Восемьдесят шесть. Стальной Лев.

Снаружи выла метель, скрывая за белой пеленой огни процветающей столицы — города, ещё не знающего ужасов войны. В помещении пахло стерильностью и смертью. Мать ребёнка — женщина с уставшими глазами и тёмными волосами, клеймённая статусом «процессора», — ушла тихо, едва успев коснуться крошечной ладони сына. Герцог Лион стоял у окна. Он плакал и радовался одновременно — ведь это был ребёнок его любимой женщины, той, которую он сам поклялся защищать, и всё, что от неё осталось. Он сжимал кулаки до боли в костяшках. Лион знал, что этот ребёнок для многих в Республике будет «мусором» — несмотря на его серебряные волосы и глаза. Но для него это была жизнь, за которую он теперь в ответе. Он осторожно взял младенца на руки. Малыш был удивительно спокойным; его серебристые глаза смотрели на мужчину с какой-то недетской серьёзностью. Лион прижал его к груди, чувствуя, как внутри закипает решимость. --- Герцог Лион Магнолийский слыл человеком исключительным. Герой Республики, генерал-полковник, чья грудь была увешана орденами, он обладал редким по нынешним временам качеством — непоколебимой честью. Лион оставался едва ли не единственным голосом разума в Совете Республики, отчаянно отстаивая права «восемьдесят шестых» перед лицом ослепшей от гордыни страны. Каждый раз, когда в правительственных коридорах детей, отправляемых на убой, называли «мусором», сердце герцога сжималось от яростного бессилия. Он слишком хорошо знал истинную цену войны: это не красивые парады, а истерзанные судьбы, которые невозможно исправить. --- Годы шли, и наследник герцога, юный Робаут, рос под надзором отца, впитывая его идеалы. Мальчик унаследовал тот же пронзительный взгляд и благородную осанку, а в его сердце горело истинное мужество. — Я обещаю, — прошептал он, и его голос, обычно твёрдый, дрогнул от нежности и боли. — Ты станешь истинным герцогом. Не по титулу, который тебе дадут, а по чести. Ты будешь тем, кто защитит слабых и обездоленных, когда этот мир окончательно сойдёт с ума. Однажды вечером, когда герцог в глубокой печали стоял у окна своего кабинета, Робаут подошёл к нему. В руках он сжимал старую, пожелтевшую фотографию, которую нашёл в вещах отца: на ней юный Лион и его супруга улыбались друг другу. — Отец, — тихо произнёс мальчик, глядя на генерала снизу вверх. — Ты всегда учишь, что власть — это не только право, но и бремя защиты тех, кто тебе дорог. Но... расскажи мне о ней. Какой была моя матушка? Лион медленно опустился в кресло, с грустной улыбкой глядя на сына. Его лицо, иссечённое отметинами прожитых битв, дрогнуло, а в глазах отразился блеск далёких воспоминаний — одновременно прекрасных и невыносимо болезненных. Он тяжело вздохнул, и на его губах появилась слабая, горько-сладкая улыбка. Жестом подозвав сына поближе, он положил тяжёлую ладонь ему на плечо. — Твоя матушка... — голос генерала стал тихим, будто он боялся спугнуть само воспоминание. — Лилит была невероятной женщиной. В мире, который становился всё холоднее, она оставалась милой и честной до самого конца. Она обладала редким даром — умела любить людей вокруг больше, чем саму себя. Он говорил с невероятной нежностью — ведь вспоминал ту, которую любил больше всего на свете. На мгновение замолчав, он перевёл взгляд на огонь в камине, в котором, казалось, плясали тени прошлого. — Она была ключом к моему сердцу, Робаут. Моя милая Лилит... Она была тем самым светом, что озаряет самую густую тьму. Для меня она была всем. И когда я смотрю на тебя, я вижу тот же свет в твоих глазах. Робаут слушал, затаив дыхание. Лион внимательно посмотрел на сына, и в его взгляде смешались гордость и щемящая грусть. — Ты так вырос, сынок, — он протянул руку и осторожно коснулся волос Робаута. — Я смотрю на тебя и вижу твой взгляд... Он у тебя от неё. Такой же глубокий, добрый и по-настоящему замечательный. Дрожащими пальцами герцог достал из внутреннего кармана кителя — прямо от самого сердца — старую пожелтевшую фотографию и смахнул слезу со щеки. Лишь одну — но вся боль была видна в его взгляде грустных серебряных глаз. — Папа, но почему её не любили? Ведь она чудесная! Почему наш друг семьи смеялся над ней? — тихо спросил Робаут. Лион тяжело опустился обратно в кресло, не выпуская фотографию из рук. Он поднял взгляд на сына — в нём больше не было отеческой мягкости, только суровая, голая правда. — Ты хочешь спросить, почему к ней так относились все остальные? Почему в её документах нет гражданства? — голос генерала стал низким, как рокот приближающейся бури. — Слушай внимательно, Робаут. Твоя мать, Лилит, была из Восемьдесят Шестого сектора. Она была одной из тех, кого наша страна предала и бросила в пламя войны. Лион сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Сейчас там, за «Железной стеной», дети умирают вместо тех, кто носит серебряные волосы Альб. И при этом здесь, в столице, их называют «свиньями» или «мусором». Когда я слышу это, моё сердце обливается кровью. Каждый день они отдают жизни за Республику, которая наплевала на них и лишила их права называться людьми. Он подался вперёд, заглядывая Робауту прямо в душу: — Я прошу тебя лишь об одном, сын. Всегда защищай слабых. Никогда не делай различий по цвету волос или глаз. Каждый человек имеет право на жизнь. Там, на поле боя, кровь у всех одного цвета. Обещай мне, что ты никогда не станешь таким, как они. Что для тебя они всегда будут такими же людьми, как мы с тобой. Услышав это, Робаут вскочил с места. Его плечи дрожали от негодования. В глазах, так похожих на глаза матери, закипали слёзы — не от слабости, а от жгучей обиды за тех, кого он никогда не знал, но чью боль внезапно почувствовал как свою. — Отец... какие же мы трусы! — его голос сорвался, эхом отразившись от высоких сводов кабинета. — Почему они должны умирать, пока мы прячемся за этими стенами и делаем вид, что войны не существует?! Где справедливость, папа?! Если они такие же люди, как и мы, то почему мы заперли их в клетке и заставляем сражаться за нашу трусость?! Лион молчал. Он смотрел на сына, и в его взгляде не было ни гнева, ни попытки оправдаться. Только бесконечная усталость человека, который годами бился о стену равнодушия. — Справедливости нет там, где правит страх и гордыня, Робаут, — тихо ответил герцог, и его слова прозвучали тяжелее, чем приговор. — Республика выбрала ложь, потому что так удобнее спать по ночам. Мы — трусы, потому что позволили себе поверить, будто чья-то жизнь стоит меньше нашей только из-за цвета крови. Он подошёл к сыну и крепко взял его за плечи, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты спрашиваешь, где справедливость? Её нет в этом мире. Но она должна быть в тебе. Если ты не можешь изменить всю страну прямо сейчас, ты должен стать тем, кто принесёт эту справедливость на своём клинке и в своём сердце. Ты — сын Лилит. И ты — мой наследник. Твой долг — вернуть этим людям их свободу и мирное небо над головой. Я верю: когда придёт время, ты сможешь перевернуть наш мир. Я горжусь тобой, сынок. Рано или поздно, я верю — ты изменишь этот несправедливый мир. --- После того разговора Робаут тренировался с удвоенной яростью. Он поступил в военную академию Республики Сан-Магнолия, и четырнадцать лет пролетели подобно вспышке сигнальной ракеты. Робаут вырос статным юношей, чья холодная решимость и острый ум заставляли даже ветеранов академии относиться к нему с почтением. Звание капитана на плечах столь молодого человека казалось многим лишь плодом влияния его отца, герцога Лиона, но те, кто видел Робаута в деле, знали: его успех заслужен кровью и потом. Его кузина, майор Владилена Милизе, которую он привык называть просто Леной, была одной из немногих, кто полностью разделял взгляды их семьи. Она занимала пост Куратора, но её сердце так же болело за тех, кто сражался по ту сторону стен. — Робаут, мне нужна твоя помощь, — произнесла Лена, разворачивая перед ним голографическую карту сектора. — Мои подчинённые докладывают о странной активности Легиона на окраинах. Официальные отчёты штаба выглядят слишком... «чистыми». Я хочу, чтобы ты возглавил разведывательный вылет на вертолёте. Посмотри своими глазами, что там происходит на самом деле. Робаут поправил воротник своей безупречной формы. В его серебряных глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то горел в глазах его отца. — Я сделаю это, Лена. Как герцог, я обязан проверить доводы наших солдат, чтобы спасти как можно больше жизней. Он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была полна уважения — того самого, которое редко встретишь в стенах штаба Сан-Магнолии. — Ты ведь просишь проверить передовую эскадрилью и Шина, верно, Лена? — произнёс он, и в его голосе прозвучала гордость. Он произнёс это имя — «Шин» — чётко и весомо, словно бросая вызов самой системе, признающей лишь серийные номера. Лена замерла на мгновение, удивлённая тем, как естественно брат называет имена тех, кого официально не существует. — Да, — тихо ответила она. — Группа «Спирхед». Они сейчас в самом пекле. Если кто-то и может дать честную оценку ситуации, то только Шин Нодзен. Робаут кивнул, надевая фуражку офицера Сан-Магнолии. — Я найду их. Отец учил меня, что истинный герцог должен знать своих защитников в лицо и по именам. «Могильщик» и его отряд заслуживают того, чтобы их считали людьми, а не просто строчками в отчёте о потерях. Через полчаса разведывательный вертолёт Робаута уже рассекал облака, направляясь к границе Восемьдесят Шестого сектора. --- Вертолёт шёл низко, едва не задевая верхушки обгоревших остовов деревьев. Пейзаж за стеклом кабины разительно отличался от стерильных улиц Первого сектора: здесь земля была вспорота гусеницами Легиона и щедро полита металлом и кровью. Робаут смотрел вниз, и его челюсть невольно сжалась. В наушниках зашипели статические помехи Пара-рейда, а затем пробился спокойный, пугающе ровный голос: — Говорит «Могильщик». Неопознанный борт Республики, вы вошли в зону боевых действий первого взвода. Уходите — здесь не место для прогулок аристократов. Робаут слегка улыбнулся и переключил тумблер связи на общую частоту эскадрильи. — Говорит капитан Робаут Магнолийский. Шин, я здесь не для прогулок. Моя кузина, майор Милизе, обеспокоена вашим положением, а я привык верить глазам солдат, а не бумажкам штаба. Райден, Эмма, Тео — как обстановка? Голос Шина в наушниках оставался бесстрастным, но в нём проскользнула едва уловимая нотка напряжения: — Капитан, ситуация критическая. Эмма зацепило снарядом «Варгаса». Её «Джаггернаут» выведен из строя, системы жизнеобеспечения на пределе. Мы ведём бой и не можем к ней прорваться — нас прижали к каньону. Робаут почувствовал, как в жилах закипает адреналин, смешанный с тем самым благородным гневом, который всегда питал его отца. Он резко перехватил рычаг управления вертолётом, закладывая крутой вираж. — Шин, дай координаты! Живо! — почти выкрикнул он, игнорируя протоколы безопасности. — Где она? Скажите мне, и я вытащу её! — Это безумие, капитан, — вклинился в разговор грубый голос Райдена. — Ваш вертолёт — отличная мишень для зениток Легиона. Вы погибнете раньше, чем коснётесь земли. — Плевать на вертолёт! — отрезал Робаут, и в его голосе прорезался металл потомственного полководца. — Это мой долг как офицера и как человека. Я не оставлю её умирать в этой консервной банке только потому, что штаб боится испачкать мундиры. Шин, я жду точку! На секунду в эфире повисла тишина, а затем Шин коротко бросил: — Сбрасываю данные. Сектор четыре-ноль-два, у подножия разрушенного моста. У вас есть три минуты, пока «Охотники» перезаряжаются. Удачи... --- Шин, наблюдая через сенсоры своего «Джаггернаута», не верил собственным глазам. Тяжёлый разведывательный вертолёт, взметая вихри пыли и копоти, буквально рухнул на пятачок земли возле разрушенного моста. Лопасти ещё вращались, когда дверь кабины распахнулась. Робаут выпрыгнул наружу. Его безупречно белая форма мгновенно покрылась грязью, но он не обращал на это внимания. В одной руке он сжимал табельный пистолет, в другой — медицинскую аптечку. Вокруг уже роились «Муравьи» Легиона — мелкие, но смертоносные машины-убийцы. — Эмма! Вы как?! — крикнул Робаут, падая на колено рядом с разбитой кабиной «Джаггернаута». Эмма тяжело дышала, её лицо было бледным как мрамор, а рука судорожно сжимала рану на боку. Она смотрела на него широко открытыми глазами, не понимая, откуда в этом аду взялся офицер Республики. — Я вытащу вас отсюда, вы слышите меня?! — твёрдо произнёс Робаут. Он поднялся во весь рост — гордый, непоколебимый, как скала среди бушующего моря стали. Легион приближался. Робаут начал стрелять. Каждый выстрел его пистолета был выверенным и точным: он бил по сенсорам и сочленениям машин, не давая им сделать ни шага в сторону раненой девушки. В наушниках Шина раздался тяжёлый шёпот Райдена: — Он что... совсем сумасшедший? Он же стоит в полный рост. Один против них всех... А Робаут, не оборачиваясь, лишь крепче сжал рукоять оружия. В этот момент он не был капитаном или сыном герцога. Он был щитом. Пули «Муравьёв» свистели над головой, выбивая каменную крошку из остатков моста, но Робаут даже не вздрогнул. Отбросив пустой магазин пистолета, он упал на колени рядом с Эммой и лихорадочно вскрыл аптечку. Его руки, испачканные в масле и её крови, действовали чётко — годы тренировок с отцом не прошли даром. — Терпите, Эмма, сейчас будет больно, — выдохнул он, вонзая шприц-тюбик с гемостатиком ей в бедро. Девушка вскрикнула, её пальцы до боли впились в рукав его кителя. Она смотрела на него сквозь пелену боли, не веря, что этот серебряноволосый юноша — настоящий. Он не смотрел на неё как на «свинью»; в его глазах была только отчаянная решимость спасти жизнь. — Вы красивая и сильная девушка, Эмма, — Робаут на мгновение встретился с ней взглядом, и его голос, сорванный от крика, прозвучал удивительно нежно. — Не смейте здесь умирать! Вы слышите? Вы должны жить — вопреки всему! Он быстро наложил давящую повязку, чувствуя, как препарат начинает действовать и кровотечение замедляется. Каждая секунда была на счету — «Муравьи» Легиона подбирались всё ближе. Не медля ни мгновения, Робаут подхватил Эмму на руки. Несмотря на грохот выстрелов и свист пуль над головой, он поднялся во весь рост и понёс её к вертолёту, крепко прижимая к себе. Тяжело дыша от нагрузки и адреналина, он преодолел последние метры и занёс девушку в кабину, бережно уложив на сиденье. — Потерпи, Эмма. Скоро будешь в безопасности. Его форма была пропитана кровью и гарью, но взгляд оставался ясным. К удивлению пилота и самой Эмме, он не сел в кресло, а спрыгнул обратно на раскалённую землю. — Взлетай! — скомандовал он пилоту. — Доставь её в госпиталь немедленно. Это приказ! В этот момент в Пара-рейде раздался испуганный и резкий голос Лены. Она подключилась к визуальному каналу и увидела на экране яркую синюю точку помимо меток эскадрильи — и замерла от ужаса, понимая, что это её кузен, один, посреди дымящихся руин, в то время как вертолёт набирал высоту. — Робаут?! Что ты там делаешь?! — закричала она, и в её голосе слышались слёзы. — Почему ты на земле?! Немедленно возвращайся, это самоубийство! Легион перегруппировывается! Робаут стоял во весь рост, глядя вслед улетающей машине. Он достал запасную обойму и с тихим щелчком вогнал её в пистолет. — Лена, я не мог бросить девушку на произвол судьбы, — ответил он спокойно, и контраст с её паникой был поразительным. — Вес вертолёта был критическим для быстрого взлёта с раненой. Это мой долг как офицера и как герцога Магнолийского. Если я не могу защитить одного солдата, то я не достоин носить имя своего отца. Шин, наблюдавший за этой сценой из кабины «Джаггернаута», впервые почувствовал нечто похожее на трепет. Альба, добровольно оставшийся умирать в грязи, чтобы спасти восемьдесят шестую... Такого история этой войны ещё не знала. Воздух вокруг Робаута превратился в раскаленный свинец и пыль. Каждый выстрел его 9-миллиметрового пистолета отдавался в плечо сухой отдачей, но когда затвор в очередной раз замер в заднем положении, юноша почувствовал ледяное спокойствие. Он взглянул на последнюю обойму — семь патронов. Семь мгновений жизни против стальной лавины, которая не знала жалости. Легион не просто наступал, он обтекал его со всех сторон, готовясь замкнуть смертельную ловушку. Робаут понимал: Шин и остальные не успеют. Даже если они прорвутся, они погибнут вместе с ним, а он не мог допустить, чтобы «Спирхед» сгорел в этом аду ради его спасения. Он коснулся Пара-рейда. Его голос прозвучал надтреснуто, но в нём была сталь, доставшаяся от отца. — Кузина... Лена, слушай меня внимательно, — он на мгновение закрыл глаза, представляя её лицо. — Я вызываю огонь на себя. Из всех доступных орудий. Сейчас же! Отводи эскадрилью, это мой последний приказ! — Робаут! Нет! Пожалуйста! — крик Елены в наушниках был полон невыносимой боли, но он не дрогнул. Робаут выпрямился во весь рост. Окровавленная форма, сорванное дыхание, но в его осанке было столько достоинства, что даже бездушные машины Легиона, казалось, на секунду замедлили ход. — Я не стану для них трофеем. Я буду сражаться насмерть, — он вскинул пистолет, глядя в красные оптические сенсоры врага. — Пусть эти твари запомнят до самого последнего байта своей памяти, как умирает истинный герцог Сан-Магнолии! Шин, уводи их! Живите! За мою Республику... Мой народ... за справедливость! Он нажал на спуск, и первый из семи патронов ушел в цель, ознаменовав начало его последнего боя. Робаут продолжал отступать, прикрывая отход вертолета последними выстрелами, но удача изменила ему. Внезапный резкий удар в плечо сбил его с ног. Пуля «Муравья» насквозь прошила офицерский мундир, и по безупречно белой ткани, словно издевательское знамя, мгновенно растеклась алая, густая кровь. Оглушенный болью, юноша рухнул на колени, но не выронил оружие. Стиснув зубы до хруста, он пополз назад, к обломкам старого моста, оставляя за собой темный след на пыльной земле. Он делал всё, чтобы не достаться этим холодным машинам живым, чтобы не дать им осквернить честь своего рода. В этот момент в Пара-рейде раздался голос Шина — не тот привычный, мертвенно-спокойный голос «Могильщика», а полный яростной решимости спасти этого храброго герцога. — Куратор-один, отмените удар! — прогремел он, заглушая рыдания Елены. — Отставить огонь! — Шин, что ты... — только и успела выдохнуть Елена. — Я вытащу его любой ценой! — Шин рванул рычаги управления своего «Джаггернаута» так, что машина взвилась на дыбы, совершая безумный прыжок через груду искореженного металла. — Слышите все? Он — не беловолосая свинья. Он — человек. И мы его не бросим! «Джаггернаут» Могильщика несся по полю боя, словно черная молния, игнорируя летящие со всех сторон снаряды. Шин видел в прицеле одинокую фигуру Робаута, истекающего кровью, но не сдающегося, и в этот миг между ними протянулась невидимая нить уважения, которая была крепче любой брони. — Держись, Герцог! — прорычал Шин в эфир. — Сегодня ты не умрешь! Робаут слышал этот голос сквозь гул в ушах. Последний патрон был израсходован, и он, превозмогая жгучую боль в плече, медленно потянулся к эфесу своего офицерского клинка. Сталь с тихим шелестом покинула ножны, блеснув в лучах заходящего солнца. Юноша знал: в одиночку, без боевой машины, у человека с мечом нет и шанса против легиона машин. Это было чистое самоубийство. Но он также знал, что честь герцога не позволяет ему умереть на коленях. Шатаясь, Робаут поднялся во весь рост. Опираясь на клинок, как на трость, он сделал первый шаг, затем другой, направляясь прямо навстречу несущемуся к нему «Джаггернауту» Шина. Каждая пядь земли давалась ему с нечеловеческим трудом, его шатало, а из раны продолжала сочиться жизнь, но он шел. Гордый, непоколебимый, с мечом в руке — последний рыцарь умирающей Республики, идущий на встречу со своим единственным союзником среди тех, кого его страна предала. Это был момент, когда время замерло. «Муравей» уже навел свое орудие на Робаута, и ствол хищно дернулся, готовый выпустить смертельную очередь в окровавленную грудь юноши. Но вместо звука выстрела раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Машина с эмблемой безголового рыцаря ворвалась в пространство между смертью и герцогом. Шин, не сбавляя скорости, буквально разрубил «Муравья» на части своими высокочастотными клинками. В ту же секунду второй стальной монстр бросился в рукопашную, но Робаут, собрав последние силы, встретил его ударом своего офицерского меча. Сталь клинка вклинилась в сочленение машины, удерживая её ровно столько, сколько требовалось Шину, чтобы добить врага. — Быстрее! — прогремел голос Шина из открытого люка. Робаут, едва не теряя сознание от боли, рванулся вверх и запрыгнул в тесную кабину «Джаггернаута». Люк захлопнулся, отсекая звуки боя. — Спасибо, Шин... ты спас мою жизнь, — выдохнул Робаут, опираясь на горячую обшивку внутри машины. Несмотря на ранение, его голос мгновенно обрел командную твердость, когда он переключился на общую частоту. — Лена! Как только мы покинем сектор, немедленно накрывай эти координаты артиллерией. Всем, что у тебя есть! Иначе из нас сделают решето раньше, чем мы доберемся до границы следующего сектора. «Неужели он один из них?» — пронеслось в голове Шина. — «Как среди трусов и подлецов, построивших стены, мог появиться такой человек? Я рад, что успел... рад, что вырвал его у смерти. Он первый, кто смотрит на нас не как на инструменты, а как на людей». Шин на мгновение отвел взгляд от мониторов и посмотрел на Робаута. — Герцог... зачем? — голос Могильщика звучал глухо. — Зачем было прыгать в это пекло ради одной из наших? Для Республики мы просто номера, процессоры. Не более. Робаут тяжело привалился к переборке, его лицо было бледным, но взгляд оставался стальным. — Может, для Республики вы и номера, — ответил он, превозмогая боль, — но я никогда не назову тех, кто сражается на передовой, цифрой в отчете. Это бесчестие, Шин. А я — герцог. Он на мгновение замолчал, собираясь с силами. — Я не имею права перестать думать о своем народе, даже если этот народ лишили гражданства. Власть — это не привилегия, Шин. Это бремя ответственности. Если я не могу защитить тех, кто защищает меня, то этот мундир не стоит ничего. Шин ничего не ответил, но крепче сжал рычаги управления. Впервые за долгое время ему показалось, что у этой прогнившей страны еще есть шанс, пока по её земле ходят такие люди. Несмотря на жгучую боль, застилающую сознание, Робаут не отрывал взгляда от тактического экрана в кабине «Джаггернаута». Профессиональное чутье, отточенное годами тренировок с отцом, сработало мгновенно: он заметил узкое ущелье, куда сейчас втягивались основные силы преследующего их Легиона. Идеальная точка. Смертельная ловушка. — Шин, бери левее, к склону! — хрипло скомандовал он, а затем, коснувшись Пара-рейда, вызвал Елену. — Кузина, цель зафиксирована! Сбрасываю координаты. Бей из всего, что у нас есть! У тебя максимум две минуты, пока они в низине. Сожги их к чертям! Елена, чьи руки до этого дрожали от страха за брата, мгновенно преобразилась. Его голос, твердый и уверенный, вернул ей самообладание. Она ввела данные в систему наведения артиллерии. — Принято, «Герцог». Залп через пять... четыре... Шин рванул рычаги, уводя машину за скалистый выступ в ту самую секунду, когда небо над ними раскололось от рева тяжелых снарядов. Огненный шторм обрушился на ущелье, превращая стальных монстров Легиона в оплавленный металлолом. Ударная волна сотрясла «Джаггернаут», но Робаут лишь облегченно закрыл глаза. — Уходим, Шин... — прошептал он, чувствуя, как силы окончательно покидают его. — Мы сделали это. Они уходили под грохот канонады, ознаменовав рождение нового союза, который скоро заставит содрогнуться всю Республику.