Говорите, одиноки, капитан?

Военный городок встретил младшего лейтенанта Юн Нам Гю безоблачным небом и запахом сырой земли, перемешанным с ощутимым металлическим привкусом от нагретой на солнце техники. Он стоял у КПП с вещмешком через плечо, в новеньком, ещё не обношенном обмундировании, и чувствовал себя так, будто его выдернули из привычной жизни и зашвырнули в чужой, равнодушный механизм. Первые полгода обещали стать испытанием, о котором в училище говорили много, но ничего толком не объяснили. Нам Гю поправил фуражку, глубоко вдохнул и направился к штабному зданию, где предстояло найти капитана Чхве Су Бона – офицера, назначенного его наставником на период адаптации. ​Коридоры штаба пустовали, каждое шарканье лакированных туфель по полу отдавалось гулким эхом. Кабинет находился в самом конце, и Нам Гю шёл к нему, невольно замедляя темп с каждым шагом. Когда он постучал, из-за двери донеслось короткое: «Входите». Нам Гю толкнул створку и оказался в небольшом, скудно обставленном помещении. За столом, заваленным папками и сводками, сидел человек, которого он сразу определил как уставшего от всего на свете. Капитан Чхве выглядел не то чтобы старым, но глубина складок у рта и тёмные круги под глазами прибавляли его облику тяжести, явно не соответствующей возрасту. Он был чисто выбрит, и от него, даже на расстоянии, исходил слабый аромат кофе и терпкого одеколона, смесь которых показалась Юну странно неуместной в этом казённом пространстве. ​— Младший лейтенант Юн Нам Гю. Прибыл для дальнейшего прохождения службы, - представился он, вытягиваясь по стойке смирно. ​Су Бон поднял на него тяжёлый, оценивающий взор, скользнул по лицу, по форме, по тому, как тот стоял – явно стараясь выглядеть безупречно, – и кивнул в сторону стула. ​— Садитесь. ​Нам Гю повиновался, чувствуя, как предательски взмокли ладони от перенапряжения. Он смотрел на человека перед собой – строгого, резкого, рубящего слова без проблеска тепла, – и ощущал себя рассеянным школьником перед директором – а не полноправным офицером. — Капитан Чхве Су Бон, назначен ответственным за вашу подготовку. На ближайшие полгода я – ваш непосредственный наставник и руководитель, - он откинулся на спинку кресла, не сводя с Юна прямого взгляда. Затем поднял руку и начал загибать пальцы, по одному на каждое утверждение. - Требования у меня простые: дисциплина, порядок, отсутствие разговоров не по существу. Но поскольку из училища вы вышли с головой, забитой чистой теорией, начнëм с базы. Капитан пододвинул к себе одну из папок и постучал по ней пальцем. — Часть у нас режимная, горная, снабжение идет с задержками, личный состав специфический – половина призывников из глухих провинций, устав знают через слово. Ваша главная задача сейчас – не пытаться казаться им грозным командиром, а досконально выучить матчасть и устав внутренней службы именно в нашем исполнении. Завтра утром отвечаете за третий учебный взвод. Принимаете по описи, лично пересчитывая каждый комплект формы и каждую единицу инструмента. Сдадут некомплект – отвечать будете вы. Вопросы есть? — Никак нет, капитан Чхве, - ответил Нам Гю, к своему удивлению, довольно твёрдо. — Хорошо. Сейчас отправляйтесь в канцелярию, заберите у дежурного схему расположения объектов части и списки вашего взвода. До отбоя выучить фамилии сержантского состава назубок. Свободны, младший лейтенант. Су Бон вернулся к бумагам, давая понять, что вводный инструктаж окончен. Первая встреча длилась недолго, но Нам Гю вышел из кабинета с четким пониманием своих задач и ощущением, что его только что пропустили через невидимый пресс. ​Армейские будни обрушились на него всей своей монотонной тяжестью. Подъёмы в шесть утра, построения, проверки личного состава, занятия по тактике, физподготовка, бесконечная бумажная волокита. Капитан Чхве гонял подчинённых без жалости и поблажек. На плацу его голос разносился далеко, и солдаты вытягивались в струнку, едва завидев его приближение. Он был дерзок в общении с рядовыми, мог отпустить грубую шутку, подколоть так, что остальные прятали усмешки в кулаки, но при этом в его резкости не чувствовалось высокомерия. Командир будто пытался держать дистанцию и одновременно оставаться на одной волне с людьми, которым ещё предстояло понять, что служба – не сахар. ​— Рядовой Пак, если ты ещё раз уронишь голову на построении, я решу, что она тебе вообще не нужна, - бросил он как-то, проходя вдоль строя. - Как стоишь? Ты сюда служить пришёл или о лучшей жизни помечтать? ​Солдат подобрался, а Су Бон, не сбавляя шага, усмехнулся уголком рта и двинулся дальше. Нам Гю, стоявший рядом, поймал это подобие полуулыбки и поразился тому, как легко капитан удерживает баланс между жёсткостью и странным, чуть ли не товарищеским сарказмом. ​Поначалу Нам Гю терялся. Он старался изо всех сил: первым являлся на утренний развод, последним уходил с плаца, перепроверял все документы по три раза. Но перед Су Боном он по-прежнему чувствовал себя неуклюжим, неопытным; боялся сказать не то. Первые стычки случались именно на этой почве. ​Однажды Нам Гю допустил ошибку в сводке по учебной стрельбе – перепутал номер упражнения. Когда Су Бон просматривал ведомость за своим столом, он вдруг нахмурился, поднял глаза и посмотрел на стоящего навытяжку младшего лейтенанта так, словно тот только что лично оскорбил его. ​— Младший лейтенант Юн, вы вообще читали, что сюда вписали? Это не те цифры. Это даже не близко к нужным значениям. ​Нам Гю побледнел, шагнул ближе, пытаясь разглядеть опечатку через стол, но Су Бон отодвинул папку и поднялся. ​— Вы чем думали, когда заполняли? Здесь не училище, офицер. Тут от ваших отчётов зависит, как пройдут занятия у целого взвода. Если вы не в состоянии переписать три строчки без ошибок, может, вам стоило выбрать гражданскую специальность? ​Нам Гю выслушал это молча, глядя в одну точку чуть выше плеча капитана. Обижаться смысла не было – он с первого дня понимал, куда попал и что сюсюкаться с ним здесь никто не станет. Слова Су Бона, хоть и хлëсткие, жëстко расставили все по местам, мгновенно выбив из головы остатки курсантской расслабленности. Он подтянулся, внутренне собравшись, и без тени растерянности выпалил: ​— Виноват, капитан Чхве. Исправлю. Разрешите идти? ​Су Бон задержал на нём взгляд, будто ожидая увидеть что-то ещё – хотя бы оправдания или панику, – но подчинённый стоял прямо и смотрел ему в глаза. Капитан молча кивнул, и младший лейтенант вышел, сжимая и разжимая кулаки. ​В другой раз стычка вышла на плацу. Нам Гю проводил занятия с молодым пополнением, и что-то пошло не так: новобранцы путались в командах, темп сбивался. Су Бон проходил мимо, остановился и некоторое время наблюдал со стороны, а потом громко, перекрывая ветер, окликнул: ​— Младший лейтенант Юн, вы их тренируете или убаюкиваете? Если через пять минут я не увижу нормального строевого шага, вы у меня лично будете бегать вокруг плаца. Внутренне Нам Гю даже не шелохнулся. Окрик командира вновь не задел его эго – армейская субординация и манера Су Бона держать дистанцию за счет резкости были ему уже хорошо знакомы. Вместо того чтобы рефлексировать, Юн мгновенно переключился в рабочий режим, принимая этот пинок как должное. Он развернулся, встретился взглядом с наставником, чувствуя, как внутри закипает профессиональный азарт. ​— Капитан Чхве, разрешите продолжить занятие по утверждённому плану, - ответил он на резком выдохе, и сам не заметил, как уверенно прозвучал голос. - Я доведу взвод до норматива. ​Су Бон прищурился. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в стороне замерли даже солдаты. Потом капитан неожиданно усмехнулся – даже без злости – и кивнул. ​— Добро. Жду результат. ​И пошёл дальше, а Нам Гю, чувствуя, как колотится сердце после этой перепалки, развернулся к строю и продолжил тренировку с удвоенной жёсткостью. ​Примерно через два месяца после прибытия Нам Гю сидел в столовой, обедая с двумя другими младшими офицерами – лейтенантом Каном и лейтенантом Ли. Разговор тёк вяло, перескакивал с одной темы на другую, пока Кан не кивнул куда-то в сторону дальнего стола, где в одиночестве сидел капитан Чхве. ​— Такой непонятный мужик, - сказал он негромко, помешивая суп. - На службе – зверь, а после отбоя будто исчезает. Сидит у себя, и тишина. Я за время работы здесь ни разу не слышал, чтобы он с кем-то просто так болтал. Даже в курилку почти не выходит с народом. ​— А ты хотел бы с ним поболтать? - усмехнулся Ли, отпивая чай. - Я б не рискнул. Он так смотрит, будто уже знает, где ты накосячил, и просто ждёт, когда ты сам в этом признаешься. ​— Да брось, - отмахнулся Кан. - Я не про то. Просто непонятно, как человек может годами жить вот так – без нормального общения, без компании. Ему же двадцать восемь всего. В этом возрасте обычно куда-то рвутся, чего-то хотят. А он будто на пенсии. ​— Может, ему хватает того, что есть, - пожал плечами Нам Гю, не поднимая глаз от тарелки. - Не всем нужно рваться. ​Кан переглянулся с Ли, но развивать тему не стал. ​— Говорят, он и не женат ни разу не был, - вставил Кан, понижая голос. - Семь лет в этой дыре, и ни одного романа. Даже слухов никаких. Представляете? Я понимаю, характер у него не сахар, но чтобы вообще ни с кем и никогда... Необычно. ​— Таким, как Чхве, без отношений обычно проще, - равнодушно заключил Ли, отламывая кусок хлеба. - Без привязанностей, без обязательств. Никто не ждёт, никто не пишет. Я слышал, он за эти семь лет в отпуске был от силы раза три. Остальное время здесь. Как будто за воротами ему ничего и не нужно. ​— Или он из тех, кому работа важнее всего остального, - добавил Кан задумчиво. - Бывают такие: всё в службу, всё в службу, а потом оказывается, что за душой – только личное дело и пара наград. ​Нам Гю слушал, водя ложкой по тарелке. Его царапало то, с какой небрежностью они перемывали кости человеку, которого он за последнее время узнал пусть не близко, но достаточно, чтобы понимать: за внешней резкостью скрывается нечто менее однозначное. ​— Ты с ним чаще нашего пересекаешься, - Кан повернулся к Юну, подпирая щёку рукой. Его глаза горели вежливым любопытством. - Как он вообще? В работе сильно зверствует? ​— Требовательный, - коротко ответил Нам Гю. - Но без перегибов. ​— Ну, хоть так, - хмыкнул Ли. - А то я уже начал думать, что он из тех капитанов, которые пытают своих подчинённых. ​Кан фыркнул, и напряжение за столом немного разрядилось. Но Нам Гю было без разницы – он поднял глаза на дальний стол, где Чхве, не замечая чужого внимания, пил кофе и, низко склонив голову, сосредоточенно тыкал в кнопки старого мобильника – наверняка резался в какую-нибудь примитивную игру. На людях только такие слабости и разрешались, и Су Бон, как всегда, не нарушал устав даже в мелочах. Он казался полностью погружённым в себя, отстранённым, как человек, привыкший к тому, что мир вокруг говорит о нём, но не с ним. ​После того диалога в столовой Нам Гю начал присматриваться к Су Бону внимательнее, отмечая те мелочи, которые раньше ускользали. Постепенно, несмотря на все стычки, между ними начал налаживаться едва уловимый контакт. Наставник замечал усердие младшего лейтенанта, хоть и не говорил об этом прямо. Он стал чаще подходить, давать мелкие поручения, которые обычно не доверяли новичкам: то попросит проверить ведомости по обеспечению, то отправит с донесением в соседнюю роту. Юн выполнял всё с той же тщательностью, и каждый раз, когда капитан коротко кивал, принимая рапорт, в груди у него разливалось что-то похожее на гордость. Они стали пересекаться в столовой – Нам Гю садился за соседний стол, и Су Бон мог коротко спросить о ходе занятий; сталкивались в коридорах казармы во время вечерних проверок; иногда капитан просто проходил мимо, но обязательно окидывал его быстрым взглядом, от которого Нам Гю каждый раз казалось, что его досконально считывают. ​Однажды вечером младший лейтенант был в своей комнате, перебирал конспекты. Он сидел на койке в простой белой майке без рукавов – форма висела на спинке стула, дверь была приоткрыта для сквозняка. В этот момент раздался короткий стук, и на пороге возник капитан Чхве с папкой документов в руках. Нам Гю тут же поднялся, вытянулся, чувствуя себя неловко из-за своего вида, но Су Бон махнул рукой, мол, не стоит. ​— Младший лейтенант Юн, - начал он деловым тоном, проходя чуть дальше в комнату, - надо сверить данные по вашему учебному взводу. Есть расхождения в списках. ​Нам Гю кивнул, шагнул к столу за своими бумагами. Капитан стоял рядом, раскрыл папку и начал диктовать номера ведомостей, которые нужно было проверить, но на середине фразы осёкся и замолчал. Нам Гю подождал пару секунд, думая, что тот просто сверяется с записями, потом поднял голову. Су Бон разглядывал его открыто, не отводя глаз, и взор этот скользнул ниже лица – по плечам, по ключицам, по рукам, оставшимся обнажёнными. Он не торопился, не прятался, и в том, как спокойно и пристально он это делал, будто имел полное право разглядывать, чувствовался неприкрытый интерес, отчего у Нам Гю вдруг пересохло во рту. Прошло всего несколько мгновений; потом Су Бон моргнул, будто вынырнул из собственных мыслей, отвёл глаза в сторону и всё тем же безэмоциональным тоном, каким только что диктовал документы, произнёс: ​— Разве в этой комнате не прохладно, младший лейтенант? ​Нам Гю не сразу понял, что ответить. Он машинально опустил взгляд на себя, потом снова посмотрел на капитана и принялся объяснять: открыл окно, потому что форма после стирки на сквозняке сохнет быстрее, он скоро закроет, здесь совсем не холодно. Слова выходили скомканными, он тараторил и понимал, что несёт лишнее, но остановиться сразу не получалось. Су Бон не перебивал. Он стоял напротив и терпеливо смотрел Нам Гю прямо в глаза, будто давал ему возможность самому сообразить, что пора бы и замолчать. Когда парень наконец сбился и затих, капитан не отвёл взгляда. Он слегка склонил голову набок и продолжал разглядывать его с лёгким, едва заметным прищуром – так просто, почти по-детски, что на секунду показался совсем другим человеком. И тут Нам Гю осознал: ему ведь не делали замечания. Су Бон просто попытался заговорить с ним о чём-то за пределами документов, занятий, поручений. От этого факта у Нам Гю запылали кончики ушей, и он нервно усмехнулся. ​Юн привык уважать Чхве настолько, что всегда отвечал ему на полном серьёзе, и сейчас, столкнувшись с тем, что выбивалось из привычной схемы, растерялся. Он так и замер с бумагами в руках, ловя себя на мысли, что под этим взглядом ему почему-то стало жарко и неуютно. Су Бон в конце концов опустил глаза в документы, будто ничего не было, и продолжил сверку в спокойном темпе. Когда капитан ушёл, Нам Гю ещё долго стоял посреди комнаты, пытаясь понять, что это вообще было, и почему сердце колотится сильнее обычного. ​После того случая Су Бон, прежде остававшийся для младшего офицера лишь фоновой фигурой в форме, начал настойчиво претендовать на главную роль. Его присутствие стало ощущаться повсюду. Нам Гю ловил на себе его взгляд в столовой, сталкивался с ним на лестничных пролетах и замечал знакомый силуэт в окнах штаба именно тогда, когда меньше всего этого ожидал. Даже если Нам Гю специально выбирал длинный путь в обход плаца, капитан всë равно оказывался поблизости, будто сама часть решила стать теснее, чтобы сталкивать их чаще. ​Одним вечером они встретились возле выхода. Су Бон сосредоточенно поправлял манжеты кителя, возясь с маленькими пуговицами. Заметив подчинённого, он негромко предложил ему составить компанию в обычном обходе территории. Нам Гю быстро сбегал вглубь коридора за курткой, и когда они наконец вышли на крыльцо, снаружи уже ощутимо потяжелело. Воздух стал сырым и холодным, порывистый ветер вовсю раскачивал верхушки деревьев за забором, а низкие тучи окончательно скрыли остатки света, обещая скорую и сильную грозу. ​Пока они шли мимо складов и выстроившихся в ряд вышек, Су Бон вполголоса делился тонкостями службы. Он рассказывал, в каких точках часовые чаще всего поддаются дремоте и почему график патрулирования нужно постоянно ломать. Его речь, спокойная, почти усыпляющая, постепенно растворяла дистанцию между ними. Когда офицеры свернули в тихий проулок между жилыми блоками, профессиональный тон капитана заметно начал смягчаться. Су Бон замедлил шаг, прислушиваясь к далекому рокоту грома, и как бы между прочим заметил, что в этом крыле всегда сквозит по ночам. От этого замечания он вполне естественно перешëл к вопросу, каково Нам Гю спится на новом месте и не слишком ли для него жёсткий стандартный матрас. ​​Расспросы о быте потекли сами собой: следом за сном капитан поинтересовался качеством еды в столовой, искренне беспокоясь, не кажется ли Нам Гю местный рис пересушенным. За привычной капитанской сухостью постепенно обнаруживалась искренняя, хоть и неуклюжая попытка пойти на сближение – казалось, Су Бон просто использовал те немногие инструменты общения, которые были ему доступны, превращая бытовую заботу и общие для каждого солдата нужды в свой единственный мостик к другому человеку. ​Такой образ делал его в глазах Нам Гю гораздо человечнее, и от этой тихой, бесхитростной настойчивости в груди начало разливаться ответное доверие. Поддавшись импульсу, парень начал зеркально повторять вопросы: интересоваться отдыхом самого Су Бона и его впечатлениями от сегодняшнего ужина. Капитан отвечал лаконично, но по размеренным выдохам было ясно, что внутреннее напряжение упало. Этот простой обмен фразами о повседневных мелочах сблизил их сильнее, чем любая официальная беседа. ​Уже к концу обхода на крыльце их настигли первые тяжелые капли дождя. Су Бон коротко поблагодарил за компанию и быстро скрылся в дверях, оставив Нам Гю в одиночестве. Ветер обжигал прохладой, но внутри у юноши сохранялось ощущение странного, плотного тепла, которое раньше было ему совершенно незнакомо в этих стенах. Он еще немного постоял, наблюдая, как темнеет асфальт под дождем, и только потом вернулся к себе. Уже лëжа в темноте и слушая рокот ливня по железному козырьку, Нам Гю раз за разом прокручивал в голове этот вечер: сосредоточенное лицо Су Бона и его тихие, неформальные вопросы. ​Осень в том году выдалась ранней, с холодными ветрами и низкими тучами, застревавшими в горных цепях вокруг части. Нам Гю отслужил уже полгода, и по стандартной процедуре младшие офицеры имели право подать рапорт на переаттестацию для получения звания лейтенанта. Это давало больше свободы, прибавку к жалованью и такое ожидаемое уважение, которое уже чувствовалось где-то на границе, но не закреплялось официально. ​Нам Гю подал рапорт и ждал. Мысль о том, что характеристику будет писать Су Бон, не отпускала его ни на построениях, ни за бумагами, ни перед сном. Он всё время думал об одном и том же – о каждом их взаимодействии за последние месяцы: все свои ошибки, все резкие слова капитана, все разы, когда тот оставался недоволен, – и гадал, что из этого осядет в итоговом документе. От одной формулировки в характеристике зависело многое: попадёт ли его фамилия в список рекомендованных или комиссия завернёт рапорт, даже не глядя. А капитан Чхве ещё и заседал в этой комиссии по должности – значит, его слово будет звучать громче остальных. Нам Гю знал, что Су Бон справедлив, но знал и то, что жалости от него не дождёшься. Если он решит, что младший лейтенант не дотягивает, – напишет как есть, даже не приукрасив. От этой неопределённости Нам Гю чувствовал себя так, будто ходит по канату над пропастью, и каждый новый день ничего не прояснял, только добавлял напряжения. ​Су Бон вызвал его к себе в кабинет ближе к концу недели. Нам Гю вошёл, уже не так робея, как в первый раз, но всё ещё с замиранием сердца. Он был почти уверен, что разговор пойдёт о рапорте – ради него он заходил сюда дважды за последние дни, и оба раза капитан отделывался коротким «позже», – и внутренне приготовился к сухому обсуждению сроков и формулировок. Наставник сидел за столом, подперев голову рукой, и выглядел особенно уставшим, как будто ночь прошла без сна. Он указал на стул, и Нам Гю сел, ожидая, что сейчас услышит что-то о комиссии. ​Однако Су Бон не начинал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и молчал, глядя куда-то в угол. Пауза затягивалась, и Нам Гю уже начал нервно перебирать пальцами край формы. Что-то было не так. Обычно капитан рубил с порога, не тратя времени на предисловия, а теперь застыл, словно никак не мог решиться на первый шаг. — Я в этой части семь лет, младший лейтенант. Семь лет на одном месте. - он наконец заговорил, но смотрел по-прежнему в сторону, и слова его были неспешными, будто он проговаривал всё это самому себе. - За это время здесь мало что меняется. Бетон, бумага, плац. Одно и то же. Гражданской жизни за этими воротами почти не остаётся, а если она и есть, то где-то далеко, в паре телефонных звонков, про которые со временем забываешь, потому что нечего рассказывать. Женщин здесь нет, вы и сами это видите. А те, что на гражданке, не ждут – или пытаются, но быстро сдаются. Объяснять им, почему ты не можешь приехать, почему отпуск раз в год, почему звонишь и молчишь в трубку, – это становится отдельной неоплачиваемой работой, на которую у меня давно нет сил. ​Он сунул руку в карман, вытащил пачку сигарет, выбил одну и принялся вертеть её между большим и указательным пальцами – туда-сюда, следя за движением так, будто оно помогало ему думать. Потом вздохнул и отложил сигарету на край стола, так и не закурив. ​— Ваш рапорт я рассмотрел. - Он перевёл тяжёлый взгляд на Нам Гю - Характеристику я напишу в любом случае, это моя обязанность, вы её получите независимо ни от чего. Но комиссия… - Су Бон чуть прищурился, подбирая формулировку. - Вы знаете, что я заседаю в ней, и моё слово там много значит. В моих возможностях замолвить его так, чтобы вопросы отпали сами собой. Он снова умолк. Было видно, что Чхве не тянет время, а просто взвешивает цену того, что собирается произнести. Наконец Су Бон шумно выдохнул и заговорил тише, но с прежней режущей прямотой:​ ​— Я не мастер подбирать деликатные слова, да и они тут ни к чему. Понимаете... Мне нужно тело. Здесь, в части, от этого звереешь быстрее, чем от службы. Одному… - он неопределенно покачал головой, - одному здесь слишком долго нельзя. Если будет кто-то, с кем можно закрыть эту потребность, не выходя за пределы КПП, – это решит многие проблемы. И если этот «кто-то» согласится, я своë обещание по комиссии выполню. ​Су Бон замолчал, и его выжидающий взгляд почти придавливал к стулу. Нам Гю сидел, до боли впившись пальцами в собственные колени. В голове стоял плотный, монотонный гул, сквозь который прорывались лишь обрывки осознания: это происходит на самом деле, это его наставник, и прямо сейчас за этим столом рушится всё, на чём держалось его представление об иерархии и чести. ​Поднять глаза было невозможно. Щёки жгло, а воротник формы превратился в удавку, перекрывающую доступ к кислороду. Ему отчаянно хотелось вскочить и броситься к двери, в пустой и холодный коридор, но мышцы словно налились свинцом. Его удерживал примитивный, парализующий ужас: любое резкое движение сейчас, любой поспешный побег выглядел бы как слабость, которую капитан, уже обозначивший свои права на него, сочтёт за молчаливое согласие или повод для травли. Уйдя, он бы унёс этот груз с собой, признав, что между ними только что была проведена черта, после которой он больше никогда не будет для Су Бона просто младшим офицером. ​Тошнотворное осознание того, что его будущее теперь напрямую зависит от готовности подчинить своë тело чужой воле, лишало сил. Нам Гю чувствовал, как по спине продирает холод, пока ладони становились всё более влажными от испарины. Время в кабинете превратилось в бесконечную, мучительную минуту, прежде чем он заставил свои онемевшие челюсти разомкнуться. — Мне нужно подумать, - еле выдавил младший лейтенант, предварительно прочистив горло от кома. Он так и не посмотрел Су Бону в глаза. Капитан кивнул, словно ничего иного и не ожидал. — У вас есть неделя, свободны, - тяжело вздохнув, он уставился в стену. Нам Гю сразу понял, что пора бы оставить его одного. Следующие семь дней превратились в проверку на прочность. Нам Гю и Су Бон почти не разговаривали – только по службе, коротко, в третьем лице, избегая взглядов. Они по-прежнему пересекались на построениях, в столовой, в коридорах, но капитан теперь смотрел сквозь подчиненного, а если и обращался, то сухим тоном, который не оставлял места для намёков. Это давило. Нам Гю было обидно до жжения в груди: как можно было предложить подобное, а теперь делать вид, будто ничего не случилось? Как можно было вывернуть чужую душу одним разговором, а затем запереться в своём мире, оставив его один на один с грязным выбором? Он вспоминал Сэ Ми, свою девушку, оставшуюся на гражданке. Перед глазами всплывало её лицо, голос в телефонной трубке, смех, и Нам Гю сжимал переносицу, потому что от этих мыслей становилось ещё более тошно. Он пытался найти в поведении Су Бона ту откровенную чудовищность, которая оправдала бы его собственный страх и внутренний запрет. Но не находил. Командир был жёстким, резким, требовательным, однако ни разу не причинил реального вреда, не унизил намеренно, не перешёл черту. Младший лейтенант пытался выдохнуть, убеждая себя, что всё не так страшно, но от попытки смириться с неизбежным становилось всë беспокойнее. Су Бон тоже чувствовал натяжение между ними. Он держал лицо на службе: ни одной лишней эмоции, ни единого брошенного взора в сторону Юна; но по вечерам, оставаясь наедине с собой, курил больше обычного и подолгу смотрел в тёмное окно, за которым чернели лишь контуры казарм да метались лучи прожекторов на КПП. Он думал, что, возможно, перегнул, что подчинённый просто испугается и замкнётся, и тогда всё станет ещё более невыносимым. Но офицер не предпринимал ничего, чтобы исправить ситуацию, – только ждал, зная, что давление обстоятельств сделает своё дело. Через неделю, вечером после отбоя, когда расположение затихло и в пролётах горел только дежурный свет, Нам Гю пришёл к Су Бону сам. Он постучал – тихо, едва коснувшись костяшками дерева, – и, услышав короткое «Да», вошëл. Капитан сидел без кителя, в одной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Перед ним лежала раскрытая папка, которой он явно не был увлечён. Увидев визитёра, хозяин кабинета не проявил ни единой эмоции, просто отложил документы и откинулся на спинку стула. — Вы согласны на условия, младший лейтенант Юн? Нам Гю не смог произнести этого вслух. Он просто опустил голову и неуверенно кивнул, словно приговорённый на эшафоте, подписывая отказ от собственной воли. Тишина в кабинете сразу стала тяжёлой, забивающей уши. Когда Су Бон поднялся с массивного кресла, Нам Гю не отступил, хотя внутренне весь оцепенел. Командир обошёл стол, приблизился и остановился в полушаге, проверяя реакцию офицера. Пауза длилась слишком долго. Нам Гю слегка приподнял подбородок, и теперь, не отрываясь, рассматривал его лицо так близко, как никогда раньше. Юн подмечал каждую деталь: едва заметный шрам под левой бровью – тонкий, белёсый, наверняка старый, – острые скулы, которые при таком освещении казались резче, и лёгкую асимметрию уголков губ, которую со стороны было не разглядеть. Страх, скрутивший желудок, заставлял его цепляться за эти мелочи, пока сознание отказывалось верить в реальность происходящего. — Ты боишься меня? - спросил Су Бон, и это «ты» по-новому порезало слух, лишая младшего по званию последней возможности прятаться за уставом. — Совсем немного, капитан Чхве, - выпалил Нам Гю дрожащим голосом, вплетая ту формальность, что въелась в него до мозга костей. Ноги уже начинали потрясываться, и он молился, чтобы наставник этого не заметил. — Убери эти излишки хотя бы раз, - устало предложил Су Бон. — Не могу. Я так обучен, - продолжал настаивать на своём Нам Гю, отчаянно пытаясь удержать остатки дистанции. Су Бон без улыбки усмехнулся, отчего складывалось ощущение его раздражëнности. — Если ты сейчас же не повинуешься приказу – я сделаю тебе хуже. Юн сглотнул. Дрожь в ногах стала ещё заметнее, в горле встал сухой ком. Су Бон заметил, как по телу подчинённого прошла судорога, и лицо его вдруг смягчилось. Он ухмыльнулся уже по-другому, с пугающим, собственническим теплом. Осторожно он протянул руку и положил ладонь на плечо Нам Гю. Большим пальцем провёл по ткани формы – едва ощутимо, фиксируя доминанту, – и тут же убрал пальцы. — Я шучу, младший лейтенант. Если ты мне доверишься, я не смогу тебя подвести. Нам Гю едва заметно выдохнул, одними губами, но плечи его чуть опустились под тяжестью этого обещания. Капитан не двинулся с места. Он смотрел прямо и цепко, и в какой-то момент его расширенные зрачки скользнули ниже, на губы Нам Гю, задержавшись там на секунду, другую. Тот перехватил это движение, и у него окончательно онемело всё тело. Он тоже взглянул на губы командира – жёстко очерченные, сухие, – и сразу отвёл глаза, чувствуя, как чрезмерная волна крови приливает к лицу. Су Бон заметил и это. Он медлил – то ли давал парню время окончательно сломать внутреннее сопротивление, то ли проверял, не сбежит ли тот в последний момент. От этой неподвижности нервы Нам Гю натянулись до предела. Каждая секунда задержки заставляла сердце колотиться всё быстрее, отмеряя мгновения до неизбежности. Юн уже хотел заговорить – хоть слово, лишь бы разбить невыносимую, давящую тишину, – но не успел. Чхве плавно сократил оставшиеся между ними сантиметры, и Нам Гю почувствовал, как чужая уверенность плотной волной накрывает его с головой. Капитан действовал не спеша, но так настойчиво, что возразить было невозможно: его ладонь тяжело и властно легла на затылок подчиненного, пальцы скользнули в короткие волосы, чуть потянув назад и заставляя приоткрыть рот. Нам Гю вздрогнул, когда жесткие губы прижались к его собственным – сперва надавливали лишь слегка, словно изучая степень покорности, а затем глубоко, сминая любое сопротивление. Первые секунды Су Бон не закрывал глаз – смотрел в упор, ловил малейшие изменения в лице Юна, наблюдал за реакцией с привычной доскональностью. Нам Гю зажмурился крепко, сжимая веки так, будто пытался полностью выключить себя из происходящего. Внутри всё сковал глухой, парализующий ужас. Его губы под уверенным давлением послушно, чисто механически приоткрылись, оставаясь лишь ответом сломленного и шокированного человека, а не встречным желанием. Где-то на краю сознания мелькнула картинка: капитан подготовился, кожа гладкая, без единого намёка на щетину. Эта мысль осталась отстраненной попыткой ума уцепиться за бытовую деталь, чтобы не сойти с ума от осознания безвыходности. Ладони Нам Гю сперва неловко зависли в воздухе, а потом, подчиняясь инстинкту поиска опоры, мягко легли на плечи Су Бона. Пальцы были совершенно холодными, безжизненными, замершими от дикого страха сделать лишнее движение и спровоцировать ещë большую агрессию. И только увидев это оцепенение, почувствовав мертвое, вынужденное «Да», Чхве наконец прикрыл глаза и немного ослабил хватку. От него всë также пахло терпким кофе и одеколоном – этот запах Нам Гю запомнил ещё в день их первой встречи. Только теперь этот аромат душил, подчиняя себе все рецепторы. Напор становился глубже, настойчивее, и младший лейтенант перестал анализировать, перестал думать. Защитные механизмы психики просто выключили восприятие, спасая от раскаяния: он позволил своему телу превратиться в безвольную куклу, отдаваясь происходящему здесь и сейчас, чтобы просто перетерпеть. После той ночи отношения между ними изменились, хотя никто из них не говорил об этом. В их близости по-прежнему четко чувствовался каркас сделки, память о том, с чего всё началось, и Нам Гю долгое время не мог избавиться от чувства глубокого, пачкающего стыда. Потребовались недели, чтобы этот шок перерос в новую, деформированную, но непреодолимую потребность в присутствии друг друга. Лёжа в своей койке и глядя в потолок, Юн отмечал про себя, что Су Бон не был ласков. В нём из роду не водилось нежности – он оставался скуп на прикосновения и слова, требуя только физического подчинения. Но при этом командир ни разу не причинил боли, не сделал ничего, что заставило бы пожалеть о принятом решении, и это стало для младшего лейтенанта осторожным открытием, всё ещё смешанным с остатками подкожного страха. Он начал ловить себя на мысли, что эти суровые отношения странным образом помогали сбросить колоссальное напряжение, которое копилось в нём с первого дня в части. Психика, ища спасения от унижения, начала подменять понятия: ему стало необходимо внимание капитана, его жесткая защита давала извращенное чувство безопасности. Но затем Нам Гю устало закрывал лицо рукой и лежал так в темноте, потому что прекрасно понимал – он изменяет своей девушке, ломает себя, а признаться в этом не сможет никому. На службе Су Бон держал планку. Строгий, требовательный, он по-прежнему гонял личный состав, и Юну доставалось наравне со всеми, если не больше. Но наедине капитан начал позволять себе редкую мягкость. Теперь он обращался к нему на «ты» не только в тот момент, когда они уединялись, но и в короткие перерывы, в нейтральной обстановке, если рядом никого не было. В его голосе сквозь привычную сухость постепенно проступало усталое тепло. Он стал более терпеливым: если раньше Чхве мог оборвать на полуслове, то теперь просто слушал и позволял выговориться, даже если это не касалось службы. Нам Гю продолжал говорить «Вы», но в этом слове появилась уверенность, подпитанная его тайным статусом. Теперь это звучало как осознанный выбор, а не подчинение кодексу – уважение, за которым стояла глубокая, болезненная зависимость, медленно, по капле перераставшая во внутреннюю суррогатную привязанность. Они проводили вместе всё больше времени, несмотря на то, что оба не ставили даже на напускную романтику. Эти два человека всё чаще искали повода остаться в одной комнате – и находили его. Поздней осенью аттестационная комиссия собралась в штабе. Нам Гю был последним в списке, кого заслушивали в тот день. Когда он вышел из кабинета, расстегнув верхнюю пуговицу формы от внезапного облегчения, Су Бон покинул комнату приёма почти сразу за ним и теперь, оказавшись в коридоре, поравнялся с Юном и чуть замедлил шаг. — Поздравляю, лейтенант, - уголок его губ всё же дёрнулся вверх, хотя слова были произнесены без улыбки. - Нужно отметить. Предлагаю выпить вечером у меня. Нам Гю, уже полностью укоренившийся в их новой, сложной динамике и чувствуя себя безнаказанным, позволил себе лёгкую усмешку, глядя снизу вверх. Изломанная гордость подсказала ему, что эта аттестация – их общая победа, и он решился на полупокровительственный тон: — Вы приглашаете меня на свидание, капитан Чхве? На этот раз Су Бон действительно улыбнулся – играючи, но мягко, возвращая контроль над разговором, и ответил, чуть склонив голову: — Я всего лишь зову тебя выпить. Не обольщайся. Их перепалка фразами была лёгкой, почти привычной, – и вместе с тем в ней слышалось то новое, личное, что прочно связало их за последние месяцы. Зарождающаяся игра в близость начала пускать корни. Вечером они сидели в его кабинете. Су Бон достал из шкафчика бутылку, разлил по стаканам. Он рассказывал о том, как сам когда-то был младшим лейтенантом, – вспоминал свои первые учения, нелепые ошибки, командира, который гонял его похлеще, чем он сам теперь гоняет взвод, – и в его словах проскальзывала усталая ирония. Нам Гю слушал, подперев голову рукой, и ловил себя на том, что улыбается чаще обычного. Он узнавал капитана с новой стороны: не как сурового наставника, а как человека, который прожил в этих стенах долгие годы и всё ещё мог говорить о них без злобы. В ответ он рассказывал о себе – о гражданской жизни, о военном училище, – тщательно и осторожно обходя любые упоминания Сэ Ми. Атмосфера была спокойной; они шутили, иногда перебрасывались колкостями, и в этой комнате с бледными стенами вдруг стало почти уютно. Именно тогда Нам Гю окончательно проиграл всю эту внутреннюю войну: пародия на влюбленность, взрощенная из необходимости оправдать собственное подчинение, укоренилась в нем окончательно. Со временем динамика изменилась еще сильнее. Су Бон начал проявлять скупую мягкость, и Нам Гю, сам того не замечая, начал на неё охотиться. Он злился на себя за эту жадность, но каждый раз, когда капитан выделял его среди других – коротким кивком или неумелым, жëстким прикосновением к макушке при похвале – внутри разливалось ядовитое чувство превосходства. Юн внушил себе, что он особенный. Что он единственный, кто видит капитана настоящим. Эта иллюзия быстро превратилась в манию. Нам Гю, продолжая презирать себя за это, стал невольно отслеживать каждый шаг Су Бона. На плацу, на общих совещаниях он ловил себя на том, что пристально наблюдает, как капитан разговаривает с другими младшими офицерами. Но со временем его внимание зацепилось за конкретную фигуру: лейтенант Пак, его сослуживец, стал мелькать рядом с Су Боном слишком часто. То они вместе шли через плац после утреннего развода, то Пак сопровождал капитана при проверке складов, то подолгу задерживался у него в кабинете, сдавая отчёты. Нам Гю отчаянно, до болезненной дрожи надеялся, что он у капитана один такой – выделенный из серой массы, а присутствие Пака разрушало эту хрупкую монополию, заставляя чувствовать себя обычной, заменяемой вещью. Перед самым отъездом Су Бона на четырëхнедельные учения эта скрытая ревность нашла себе выход. В тот вечер они сидели на диване в кабинете; капитан выглядел измотанным бесконечной бумажной волокитой перед полигоном, а Нам Гю устроился чуть поодаль и буквально сверлил его взглядом, накапливая внутри недовольство. Чхве, заметив это тяжёлое молчание, потёр переносицу и без всяких предисловий, бросил: — У тебя лицо такое, будто ты думаешь, как подать рапорт на увольнение. Пересядь ближе и выкладывай, что надумал, пока у меня есть полчаса. Нам Гю пододвинулся, как приказали, но напряжение в его теле никуда не делось. Сжав кулаки, он глухо, стараясь контролировать дыхание, произнёс: — Я думал, вы одиноки здесь, капитан. Что вам ни до кого нет дела. А вы, как я посмотрю, неплохо общаетесь и с другими младшими офицерами. Лейтенант Пак теперь ходит за вами тенью. Я думал, то, что между нами, делает меня особенным для вас. А получается, Паку вы улыбаетесь на плацу точно так же. Су Бон выслушал, даже не шелохнувшись, но его брови нахмурились. Он повернулся корпусом к Нам Гю, сокращая расстояние, и веско, чеканя каждое слово, начал: — Я не давал тебе повода сомневаться в себе. То, что у меня есть дела с другими офицерами, не отменяет того, что происходит между нами. Но и вести себя так, будто ты один имеешь право стоять рядом со мной, я тебе не разрешал. Нам Гю почувствовал, как к горлу подступает раздражение далеко не на себя, смешанное со старым, глубинным страхом. Он посмотрел Су Бону прямо в глаза и с горечью процедил: — Вы жестоки со мной. Заставляете чувствовать себя так, а затем просто напоминаете о границах. Вместо ответа Су Бон резко подался вперёд. Дистанция исчезла. Он приблизился настолько вплотную, что Нам Гю почувствовал жар его кожи. Капитан буквально дышал ему в губы, обдавая запахом горького кофе. Лейтенант внутренне обомлел: этот напор всё ещё пугал его, заставляя сердце панически биться о рёбра. Но теперь, после стольких месяцев деформированной привязанности, к страху примешалось поразительное чувство – глубоко в животе сладко защекотало от острого, невыносимого предвкушения. Эта выросшая любовь требовала подтверждения. Неужели прямо сейчас капитан прикоснётся к его губам просто так? Без условий сделки, впервые поддавшись личному порыву? Су Бон видел эту бурю в его глазах. Он лениво скользнул взглядом по лицу Юна, задерживаясь на подрагивающих ресницах. Нам Гю, не выдержав этого давящего ожидания, судорожно вздохнул и закрыл глаза, подставляя лицо, полностью готовый к поцелую. Но его не последовало. Су Бон просто замер в миллиметре от его губ, откровенно дразня Нам Гю, наслаждаясь его беззащитностью и тем, как легко он ему потакает. Капитан даже не коснулся пальцами. Он лишь тихо, едва уловимо хмыкнул, а затем медленно отстранился назад на спинку дивана, сохраняя холодную, торжествующую усмешку, явно понимая, что является хозяином положения. Нам Гю ощутил себя так, словно его ударили наотмашь, напомнив, кто он здесь на самом деле. Он открыл глаза, чувствуя себя абсолютно обезоруженным, растерянным и глубоко несчастным, но Су Бон больше не сказал ни слова. Они так и остались сидеть вдвоём на этом диване в полумраке кабинета, погрузившись в тяжёлое, но теперь уже общее молчание. Прошло какое-то время. Су Бона не было в части около месяца – он уезжал на учения, и его отсутствие ощущалось Нам Гю гораздо острее и болезненнее, чем он ожидал. Служба продолжалась, он хорошо справлялся с обязанностями сам, втянулся, принимал решения. Но внутри поселилась тупая, ноющая пустота, и он с ужасом понял, что скучает. Скучает по его запаху, по коротким взглядам, одобряющим его действия, по молчаливому, защищающему присутствию рядом. Без Су Бона его иллюзия особенности начала таять, возвращая прежнюю уязвимость, но вместе с тем очищая его чувства от покрова контракта. За эти четыре недели Нам Гю вдруг осознал, что его привязанность, изначально являвшаяся лишь щитом от ужаса, превратилась во что-то подлинное и глубокое. Одним вечером он стоял в своей комнате лицом к окну, прижимая трубку к уху. За стеклом темнел плац, горели прожекторы на вышках, и где-то в телефоне слышался голос Сэ Ми – живой, торопливый. Она рассказывала про свои занятия, планы на выходные. Нам Гю отвечал, не вникая, а сам думал о том, как странно устроена его жизнь теперь. Гражданская стала почти нереальной, далёким голосом из смартфона, который с каждым месяцем звучал всё тише. Он жил двойную жизнь, и эта трещина внутри становилась глубже, сколько бы он ни пытался её не замечать. Сэ Ми говорила о своём, а Нам Гю мысленно возвращался в те вечера, когда он, охваченный редким умиротворением, сидел в кабинете Су Бона. Туда, где занятый бумагами капитан иногда коротко усмехался, глядя на него, даря Юну забытое утешение. Нам Гю до мелочей помнил, как начальник, не глядя, протягивал ему половину своей булочки, предлагая разделить перекус; как задумчиво постукивал пальцами по столу – привычка, которую лейтенант заучил наизусть. И как однажды, после особенно тяжёлого дня, Чхве откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Они сидели так близко, что внутри у Нам Гю до ломоты в пальцах горело желание просто протянуть руку и коснуться его плеча. Эти мелочи всплывали одна за другой, и от них становилось и горько, и тепло одновременно. Он не знал, как назвать собственное чувство, но одно понимал с печальной ясностью: он не сможет вернуться к прежней жизни, когда у него появился тот, кто – при всей своей жёсткости и цинизме – заставлял чувствовать себя по-настоящему нужным. Из этой долгой тяжёлой адаптации наконец-то проросло настоящее, зрелое и осознанное чувство. В этот момент раздался стук в дверь. Парень вздрогнул и обернулся – трубка всё ещё была прижата к уху, смех Сэ Ми доносился откуда-то со стороны. — Лейтенант Юн? Голос за дверью казался уставшим, немного сиплым, но узнать его можно было из тысячи. Су Бон. Вернулся. Нам Гю, не дослушав Сэ Ми, выпалил в трубку: «Перезвоню» – и сбросил звонок без малейшего колебания. Он откинул телефон на кровать, развернулся и упёрся спиной в подоконник. Широкая, искренняя улыбка облегчения, которую он даже не пытался скрыть, растянула его губы. — Рад видеть вас, капитан Чхве. Дверь с лëгким скрипом открылась, и Су Бон переступил порог. Он был в полевой форме – не успел переодеться после дороги; под глазами залегли глубокие тени, на скулах проступала серая усталость, но взгляд оставался ясным и спокойным. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и этого затишья хватило, чтобы все четыре недели тревоги разом исчезли из мыслей. Су Бон сделал пару шагов к нему и остановился, не подходя вплотную. Короткая пауза – и он, неловко щуря глаза в полуулыбке, прямо и просто спросил: — Хочешь, да? И раскрыл руки для объятий. Нам Гю тут же прильнул к нему, не сдерживая эмоций. Смех его дрожал и срывался, в нём смешалось всё: месяц ожидания, запутанность их статуса, страх перед двойной жизнью, который на мгновение отпустил из своего капкана. Су Бон сжал Юна в объятиях, крепко, тяжело и надолго, уткнувшись подбородком в его макушку. Нам Гю словно чувствовал запах его пыльной, заветренной формы, – а под ним тот самый, неизменный кофе, ставший для него синонимом безопасности. Для обоих это было совершенно в новинку: до этого момента их тесный физический контакт всегда являлся частью негласной сделки, условий, обязательств, у которых существовали начало и безукоризненная причина. А теперь они стояли посреди комнаты, и это объятие стало первым, в котором сквозь искажения нездоровой психики пробилось чистое и взаимное желание просто быть друг у друга. ​Но капитан не умел дозировать тепло, которого сам был лишён годами. Хватка его крупных ладоней быстро превратилась в тугие тиски. Су Бон прижал Нам Гю к себе с какой-то слепой силой, словно стремился намертво впечатать его в себя и не дать сдвинуться ни на миллиметр. Юн ощутил, как металлическая пряжка портупеи больно въелась в живот, а в груди стало тесно от банальной нехватки воздуха. ​Он попытался было двинуть плечом, чисто инстинктивно надеясь вернуть хотя бы пару сантиметров пространства, но Чхве даже бровью не повёл. Эта внезапная лавина безудержной тяги подминала под себя ничуть не меньше, чем прежняя хладнокровность. ​— Капитан... пустите, - сипло попробовал Нам Гю, упираясь ладонями в жесткую ткань кителя. ​Су Бон в ответ лишь сильнее сцепил пальцы за чужой спиной, стискивая рёбра до глухого стука в висках, и зарылся лицом в изгиб шеи лейтенанта, рвано улавливая чужой запах. От такой отчаянной, удушающей близости Нам Гю внезапно прошибло осознанием: вот оно. То грубое, эгоистичное, но стопроцентно осязаемое внимание, в котором он так отчаянно нуждался всë это время. Ему больше не хотелось бороться за личные границы. Поддавшись томительному чувству защищённости, он обмяк и сам сильнее уткнулся лбом в жесткое плечо Чхве, полностью отдавая себя во власть чужих рук. Ладони, секунду назад искавшие дистанцию, теперь судорожно вцепились в чужую форму, словно Чхве был самым родным и дорогим человеком, которого он до смерти боялся потерять. ​Капитан почувствовал эту окончательную уступчивость. Он чуть ослабил хватку, позволяя лейтенанту перевести дух, но рук с его поясницы не убрал. Отстранившись всего на полшага, Су Бон заставил Нам Гю поднять голову. ​Они стояли в полумраке комнаты. Капитан пристально, сверху вниз, вглядывался в его лицо, подмечая и дрожащие ресницы, и то, как у парня лихорадочно заалели щёки от стыда за собственную слабость. На губах Су Бона проступила его привычная усмешка – сытая, торжествующая, однако теперь лишённая прежней ледяной злости. Он мягко, но крепко взял Нам Гю за подбородок, фиксируя взгляд. ​— Вот так, - обволакивающим прокуренным голосом произнёс Су Бон. В характерной хрипоте послышалось пугающее, хозяйское удовлетворение. - Привыкай, лейтенант Юн Нам Гю. Здесь по-другому не выживают. Чхве не стал дожидаться ответа. Он сократил последние миллиметры между ними, уверенно забирая то, что и так принадлежало ему по праву этих длительных месяцев. Чужие губы, требовательные и горячие, жестко прошлись по губам Нам Гю, заставляя его беспомощно приоткрыть рот. На секунду сознание лейтенанта затопила чистая паника, но на смену ей сразу же пришел глубокий, жаждущий ласки толчок где-то в груди. Нам Гю ошеломленно подался навстречу. Он скомкал ткань на плечах капитана, теряя остатки контроля над собой. Су Бон отозвался на это движение грудным довольным звуком и углубил поцелуй, полностью затапливая парня своим вкусом и ставя в их затянувшейся игре осязаемую и окончательную точку.