Душа навылет

Пролог: Два пробуждения 1. Последняя смена Смена должна была закончиться в восемь утра, но в семь сорок пять привезли двоих с трассы. Елена даже не вздохнула — просто сняла испачканный халат, бросила в корзину для стирки и натянула свежий. Руки двигались сами: завязки, ворот, карманы. Тело помнило этот ритуал лучше, чем собственное имя. — Соболева, ты с ума сошла? — Оксана, медсестра из приёмного, поймала её за локоть у ординаторской. — У тебя переработка уже шестнадцать часов. Шест-над-цать. Ты хоть ела? — Кофе считается? — Не считается. Ты бледная, как твой пациент. Сядь, я Гиральдычу скажу, что ты ушла. — Какому Гиральдычу? — Ну этому, из третьей хирургии. С усами. Вечно орёт, что мы все безрукие. Елена слабо улыбнулась. В голове действительно шумело — лёгкий, пока ещё терпимый звон, как после концерта, на который она никогда не ходила, потому что не было времени. Она провела ладонью по лицу. Веки казались наждачной бумагой. — Там перелом голени и внутреннее, — сказала она. — Я быстро. Только посмотрю и уйду. Оксана посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом — взглядом человека, который работает в медицине достаточно, чтобы понимать разницу между «устала» и «сейчас упадёт». — Лен. Позвони Алексею. Пусть встретит. — Он на объекте. У него сдача проекта. — Тогда такси. — Метро быстрее. — Лена. — Оксан, всё. Я правда в порядке. Она не была в порядке. Она не была в порядке уже месяца три — с тех пор как интернатура вошла в финальную фазу, а заведующий отделением открыл для себя волшебную формулу «девочки, вы же будущие врачи, вы должны понимать». Она понимала. Она много чего понимала: что давление скачет, что пульс нитевидный по утрам, что тремор рук — это не от кофе, вернее, не только от него. Но понимание — не действие. Действие требовало сил, а силы уходили на понимание. В коридоре пахло хлоркой и чуть сладковатым — лекарствами. Этот запах въелся в её волосы, в кожу, в подкладку сумки. Иногда ей казалось, что она сама пахнет больницей — и Алексей, обнимая её, вдыхает не духи, а антисептик. Алексей. Она всё-таки набрала его, уже стоя в раздевалке, прислонившись плечом к холодному шкафчику. — Лен? — Его голос был мягким, чуть встревоженным. Он всегда угадывал её звонки по первому гудку. — Ты ещё на смене? — Уже ухожу. Почти. Хотела услышать тебя. В трубке что-то зашуршало — кажется, чертежи. Алексей работал в архитектурном бюро и вечно таскал с собой рулоны бумаги, которые норовили развернуться не вовремя. — Я приеду, — сказал он. — Скажи только куда. — Не надо. Я на метро. Через сорок минут буду дома. — Лен. Ты еле говоришь. — Я в порядке, Алёш. Молчание. Она услышала, как он выдохнул — длинно, сдержанно. Он никогда не давил. Это было его главное качество: терпение, граничащее с подвигом. Терпение, с которым он ждал её с ночных смен, терпение, с которым слушал её сбивчивые рассказы о пациентах, терпение, с которым не спрашивал, почему она снова не спала. — Я люблю тебя, — сказал он. — Позвони, как доберёшься. — Люблю. Позвоню. И она действительно собиралась. Она даже представляла, как войдёт в квартиру, сбросит туфли, нальёт себе чаю и наберёт его номер. Будет слушать его голос и постепенно, слой за слоем, снимать с себя эту липкую больничную усталость. Но метро было быстрее. --- 2. Час пик Станция «Маяковская» в шесть вечера — это не место. Это состояние. Гул, толпа, запах нагретого железа и мокрой одежды. Люди текли сплошным потоком — одни вверх, другие вниз, и все куда-то спешили, прижимая к ушам телефоны, перехватывая сумки, толкаясь локтями. Елена встала у края платформы. Это не было бравадой. Просто там, у стены, было чуть свободнее, а ей нужно было за что-то держаться. Голова кружилась уже всерьёз — не мягко, как утром, а навязчиво, волнами. Перед глазами плыло. Она моргнула — не помогло. Ещё раз. Краски стали ярче, а потом — темнее, словно кто-то крутил ручку контрастности. «Давление, — подумала она отстранённо. — Упало. Надо присесть». Но присесть было некуда. Из тоннеля потянуло горячим воздухом — поезд приближался. Сначала гул, потом свет, потом лязг колёс по рельсам. Люди зашевелились, подтягиваясь ближе. Кто-то задел её плечом — она покачнулась. И мир ушёл из-под ног. Не как в кино — замедленно и красиво. Быстро. Безобразно. Просто пол перестал быть горизонтальным, а перед глазами всё залило слепящим белым светом прожекторов. Она не услышала криков — только страшный, всё поглощающий гул, который нарастал, нарастал, нарастал — И оборвался. Тишина. --- 3. Под корнями Запах появился раньше, чем звук. Кора. Сухая, нагретая солнцем, чуть потрескавшаяся кора. Под ней — влажная земля, прелая листва, что-то цветочное, сладкое, незнакомое. Так пахнет лето в лесу — не в городском парке, а в настоящем, густом лесу, где нет асфальта и скамеек. Елена не могла открыть глаза. Веки налились свинцом — знакомое чувство, она просыпалась так после суточных дежурств, когда тело отказывалось включаться без боя. Она заставила себя. Ресницы разлепились с трудом, и в глаза ударил свет — зелёный, пронизанный золотыми прожилками, пропущенный сквозь густую крону. Дерево. Огромное, старое, с узловатыми корнями, выпирающими из земли. Она сидела, привалившись спиной к его стволу. Прямо на траве. Шея затекла, спина онемела. «Черепно-мозговая, — автоматически подумала она. — Я упала. На платформе. Меня оттащили. Я в коме. Это галлюцинация». Она попыталась поднять руку к лицу — проверить зрачки, пульс, реакцию. Рука не слушалась. Не потому, что была парализована, — она двигалась, но двигалась неправильно, тяжело, с чужой инерцией. Елена опустила взгляд. Широкая ладонь. Короткие, грубо обрезанные ногти с траурной каймой грязи. Толстоватые пальцы, на которых не было ни маминого серебряного кольца, ни дешёвого пластикового, подаренного институтской подругой на день рождения. Она смотрела на эту ладонь и не узнавала её — совсем, совершенно, до тошноты. Пальцы сжались в кулак. По команде. По её команде. Но не её пальцы. Воздух кончился. Не в лёгких — в голове. Как будто весь кислород разом ушёл из крови, оставив взамен холодную, звенящую пустоту. Она опустила взгляд ниже. Плечи. Широкие, обтянутые грубой тканью — не больничная роба, не её блузка, а что-то бурое, домотканое, застёгнутое кривоватой деревянной пуговицей. Живот, которого у неё не было. Бёдра, которых у неё не было. Ноги в странных штанах, заправленных в сапоги — стоптанные, кожаные, пахнущие навозом и травой. И плоскость. Там, где должна быть грудь, — тёплая, мягкая мужская грудь, тяжело вздымающаяся от паники. Елена открыла рот и издала звук. Не крик — крик требовал воздуха, а воздуха не было. Получился сиплый, сдавленный выдох, который перешёл в низкий, чужой голос. Она зажала рот чужой ладонью. Почувствовала губами чужие пальцы. Почувствовала, как по чужой щеке катится слеза — горячая, быстрая, солёная. Это не галлюцинация. Это не сон. Это не кома. Она в чужом теле. Она... Трава зашуршала. Не ветер — шаги. Уверенные, хрустящие по сухой листве, не таящиеся. Совсем близко. Елена вздрогнула всем большим, чужим телом и вжалась спиной в кору. Из-за дерева, заслоняя солнце, на неё смотрел человек. Юноша. Высокий, светловолосый, в одежде получше её, но тоже явно не из этого... не из того мира. Он улыбался — мягко, немного грустно, словно вспоминал что-то дорогое. — Так можно всю жизнь проспать, — сказал он. Голос был молодым, но с какой-то спокойной, взрослой усталостью. — Я уже подумал — не проснёшься. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он стоял полубоком, и солнце золотило его волосы, стянутые в низкий хвост кожаным шнурком. На плече висела небольшая сумка — из неё торчал край ткани, что-то завёрнутое. — Я принёс пироги, — сказал он, чуть наклонив голову. — С яблоками. Ты вчера говорил, что хочешь. Томас? Томас. Имя повисло в воздухе — чужое, незнакомое, но адресованное ей. Он смотрел прямо на неё и называл её не её именем. И ждал ответа. А Елена сидела, привалившись спиной к старому дубу, и молчала — потому что всё, что она могла сказать, прозвучало бы голосом мертвеца. --- 4. Чужой свет В семистах годах и одном мире отсюда — или в сорока минутах езды от «Маяковской», если мерить картой, — в палате городской клинической больницы открыл глаза кто-то другой. Потолок был белым. Очень белым — не как облака, а как мел, как бумага, как стерильная пустота. Пахло резко и неприятно: спиртом, пластиком, чем-то химическим, чему Томас не знал названия. В носу защипало. Он попытался пошевелиться — и не смог. Что-то держало его за руку. Тёплое. Живое. Жених — вспыхнула в голове чужая мысль, неизвестно откуда взявшаяся. Жених. Он скосил глаза — медленно, преодолевая боль в висках. У кровати сидел мужчина. Светлые волосы, серые глаза, мягкая линия подбородка. Он держал его — её — за руку, осторожно, словно боялся сломать. — Ты очнулась, — сказал мужчина. Голос дрогнул. — Лена. Ты меня слышишь? Томас смотрел на него и не знал, что ответить. Он не знал этого человека. Не знал эту комнату. Не знал этот мир — с его жутким белым светом, с его гудящими коробками у стены, с его запахом, от которого хотелось зажать нос. Но этот человек смотрел на него так, как Киллиан смотрел когда-то — давно, в детстве, после истории со змеёй. С тем же невыносимым, тревожным, преданным ожиданием. С той же нежностью, которую не заслужил. И Томас, не зная почему, не отдёрнул руку. — Да, — сказал он чужим, женским голосом. — Я... слышу. И мир вокруг него начал медленно, неумолимо проступать — чужие стены, чужие лица, чужая жизнь, в которую он проснулся, как в ловушку.