Реквием

      Иногда, в самой дальней зале величественного Заполярного Дворца, там, где раньше устраивали званые вечера, где звучал смех некогда счастливых людей можно услышать мелодию расстроенного рояля. Та, словно скорбный плач матери над могилой первенца, рушит загробную тишину брошенного и забытого места. Там больше нет места жизни, там лёд давно покрыл стены, превратив это место в стылый склеп похороненных чувств.       Панталоне брел по длинному мерзлому коридору, вслушиваясь в этот «плач» покинутого инструмента. Ему часто слышалась эта мелодия: она будила его среди ночи, отвлекала от работы поздними вечерами, а после сопровождала его в тревожных мыслях. И трогала душу она отнюдь не романтически. Тоска поселилась в его голове и сердце на многие десятилетия вместе с этой музыкой остаточных воспоминаний.       Сегодня он снова проснулся вместе с отдалённой мелодией. Он знал её наизусть. Он наслаждался ей в далёком прошлом, но ныне в нем были лишь одно желание – заглушить сломанный инструмент.       Каждый осторожный шаг – добровольный удар в ноющее сердце. А ведь раньше он думал, что очерствел, что его не тронет этот траурный мотив. Но он тронул. Поэтому он шёл вперёд, ближе к своей боли и горестной ностальгии.       Мелодия приближалась, она била по ушам знакомыми созвучиями, которые Панталоне мог бы исполнить и сам, если бы захотел. Но он не хотел. Он не прикасался к роялю много лет и давно уже разучился играть. Если бы сейчас ему дали возможность дотронуться до гладких клавиш, вложить в эти прикосновения все свои скомканные временем чувства, выплеснуть их – он бы отказался. Потому что выплеснуть их – значит отпустить и после опустеть.       В зале было темно, только тусклый свет луны из обледенелых окон падал на замерший под холодными лучами рояль. Музыка лилась по залу, заполняя его и вызывая дрожь в груди невольного слушателя. Она медленно дробила уставше сердце, аккуратно ударяя, чтобы ровно расколоть и забрать себе половину. Проблема была в том, что от сердца Панталоне давно осталась лишь эта самая половина и больше он отдать уже не мог.       Пианист медленно поднял голову от старой клавиатуры на застывшего в дверях гостя. Его тонкие бесцветные губы тронула такая же бесцветная улыбка, но по глазам, скрытым «птичьей» маской, нельзя было понять искренняя она или такая же лживая, как и её владелец. У Панталоне от этой улыбки по спине пробежали холодные мурашки, и он плотнее запахнул халат поверх дорогой пижамы, в которых он и спустился сюда, пытаясь застать исполнителя лично. Он застал. Но почему-то резко перехотел отрывать нарушителю его спокойствия пальцы и разбивать несчастный рояль в приступе гнева. Напротив, его в момент покинули все силы, в голове не осталось ни одной крохотной мысли, а пальцы начало невольно потряхивать. Его пустоту неожиданно наполнила тревога.       Он медленно вышел из тени арки, приближаясь к несчастному инструменту. Пианист не сбился, напротив, он начал играть интенсивнее, глубже вдавливая многострадальные клавиши, заставляя рояль извергать из себя предсмертный крик. Это звучало действительно помпезно и эффектно. Но клавиши вблизи скрипели от нажатий, гладкая крышка инструмента покрылась пылью, а струны внутри заржавели. Рояль повторил судьбу места, где простоял всю свою насыщенную балами жизнь – он умер вслед за залом, вслед за гостями, вслед за праздничной музыкой, вслед за разбитой душой Царицы.       Неожиданно инструмент замолк, оборвав длинную финальную ноту, которую сам Панталоне всегда брал с глубоким чувством.       – Я ждал, что ты придешь. – Пианист повернулся к нему всем корпусом, мерзко скрипнув заржавевшим стулом. У Панталоне свело зубы. – Тебе нравится?       Голос Омеги был слишком громким для этого мёртвого места, он нарушал покой уснувших здесь сотни лет назад душ, убаюканных предсмертной мелодией. Панталоне где-то глубоко в душе ненавидел его за это. Он просто его ненавидел.       – Зачем ты это делаешь? – Но он никогда не скажет ему об этом, потому что не может. Как он может сказать подобные слова существу с этим лицом?       Он устало посмотрел на сегмент, пытаясь рассмотреть в его скрытых маской чертах что-то новое, что-то человеческое.       – Я хочу тебя порадовать. – Он по-птичьи наклонил голову к плечу и голубые пряди красиво заиграли в таком же голубом свете. Он снова начал наигрывать тот же безжизненный мотив. Играл его без эмоций, без жизни и души, потому что не мог, он не умел и все его попытки понять какого это были тщетны. Он просто играл заученную до дыр мелодию. Играл, не глядя на черно-белые стертые клавиши; перед ним стоял цветной Панталоне и он был важнее всего в этом зале и в этом мире.       Но Панталоне рад не был. Он чувствовал, как пальцы немеют, как на шее выступает холодный пот. Ему было физически тяжело слышать этот стук и скрип клавиш, это звуковое осквернение его памяти.       – Прекрати. – Он приказал ослабшим голосом, который раньше его не подводил.       С лица Омеги сползла улыбка, но играть он не перестал. Мелодия замедлилась, превратилась в смазанный клубок из неживых нот, окутавший этот ледяной склеп.       – Я сказал прекрати! – Панталоне ударил голой ладонью по гладкой поверхности рояля, стерев столетнюю пыль.       – Почему тебе не нравится? Чем я хуже него? – Омега обиженно поджал губы, словно его эти действительно задело. Он уже почти не нажимал на клавиши, играя длинную композицию неровными обрывками, как сломанный механический станок, который больше не может качественно исполнять свою работу.       Панталоне выпрямился, смотря на сегмент сверху вниз. В его взгляде читалось отвращение, которое он раньше никогда в открытую не демонстрировал. Ему было больно, невозможно больно от чужой глупости, от непонимания таких простых истин. Он развернулся на каблуках, быстрым шагом, почти бегом, уходя от застывшего Омеги. Тот непонимающе проводил его взглядом, не прекращая перебирать пальцами заученные аккорды. Панталоне замер в высоких дверях, не поворачиваясь и смотря строго перед собой в черноту мерзлого коридора.       – Воскрешая мёртвое, ты создаёшь лишь чучело.       Он вышел, возвратившись в живой мир повседневных забот, оставив этот ледяной гроб собственных воспоминаний.       За его спиной громко хлопнула крышка рояля.       Реквием больше никогда не играл.