – Сразу же, – утвердительно кивнул я в ответ.       Нам не нужны долгие размышления о нашем взаимодействии в работе. Мы, как единый механизм, всё делаем синхронно, без промедлений. Я его глаза, он – мои уши. Я – ноги, он – руки. Я – серп, он – молот. Стихийное бедствие.       Глазок, предварительно, скрылся под моей ладонью. Дверь дрогнула от моего рвано-ритмичного стука.       Музыка, что приглушенно играла в квартире под номером 25 прервалась. Шаркающие шаги по линолеуму и последующий за ними громкий бас:       – Хуль надо?       – Хуль надо?! А хуль ты нас топишь, козёл?! – мастерски изображая пьяный голос, пробасил в ответ Коля, добавив к нему свой фирменный, до чистоты отполированный в голосовых связках армяно-еврейский акцент.       – Дружок, съеби отсюда, пока я добрый.       – И не подумаю! Открывай, маня!       – Я тя, сука, предупреждал…       Послышался щелчок, я убрал руку с глазка, скрывшись за стеной, оставив в обозрении лишь моего товарища. Как я и думал, дверь открылась лишь чуть-чуть, между нами ещё была преграда в виде цепочки.       – Слышь, армянин, ты же добазаришься… – раздался уже без приглушений недовольный голос.       Коля в ответ лишь икнул и со всей силы саданул подошвой дверь.       Треск.       Цепочка к чертям слетает с петель, а мужик, что гостеприимно решил нас встретить, отправился в свободный полёт. Я вынырнул из-за укрытия, Коля уже успел пройти в узкую прихожую, добавив с разбегу обмотанным ремнём кулаком полуапперкот в челюсть встающего.       Ближняя ко мне дверь, ведущая в сортир, открылась, являя на сцену обрюзгшего слоняру в заляпанной белой майке-алкоголичке. Его сморщенная лысина пугала не так сильно, как самострел в его руке.       Изобретательные же люди пошли нынче. Индивидуальностью так и прёт.       Меня идиот не видел, а посему хватило одного уверенного бокового в висок хряка, чтобы тот был обезврежен. Самострел оказался у меня в руке. Прикрыв ногой покосившуюся малость дверь, я крикнул:       – Всем лежать, суки, мордой в пол!       Из приоткрытой гостиной раздались шумы. Судя по звукам, просьбе моей они не пренебрегли.       – Проверишь? – смотря на самострел в моей руке, спросил Коля, придавив армейской подошвой шею своей жертвы. – Я пока с этими двумя посижу.       – Базар, – хмыкнул я.       Самострел был добротный, и без поддержки Коли справлюсь.       Переступаю через две туши, поваленные в прихожей, и пинком открываю до конца дверь в гостиную. Что же. Я увидел то, что и ожидал.       Рукотворные, созданные из говна и палок софиты, дешёвая камера на треноге, большая двуспальная кровать с раскинутыми по полу простынями, подушками, трусиками и ярко лиловым лифчиком. Типичная картина для съёмок низкобюджетной, артхаусной порнухи.       Актёры, молодой кучерявый студентик и видавшая лучшие годы нагая белокурая девушка, сжались в углу просторной комнаты. Оператор сие непотребства лежал, как и было велено, мордой в пол. Режиссёр располагался на кресле, своими маленькими чёрненькими глазами буровя меня. Типичный грузин. Только они могут одеваться так пёстро, контрастируя с окружающим миром. Кругом говно, а он щеголяет в бежевом пиджачке, хлопчатой рубашке и лакированных кремовых туфлях. Да уж. Сюрреализм.       – Здравствуй, Илия, – салютнул я низкорослому режиссёру.       – Там порядок? – раздался из прихожей голос Николая.       Я оглядел убранство комнаты. Никаких шкафов и чуланов, где можно было сныкать свою тушку, не было. Все лица, что могли бы хоть как-то оказать сопротивление – уже обезврежены и покорно несут дежурство в царстве Морфея в прихожей.       – Чистота, – просто подтвердил я.       Пока Коля следит за нанятыми режиссёром бугаями, я выполню самое тяжелое – переговоры. Болтологию я люблю, но в меру. С такими упрямыми карликами, как Илия Бердашвили, мне, честно, иметь диалога не хотелось.       – Ну что ты, Илия. Бомби давай, – развернув стул спинкой вперёд и водрузившись на него, опасно покачивал я самострелом в сторону грузина.       – Не буду, – сказал, как отрезал, этот упрямый гандон.       – Придётся.       – Я не буду говорить, – злобно прошипел он в ответ.       Вот они, непонимающие и зажравшиеся нелюди, что лезут в наш город, думая, что им всё можно. Думая, что им всё дозволено. Занимают занятые места, а после возмущаются и негодуют какого хера их выдворяют. Какого чёрта их притесняют. Какого хуя их пиздят.       – Будешь, Илия.       – Не буду! – крикнул он, осмелившись повысить голос.       Самострел пыхнул, пронзая металлическим шариком ногу грузина. Актриса, в воплях, кинулась в прихожую, но мой локоть отправленный в её солнечное сплетение, не позволил ей этого сделать. Она, как марионетка с обрезанными нитями, улетела аккурат на кровать, да покорно затихла. У актёра, несмотря на большие яйца, внутреннего стержня не оказалось. Как сидел покорно, так и продолжал. Послушный пёсик.       Илия же, матерясь по-русски на чём свет стоит, свалился со стула и чертыхался на линолеуме, заливая его своей кровушкой из ноги. Его бежевые брюки очень быстро стали впитывать текущую из него вязкую субстанцию. Самострел оказался лучше, чем я предполагал.       – Больно-о… – стонал грузин, сжав свои маленькие глазки.       – А ты как думал? Будет приятно? – самодовольно хмыкнул я.       Оператор оторвал свою голову от пола, но тотчас вернул обратно, заметив мой прикованный к себе взгляд. Второй послушный пёсик. Этак, мы тут быстро закончим.       – Там всё путём? – вновь голос Николая из глубин прихожей.       – Всё путём, – в очередной раз подтвердил я.       Грузин попытался отползти к окну, но чуть сдвинувшись с места, вновь припал к полу, корчась от боли.       – Куда ты пополз, Илия?       – Ди… Ди…       – Чего? – я поднялся со стула, подойдя вплотную к его туше.       – Ди нах… – плюнул он мне в лицо.       Соленый мерзкий сморчок медленно стекал по моему подбородку.       Признаюсь, это было непредвиденно.       Это было мерзко и унизительно.       Мне снесло голову…       Помню только, как меня оттаскивал от раскуроченного в фарш лица грузина Николай.       – Некит, ты чё, ебнулся? Некит? – тряс он меня за плечи.       А я всё смотрел на хрюкающего и захлёбывающегося собственной кровью режиссёра.       – Ты же, сука, сам сказал, чтобы мы им предварительные ласки только устроили, Некит.       Я видел вытекающий глаз из его разбитой глазницы.       – Тебя Анатолич как инструктировал, дебил?       Парочка зубов недо-режиссёра впились в мою кожаную перчатку.       – И хер ли нам теперь делать, Некит? А?!       Нос Илии превратился в гладкую плоскость, заливаемую кровью по площади.       – Сука… – тяжело выдохнул Коля.       Переговоры, к сожалению, провалились. Результат – убил.