Fais toujours de ton mieux meme si personne ne regade

      Раза два в неделю, в любой день и в любое время суток у Куникиды звонит телефон.       Так уж вышло, что никакого общего чата в агенстве не водилось, поэтому сотрудники общались во время работы преимущественно звонками, изредко — сообщениями.       У Куникиды, как у ответственного члена организации, вынужденно сталкивающиейся с угрозами или похищениями, все коллеги стояли без безвучного режима. И пусть в агенстве не было принято звонить и срочно всех поднимать глубокой ночью, перестраховаться было важно.       У Куникиды в целом было много запасных планов. В его тетради были записаны методы действий для всевозможных ситуациях. Горький опыт с Ацуши вынудил паранойю Куникиды поднять голову и в результате, в конце тетради, появилось около десять страниц расписанных планов на любое возможное бедствие и похищение каждого сотрудника в частности. Была даже карта здания, срисованная непосредственно с плана эвакуации. В общем, Куникида был готов ко всему. Даже если всë это окажется бесполезным на практике, то имея хотя бы основу, можно было легко их корректировать, убирать или добавлять пункты. Не зря же, в самом деле, Куникида работает детективом — мышление у него гибкое.       И всë же, несмотря на все планы, была одна неразрешанная проблема. Проблема ходила в бинтах, улыбалась бездушно, а глаза еë были безжизнены.       Дазаю Осаму будто по природе было предначертано рушить любой намек на порядок, что Куникида тщательно выстраивал. Все протоколы безопасности, методы отступления и любые планы Б, Д, Г и дальше по алфовиту, Дазай играючи обходил. Находил, будто лучшая собака-ищейка, трещины и недачеты и ловко бил туда, заставляя всë рухнуть как карточный домик. Хуже того, Куникида предполагал, что Дазай делает это не специально, будто инстиктивно, как всякий минус в уравнении меняет все правила верного решения.       Именно поэтому, когда в четыре часа утра у Куникиды звонит телефон, это не становится апакалиптисом. Поэтому все возможные ситуации отходят на задний план перед, почти, бытовухой.       Так уж случилось, что своим телефон Дазай пользовался редко. Реже, чем Фукудзава, Рампо и даже Ацуши. Дазай будто телефону и обучен не был, отчего разбиралася почти на ходу. Иначе Куникида обьяснить не мог, почему беря трубку на незнакомый номер, вместо рекламы или другой дурацкой причине звонить в четыре утра, он слышит нервный голос какой-то молодой девушки, которая быстро обьясняет куда надо ехать за Дазаем и что случилось.       Дазай Осаму выучил его номер телефона и это стало настоящим проклятьем Куникиды.       Два раза в неделю — а иногда и чаще — Куникиде Доппо звонили в любое время суток. Звонили разные люди, связанные лишь тем, что им срочно необходимо дозвониться до некоего "Куникиды-куна", чьи цифры Дазай продиктовал перед тем, как отключиться.       Куникиде звонили многие: девушки, которые проводили с Дазаем ночь, бармены, в чьих барах Дазай уже час не придает признаков жизни. Звонили из полиции, скорой, береговой охраны.       И каждый раз Куникида вставал и выезжал на быстро сказаный адрес.       Он находил Дазая в переулках, в речках и канавах, вытаскивал его из шумных баров и клубов, забирал из больниц и полицейских участков.       Дазай звонил сам редко. Зачастую, он был уже не в себе, когда уставший и не выспавшийся Куникида прибывал на место, чтобы забрать нерадивого напарника в общежитие. Куникиду вызывали, наверное, чаще скорой. Дошло до того абсурда, что в паре баров, где Дазай часто появлялся, Куникиде звонили пять разных людей, но абсолютно точно знавших кто он и кого ему нужно забрать.       Дазай Осаму был самоубийцей и умудрялся встречать на удивление много неравнодушных, что не оставляли его догнивать где-то у мусорных баков, а любезно набирали на старых таксафонах его, Куникиды, номер.       В конечном счете, пришлось даже вводить несколько отдельных планов на происшествия связанные только с Дазаем. Куникиде приходилось, как губке, впитывать знания, которые ему точно были не нужны. Легальные и нелегальные бары; где можно сократить быстро расстояние; трущебы и наркопритоны, куда суваться в последнюю очередь, — Дазай, к счастью Куникиды, наркоманом всë же не был — но надо; реки, где Дазай чаще топился; статистику, в каких парках и на каких в деревьях в частности, ему хотелось повеситься; где дешево взять такси; где молчать, а где много говорить, чтобы не привлекать внимания; что делать во время передозов; как спасать от утопления — это лишь малая часть того, что Куникида умудрился выучить всего за пол годы с начала этой нездаровой проверки эффективности выполния самой грязной работы детективов.       Пришлось собрать отдельную сумку с запасными вещами для Дазая — он был худее, но примерно одного с Куникидой роста — потому что иногда приходилось находить его всего не то в крови, не то в рвоте, кутать в толстовки и кофты, после переохлождения в воде.       Куникида научился штопать раны от пуль, ловко лазить по деревьям и водоканалам, договориваться с людьми разных уровний и слоëв общества.       Потому что спустя пару дней всë повторится снова. Потому что кто-то из прохожих, куртизанка или бармен неприменно позвонят с просьбой забрать Дазая.       Иногда все заканчивалось мирно. Иногда Дазай находился трезвый, более-менее целый и не умирающий. Иногда достаточно было подъехать с залогом в полицию, чтобы забрать оттуда Дазая с разбитым носом.       На третий месяц Куникида перестал ругаться и отчитывать. На третий месяц Куникида перестал вестись на оправдания и просто принял факт желания Дазая убиться и сделать это самым тупым образом. На третий месяц Куникида научился не спрашивать, что Дазай делал в трущебах и от кого схватил пули. На третий месяц Куникида выезжает в четыре утра с пачкой бинтов и пакетом теплой одежды, потому что Дазай снова решил поиграть в водолаза.       Однажды звонит ему вовсе не рандомный человек. Однажды на другом конце провода раздается хриплый голос одного из исполнителей Портовлй Мафии, просящий подъехать.       Даже если Куникида и подозревал, что это ловушка, на пятый месяц он уже давно не задавал вопросов.       Накахара Чуя встречает его в подъезде в час ночи, вручает пьяное отрубившиеся тело Дазая, а после накидывает плащ — Куникиде очень хочется не думать, что в нëм кого-то убивали — и вываливается следом во двор. А после поджигает сигарету и предлагает вызвает такси, поскольку: — Я всë же сам его споил. Будет справедливо, если оплачу.       И чтобы это не значило, Куникида соглашается.       Это, наверное, со стороны выглядяло ужасно комично. Низкорослый Накахара, молча курящий тонкую сигарету и Куникида, почти обнимающий Дазая, поскольку иначе его было не удержать.       Возможно, сегодня день откровений, потому что неожиданно Чуя рушит тишину почти доброй насмешкой: — Удивительно, как быстро у тебя это вышло. Так близко к нему подобраться. Я думал, что он, вас, детективов, ни во что не ставит — говорит пьяно, странно, но старательно, пытаясь донести мысль, рожденую в затуманненой голове — Впрочем я рад, что у него есть на кого положиться у вас. Приглядывай за ним, хорошо? Он придурок, но всё же не хочется, чтобы так глупо сдох.       И больше ничего не говорит. Только в глазах остатки чего-то живого блестят под светом уличного фонаря.       Что Накахару Чую и Дазая связывает, Куникида на следующее утро не спрашивает. Мало ли, какие там в мафии связи были.       На третью встречу почему-то трезвый Чуя, вместе с пьяным Дазаем, даже листок с набором цифр и на недоуменный взгляд мягко поясняет: — Если когда-то не сможешь вытащить его, то позвони. Я помогу.       Так в телефоне Куникиды селится бомба замедленного действия — номер мафиози, подписанный как "план Б". И пусть это должно скорее тревожить, Куникида почему-то чувствует успокоение от мысли, что он не один.       Иногда, конечно, все мирно не заканчивается. Иногда Куникиде звонят с Центрольной Больницы Йокохамы и просят явиться на опознание попавшего к ним мужчины, в телефне которого номер Куникиды на быстрои наборе.       Такие дни Куникида ненавидит больше всего. Потому что сколько бы он не приезжал, сколько бы не помогал, вытаскивал и выхаживал, Дазай нисколички не чинился от этого, оставаясь сломанным, оставаясь больным.       Потому что шутки Дазая вдруг переставали быть шутками, а становились пугающей реальностью Куникиды.

(Потому что Куникида боится, что однажды его попросят опознать тело, а не живого человека)

             Центральную Больницу Йокохамы Куникида ненавидит тоже. Запах антисептиков, кипельно-белые коридоры, медсестер и врачей, которые смотрят на его бледное лицо и уверяют, что Дазай выживет. Что передозировка — основной диагноз, который здесь Дазаю ставят — это страшно, но больше не смертельно. Что Дазаю уже всë, что можно промыли и вымали.       Однажды Куникиде объясняли, что такое кома. Сукин сын Дазай очнулся спустя три часа после того разговора, когда Куникида уже почти смирился.       Дазай Осаму, отчаяно желая умереть, случайно вытянул счастливый лотерейный билет и получил бессмертие в награду.       Куникида получил только испорченные нервы и первую седину в свои двадцать пять.       Иногда, сидя в приемном покое, и ожидая вердикта врачей, Куникида разгребал документы по работе, потому что несмотря на то, что бедняга Ацуши работал в такие дни за троих, скидывать на него всë было бы престурлением. Потому что спустя шесть месяцев приемный покой тоже стал Куникиде привычен, хоть всë ещë вызывал жгучую ненависть непонятно на что.       Когда Куникида сдавал экзамены для получение педагогического образования, а после получил пару примеров на практике уже как детектив, он выучил, что человек — существо адаптивное. В последнее время Куникида рисковал выиграть первое место в гонке по приспособленности к самым ужасным, страшным и отвратительным ситуациям в своей жизни. Потому что спустя шесть месяцев Куникида выучил, что передоз можно получить от всего. Что от Дазая следовало прятать не столько колюще-режущие, сколько любые виды лекарств, а выдавать строго по списку, желательно под личным наблюдением.       Иногда, когда придурок Дазай открывал глаза, Куникиде хотелось кричать. Хотелось, наконец спросить, какого черта он делает со своей и, его, Куникиды жизнью. Хотелось попросить перестать. Хотелось попросить, чтобы Дазай больше никому номер Куникиды не давал, чтобы не звонили ему в любое время суток с просьбой забрать тело. Хотелось попросить, чтобы Дазай хоть Ацуши пожалел: тот итак каждый раз выглядывает из комнаты, потому что слышит как Куникида уходит, итак выслушивает о методах самоубийства каждый день.       Ацуши ещë ребенок, отчаянно влюбленный в родительскую фигуру Дазая, потому что ничего другого у него просто нет. Даже если Дазай — плохой родитель. Потому что хорошие родители не спрашивают у детей, как лучше себя убить.       Но Куникида останавливался. С его губ так и не слетали эти просьбы. Вопросы не звучали вслух. Потому что Куникида знал: если Дазай перестанет звонить ему, то так и останется там — в барах, в забытых переулках, в чужих квартирах и полицейских участках. Потому что, зная Дазая, он так и остнется гнить там душой и телом. Весь в дырах от пуль, с воспаленными легкими после рек, с ободком синяков от удушья на горле и старых бинтах, потому что новые никто ему не пренесет.       Куникида бы хотел помочь больше. Хотел бы взять Дазая за шкирку и принудить ходить к психиатрам, пить таблетки от плохих мыслей и выбираться куда-то не в бары и чужие постели. Но, конечно, это невозможно. Потому что пока Дазай не захочет помочь сам себе, Куникида бессилен.       И поэтому, когда телефон звонит в четыре утра, Куникида достаëт пальто, сумку одежды, с бинтами и средствами на все случаи жизни.       Возможно, Куникида слишком наивный. Возможно, следовало бросить всë это, когда результов не было уже три месяца.       Но Куникида отчаянно хочет верить, ведь ничего кроме надежды не остаëтся.       Куникиде отчаянно хочется верить, что когда-нибудь Дазай захочет жить.