О надеждах

      Знаете это подростковое чувство, где пару лет между людьми, ощущается как огромная пропасть, через которую ты не можешь переступить? Чувствовали ли вы ее когда-нибудь, что вы ощущали сами в тот период, помните ли все те моменты, когда думали – «вот, она посмотрела на меня! Она улыбнулась в мою сторону, отвечаю — это точно мне!». Так вот, когда тебе четырнадцать, а ей семнадцать, - это ощущается огромной пропастью. Ведь это не просто три года – это три года в школе, где старшие курят за гаражами, целуются на переменах и говорят о вещах, которые ты ещё не понимаешь в силу возраста. Три года, за которые она стала кем-то для кого-то или чего-то, а ты - еще никем. Просто младшая сестра одного из её друзей. Просто девочка, которую берут с собой, потому что она попросилась. Просто маленькая тень в большом худи от брата и кепке, что купила мама на рынке.       Все ваше взаимодействие происходит только в компании, когда старший брат берет тебя гулять с собой и просит, что бы ты не рассказывала родителям, что они там пили и в каком количестве. Тебе даже могут дать попробовать ту цветную дрянь в стеклянной бутылке, иногда дадут затянуться электронной сигаретой. А иногда даже сигареты, крепкие такие, обязательно с арбузной кнопкой, ведь так намного вкуснее и приятнее. Правда потом домой заходишь с паникой и думаешь - «заметят или нет? Почувствуют запах или нет?». Конечно, чаще всего вы обычно возвращаетесь затемно, когда родителе уже спят, а кошке по имени Багира уже лень вставать и орать на всю квартиру о том, как она проголодалась и хочет поесть мягкого, вонючего корма.       Завтра тебе собираться в шесть утра, чтобы успеть прийти к первому уроку, успеть позавтракать дома, ведь в школе всегда дают отвратительную на вкус пищу. Пока ты будешь пытаться поесть эту дрянь, под названием «манная каша» с целой кучей комочков, ты заметишь ту самую девушку. Ту самую, из-за которой постоянно не высыпаешься. Ту самую, из-за кого ты встаешь раньше обычного, чтобы красиво одеться, сделать легкий макияж. Та, что не уходит из твоей головы, обязательно «посмотрит» в твою сторону, обязательно «улыбнется именно тебе», ведь вы так давно «дружите».       На самом же деле дружбой никогда и не пахло. Ты просто сама все это придумала, все эти взгляды, улыбки, приветственные кивки в коридорах школы. Просто главное вовремя все это понять, и не выставлять себя полной дурой перед братом, одноклассниками и самой собой. Понять, что ты не особенная для нее, не та самая девочка и не первая любовь. Для нее ты всегда была просто знакомой из компании, которую зачем-то притащил один из вас, ведь его младшей сестренке «умной не по годам» стало скучно дома. Да, это определение «умная не по годам» преследует тебя постоянно, везде и всегда. Это твой вечный спутник, как вечный двигатель, как какой-нибудь вечный маятник на столе у профессора где-то в Великобритании. Тебе говорят ее постоянно, настолько часто, что сама начинаешь в это верить, хотя изначально просто саркастично хмыкала на это заявление. Ведь как это, подумаешь всю жизнь зависаешь в компании старшего брата, везде с его друзьями, которые «уважали» такую милую, маленькую девочку. Такую интересную и смешную младшую сестренку с серьезным лицом. Ты всегда была своей, в любой компании, в любом возрасте, везде своя. Да, везде и всегда, пока вы не переходите уже в состоявшуюся, тщательно подобранную компанию со своим кругом общения. Это тебе не обычные задроты в гаражах, на гнилых «девятках», с «крутой» музыкой на весь район. Это элита школы, со своими правилами, своими шутками и приколами, своими интересами и местами для гулянок.       Конечно, ты прекрасно знаешь, как именно ты выглядишь в глазах той самой, не теряешь надежды, что когда-нибудь все измениться, она поменяет мнение и вы будете всю жизнь вместе. Только вот твои розовые очки обязательно разобьются, чуть позже чем обычно, но ты примешь реальность какой бы она ни была. Да, ты не оставишь попыток заполучить хоть каплю внимания, хоть один взгляд или слово от нее, от той самой старшеклассницы.       Гермиона никогда не считала себя глупой, слишком влюбчивой или слишком наивной. Она знала, что такое любовь, знала, чем оно отличается от симпатии или ощущения «нравиться». Она все понимала, не была как ее собственные одноклассницы, не плыла от одного только взгляда или жеста. Она просто молча наблюдала, молча подмечала свои чувства при виде той самой, а главное молча понимала, чем это обернется для нее. Она всегда все понимала, всегда знала и всегда обычно молчала об этом. Но что поделать, когда ты не выбираешь в кого именно влюбиться…       Ту самую старшеклассницу зовут Беллатрикс, но все близкие ей люди зовут её Белла. Она носит чёрные рубашки, черные юбки, какие-нибудь модные кроссовки и сумки. У неё черные волосы - длинные, кудрявые, - и темно карие глаза. Фигура у нее уже по-женски округленная в нужных местах. И это первое, что все замечают. Второе - то, как она двигается. Медленно, плавно, будто у неё в запасе всё время мира.       Ты же не такая. Ты все еще угловатый подросток, ходишь в потертых джинсах, в кофтах на несколько размеров больше, в дранных кедах, ведь конверсы по-другому не носят. В твое хобби обязательно входит катание на скейте, ведь до школы так намного быстрее добираться, игра на гитаре, ведь как иначе, когда раньше была в компаниях парней намного старше тебя. Еще ты рисуешь, да. Обязательно. Ведь как иначе запечатлевать ту самую, как не на бумагу. Это ведь очень романтично, а фотографировать как-то не этично…Но славу богу, ты не таскаешь эту гитару постоянно, на скейте в школу не ездишь, ведь тебя отвозят родители, а рисуешь ты только дома домашку из художественной школы. Все эти атрибуты берешь с собой, только если есть смысл в этом.       

      

***

      Сегодня суббота. Мы идём на старую водонапорную башню. Она стоит на холме за городом, ржавая и огромная, и с неё видно всё: поля, реку, серые коробки домов. Я иду позади всех, потому что не знаю, куда себя деть. Рядом со мной идёт Лина — она тоже из старших, но не такая пугающая, как Беллатрикс. Она разговаривает со мной, но я не слышу. Я смотрю на Беллу.       Она впереди, она всегда идет впереди, как направляющая в компании. Как лидер, который знает чего хочет. Дорога идёт под уклон, и я качусь на скейтборде, объезжая трещины в асфальте. Ветер дует мне в спину, и каштановые волосы развеваются, как флаг. Я не смотрю по сторонам - просто скольжу, и кеды отталкиваются от асфальта каждые несколько метров. В одной руке у меня сигарета и дым тянется за мной, как шлейф духов.       Я смотрю на её спину. На то, как зип-кофта обтягивает плечи. На то, как джинсы сидят на бёдрах — низко, свободно. На то, как она наклоняется, когда смеется от очередной шутки Люциуса. Как идет под руку со своей сестрой Андромедой, как рядом идет моя ровесница – Нарцисса, тоже ее сестра. Я честно не завидую им, просто хочется идти рядом с ними и тоже смеяться от тупой шутки кого-нибудь из них. Мне в принципе ничего и не мешает это сделать, подкатить к Нарциссе, – все-таки мы в одном классе учимся – и завести разговор с кем-нибудь. Но мне банально стремно, что они посмотрят на меня слишком косо, слишком вызывающе раздражительно.       — Гермиона, не отставай! — кричит Макс.       Я ускоряю скольжение по асфальту. Белла оборачивается - быстро, на секунду, - и её почти черные глаза встречаются с моими. Она не улыбается. Просто смотрит. А потом отворачивается и идет дальше. Поэтому она лидер. Следит за тем, чтобы никто не пропал без предупреждения, она всегда знает сколько нас было в начале и сколько осталось в конце. Она как бы несет ответственность за всех нас что ли, не знаю. Наверное, поэтому она мне так быстро понравилась, тот самый человек, который всегда держит ситуацию под контролем.       

***

      Мы на башне. Это самое высокое место в округе, и ветер здесь дует так, что закладывает уши. Я стою у края и смотрю вниз. Бетонный пол крошится под ногами, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Я боюсь высоты. Но я никому не скажу, даже брату.       — Отойди от края, — раздаётся голос за спиной.       Я оборачиваюсь и вижу Беллу. Она стоит в двух шагах, засунув руки в карманы кофты, и смотрит на меня.       — Я просто смотрю.       — Смотреть можно и на шаг дальше. Там пол крошится.       Я отхожу. Она кивает и садится на бетонный блок, достаёт сигарету. Её пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, — ловко крутят зажигалку. Она прикуривает, затягивается и выдыхает дым в сторону.       — Тебя ведь Гермионой звать, верно? — спрашивает она.       — Да. – я отвечаю по-простому, смотрю в ее глаза и не вижу всего того, что так хотелось бы. Обычный взгляд, в котором нет искры, нет заинтересованности в человеке напротив, просто очередной знакомый.       — Сколько тебе лет? – достаточной ожидаемый вопрос от той, кто должен быть в курсе того, кто находиться в ее компании.       Я молчу. Она смотрит на меня, и её темные глаза в сумерках кажутся почти черными и без зрачка.       — Мне через две недели пятнадцать, — все-таки отвечаю я. — У вас тут... весело.              — Весело, — повторяет она и хмыкает. — Ну да. Весело.       Она тушит сигарету о подошву кеда и встаёт. Проходит мимо меня — близко, я чувствую запах её кофты: дым, мята и что-то ещё, тёплое. И когда она проходит, её рука на секунду касается моего плеча.       — Не стой у края, — говорит она тихо. — Я за тебя отвечаю.       Я замираю. Она отходит к остальным, а я стою и чувствую, как плечо горит от её пальцев. Она за меня отвечает. Она сказала это. Я прокручиваю фразу в голове снова и снова, пока она не теряет смысл. Достаю свою собственную пачку сигарет и прикуриваю, успокаиваюсь, чтобы пойти обратно к компании, ведь меня уже зовут к костру. Все-таки вечер уже, достаточно прохладно…       

***

      Мы уселись у костра, кто-то достал свою гитару и начал уничтожать саму суть слова «музыка». Он играет что-то медленное, и все замолкают, пытаясь услышать хоть один верный аккорд. Я сижу напротив и смотрю на Билла, и мне кажется, что если он продолжит издеваться над гитарой, то я просто спрыгну с этой самой башни. Остальные просто ждут, когда он закончит эту пытку, чтобы снова заговорить. И тут откуда ни возьмись, мой брат Макс, внезапно вспоминает, что я играю на гитаре. Какой же ужас, наверное, был написан на моем лице, когда он забирает гитару у Билла и гордо протягивает ее мне, со словами – играй Гермиона, дай нам почувствовать хоть немного нормальной игры.       Мои пальцы неуверенно начинают скользят по струнам — длинные, бледные, с голубыми жилками на запястьях. Гитара у него старенькая, с облупившимся лаком, и я держу её бережно, как живое существо. Иногда наклоняюсь к деке, и волосы падают вперёд, закрывая лицо. Тогда я не вижу её глаз. Только пряди, подсвеченные огнём.       Она выбирает самую известную песню в их стране. Что бы многие ее узнали и начали подпевать. Глаза бегают, но голос спокойный, руки уже не дрожат. Она не жалуется — она рассказывает, поет песню, попутно проигрывая сложные аккорды. И она слышит, как Белла подпевает. Это было достаточно неожиданно для всех в этой компании. Самое главное, что она сама не растерялась и продолжила более уверенную игру, попутно наблюдая, как многие узнают песню и поддерживают ее.       Я отвожу взгляд в костёр. Мне неловко. Я знаю, что это очень глупо. Мне четырнадцать, и у меня нет шансов. Она никогда не посмотрит на меня иначе. Она просто отвечает за меня, потому что я младшая. Потому что так принято.       После песни она подходит ко мне. Садится рядом на корточки и протягивает термос.       — Чай, — говорит она. — Ты дрожишь, пальцы наверняка замерзли.       Я беру термос. Наши пальцы соприкасаются, но я не обращаю внимания, ведь это ничего не значит. Делаю глоток — чай горячий, с имбирем и лимоном. Она сидит и смотрит на меня, и я не знаю, что сказать.       — Спасибо, — выдавливаю я.       — Пожалуйста, — она встаёт и уходит обратно на свое место напротив.       Я держу термос в руках и чувствую, как тепло разливается по телу. Или это от чая, или от того, что она заметила, что я дрожу, сейчас точно не разобрать.       

***

      Дома нас встречает мама. Она стоит в дверях кухни и смотрит на меня с тем выражением, которое я знаю наизусть.       — От тебя пахнет сигаретами.       Я молчу. Снимаю кеды, вешаю куртку. Она продолжает смотреть. Я прохожу мимо неё в свою комнату и закрываю дверь. Сажусь на кровать, достаю телефон и вижу сообщение в чате. Белла скинула фотку — костёр, гитара, чьи-то ноги в кедах на переднем плане. Она подписала: «Сегодня было хорошо».       Я ставлю сердечко. Она больше ничего не пишет. Я ложусь спать, и в голове всё ещё звучит её голос. Её пальцы на моем запястье. Её рука на моём плече. И ее запах до сих пор щекочет мой нос.

***

      Октябрь. Мы идём на старую мельницу. Это самое дальнее место, куда мы ходим, и дорога занимает час. Я опять плетусь в хвосте, потому что не выспалась и замёрзла. Белла идет впереди, но сегодня она чаще оборачивается. Я ловлю её взгляд — раз, другой, третий.       На полпути я спотыкаюсь. Просто корень дерева, который я не заметила. Я падаю вперёд, выставляю руки и обдираю ладони о гравий. Больно, но не смертельно. Я сажусь на землю и смотрю на кровь, которая начинает собираться на месте ободранной кожи.       Белла уже рядом. Я не заметила, как она подошла. Она останавливает мой скейт, садится на корточки и берёт мои руки в свои. Её пальцы холодные, но осторожные.       — Сильно? — спрашивает она.       — Нет, просто кожу ободрала, все нормально.       — Дай руку, посмотрю. – и я молча протягиваю ее.       Она достаёт из сумки бутылку воды и промывает мои ладони. Потом вытирает бумажным платком. Движения точные и бережные. Я смотрю на неё сверху вниз и вижу её макушку — черную, с пробором посередине. От неё пахнет дымом и мятой.       — Ты часто падаешь, — говорит она, не поднимая головы.       — Я не...       — Падаешь. Я видела. На башне споткнулась. На том пирсе — помнишь? — поскользнулась.       — Ты видела? — вырывается у меня.       Она поднимает голову. Её тёмно-карие глаза смотрят прямо в мои. Она молчит секунду, потом говорит:       — Конечно, я за тобой присматриваю. Ты ведь младшая.       Я не знаю, радоваться мне или плакать. Она присматривает за мной, потому что я младшая. Не потому, что я особенная. Не потому, что она хочет быть рядом. А потому что так надо.       — Спасибо, — говорю я и забираю руки.       Она встаёт и протягивает мне руку. Я берусь за неё, поднимаюсь. Мы стоим близко — я достаю ей до плеча, — и она смотрит на меня сверху вниз.       — Не отставай, — говорит она. — Я не хочу, чтобы ты потерялась.       И идет дальше. А я иду за скейтом, откатился на два метра и думаю: она не хочет, чтобы я потерялась. Может, это что-то значит. Может, не только ответственность. Может, я себе это придумываю. Но её пальцы всё ещё чувствуются на моих ладонях, и это самое настоящее, что у меня есть.       

***

      Ноябрь. Холодно так, что изо рта валит пар. Мы сидим в гараже у Макса — это наше зимнее убежище, потому что на улице долго не просидишь. Гараж старый, с проржавевшей крышей и горой запчастей у стены. Посередине стоит мангал, вокруг него — ящики и старый диван. Все в сборе. Билл, как всегда, с гитарой.              Белла сегодня молчаливее обычного. Не разговаривает, только иногда вставляет пустые фразы, и мелодия Билла звучит тревожно. Я сижу на диване, поджав ноги, и смотрю на неё. Она не смотрит на меня. Она вообще ни на кого не смотрит.       Макс и остальные обсуждают что-то, я не слушаю. Лина показывает мне мемы на телефоне, но я киваю невпопад. Потому что всё, что я вижу, — это Белла. Как она хмурится. Как её пальцы сжимают телефон. Как она курит, стряхивая пепел прямо на бетонный пол.       В какой-то момент она встаёт и выходит наружу. Я жду минуту. Потом другую. Она не возвращается. Я поднимаюсь и выхожу за ней.       Она стоит у стены гаража, прислонившись плечом к ржавой балке. В руке — сигарета, смотрит в небо — серое, низкое, ноябрьское.       — Ты чего? — спрашиваю я, подходя и жестом прося зажигалку, мне ее протягивают.       — Да ничего, просто душновато там.       Я встаю рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Она затягивается и выдыхает дым. Я делаю то же самое.       — У тебя ладони зажили? — спрашивает она.       — Да, почти.       — Покажи.       Я протягиваю руки. Она берёт их и осматривает. Её пальцы — холодные, тонкие — скользят по моим ладоням. Царапины уже затянулись, остались только розовые полоски.       — Очень хорошо, — говорит она и отпускает.       Мы молчим. Потом она говорит:       — Значит, сегодня ты сможешь сыграть на гитаре? А то у меня уже уши вянут, слушать дребедень Билла.       Я замираю на секунду и спокойно отвечаю:       — Могу, если Билл и другие не будут против.       Усмехнувшись, Белла отвечает:       — Поверь, не будут.       Я чувствую, как внутри всё замирает. Казалось бы, обычная просьба, обычное предложение, но как же оно поднимает настроение.       — Хорошо, — говорю я и отворачиваюсь, собираясь зайти внутрь.       — Подожди, — она хватает меня за запястье. — Я не закончила.       Я оборачиваюсь. Она смотрит на меня, и в её темных глазах — что-то, чего я не видела раньше.       — Давай песню «Покажи мне любовь», — говорит она. — От группы ТАТУ, она мне очень нравиться. Кукушка, конечно, тоже ничего, но мы уже ее пели. – Она дергает уголком губ, ее пухлые и красивые губы изгибаются в подобии улыбки.       Я молчу, будто припоминаю эту самую песню, - как будто не заслушала ее до дыр, - а потом соглашаюсь. Она отпускает моё запястье и тушит сигарету.       — Ладно, — говорит она. — Пошли внутрь, а то замёрзнешь.       Она идёт к двери, и я иду за ней. И впервые за много месяцев я чувствую, что, может быть, я не просто младшая сестра Макса. Может быть, я — что-то большее.       

***

      Декабрь. Снег. Мы на старой водонапорке в последний раз в этом году — слишком холодно, слишком ветрено. Нас мало: я, Белла, Лина, Макс, Билл и ещё пара человек. Все кутаются в шарфы и прыгают, чтобы согреться.       Белла стоит у края и смотрит на заснеженные поля. Мой скейт прислонён к ржавой опоре. Билл сегодня без гитары — слишком холодно играть, — но у Беллы с собой термос с чаем. Она протягивает его мне.       — Пей.       Я делаю глоток. Чай горячий, с лимоном и имбирем, как в прошлый раз. Я возвращаю термос, и она тоже пьет — из того же горлышка. Это ничего не значит, говорю я себе. Она просто делится. Но моё сердце колотится быстрее.       — Ты часто на меня смотришь, — говорит она, не оборачиваясь.       Я замираю, хочу что-нибудь ответить, но это предложение было слишком неожиданным.       — Я...       — Не оправдывайся, мне нравится. – Она сказала это с усмешкой, но не злой. Она поворачивается и ее карие глаза на фоне серого неба кажутся совсем черными.       — Ты хорошая, Гермиона, — говорит она. — Ты ещё маленькая, но ты хорошая.       — Я не маленькая.       — Маленькая. Но это не плохо.       Она подходит ближе и кладёт ладонь мне на плечо — тот самый жест, с которого всё началось.       — Подрастёшь — поговорим, — говорит она. — А пока я буду рядом. Если хочешь.       Я киваю, мне очень хочется в это верить, что все эти обещания, взгляды, касания – все это хоть что-то значат. Что как только я стану хоть немного старше, хоть немного повыше, поумнее, то меня сразу примут. Что все это не пустой звук, не пустое обещание и я правда могу нравиться такой девушке, как Беллатрикс.